Cadillac

𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𖦹.ᡣ𐭩˚𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃       Юнги не думал, что будет вспоминать тот день снова и снова. Он просто подвёз мальчишку — симпатичного, с запахом мандаринов и глазами, в которых отражалось всё солнце города. Да, сначала это была просто услуга. Потом — шутка. А потом… потом Юнги стал парковать свой старенький «Кадилак» возле танцевальной студии почти каждый вечер. Он ждал. Не навязывался. Не лез. Просто сидел в машине, слушал музыку, курил и иногда — просто иногда — наблюдал, как Чон Хосок выходит весь в поту, с растрёпанными кудрями и бутылкой воды в руке. — Эй, — как-то сказал он, когда Хосок подошёл к нему сам. — У тебя стиль танца такой, будто ты сам по себе саундтрек. — Ты что, подглядываешь? — прищурился омега, но на губах его блуждала усмешка. — Я эстет, — фыркнул Юнги. — И твой аромат сложно проигнорировать, малыш. С этого и началась их дружба. Дружба — в кавычках, без кавычек, с подвохом или без — никто из них тогда не знал. Они катались по ночному городу, Юнги ставил старую музыку, Хосок рассказывал про свои танцевальные мечты, про строгого отца и мягкого омегу-папу, который верил в него больше всех. Они могли молчать полчаса, просто слушая, как мотор рычит под пальцами Юнги. А потом — снова смеяться. И снова — неловкая тишина, когда взгляды задерживались чуть дольше, чем нужно. Однажды, на четвёртой или пятой такой встрече, Хосок заговорил о возрасте. — Тебе сколько? — Двадцать пять, — не моргнув, ответил Юнги. — А мне девятнадцать. Юнги чуть сжал руль. Он знал. Но слышать это вслух — было как щелчок. — Разве шесть лет — это приговор? — добавил он, не поворачивая головы. — Не знаю, — тихо ответил Хосок, и в его голосе было что-то... слишком серьёзное для его возраста. — Но мои родители бы убили меня, если бы узнали, с кем я катаюсь по ночам. — Ты уверен, что катаешься? А не устраиваешь свидания? Хосок хихикнул. — Ты флиртуешь со мной? — Я дышу тобой, мандаринка. Потом были недели — солнечные и дождливые. Они виделись почти каждый день. Юнги подвозил его, Хосок приносил кофе, который никогда не пил сам, потому что не мог пить горячее. Они спорили о музыке, о танцах, о фильмах. Юнги рассказывал, как учился жить один, как работал с шестнадцати, как впервые услышал хип-хоп в старой колонке у друга, и понял, что вот — родное. Хосок слушал. Иногда замирал от слов альфы. Иногда смущался. Но всё чаще — смотрел на него иначе. А потом… Хосок начал играть. Он приходил в машине в шортах и майке, пах мандарином и чем-то весенним. Иногда смеялся так звонко, что Юнги приходилось крепче сжимать руль. Иногда случайно дотрагивался до его руки. Иногда вздыхал слишком близко к его шее. Он держал Юнги в постоянном напряжении. Как будто знал, каково это — мучить альфу, но делал это нарочно. Однажды, ночью, после очередного "ничего особенного", Юнги сорвался. Они сидели в машине. Музыка играла тихо. За окном шёл дождь, капли стекали по лобовому стеклу, будто рисуя их двоих в каком-то альтернативном мире. — Слушай, — сказал Юнги вдруг, глядя прямо вперёд. — Я не из тех, кто будет годами намекать. Хосок замер. — Я альфа, и я чертовски долго держался. Но ты — черт тебя побери — издеваешься надо мной. Хосок сглотнул. — Я тебе нравлюсь. Я это вижу. И я тебе тоже, так? — спросил Юнги, всё ещё не глядя на него. — Или я слепой идиот? — Ты не идиот, — прошептал Хосок. — Тогда скажи. Или мы сейчас расходимся, или ты меня целуешь. А если целуешь — тогда мы встречаемся. Всё. Без игр. Без беготни. Тишина была оглушительной. Хосок дышал часто. Он не ожидал. Он и правда не думал, что Юнги — тот, кто будет ставить ультиматумы. Но… это был не гнев, не насилие. Это была искренность. Голая, как капля дождя на стекле. — Ну? Юнги повернулся к нему. В глазах — тревога. Он тоже боялся. Боялся отказа. Боялся испугать. Боялся, что перегнул. А потом — произошло. Хосок подался вперёд. Его губы коснулись губ Юнги мягко, как лепесток. Тепло, осторожно, будто он касался хрупкого. Как будто это был первый в жизни поцелуй, и он не хотел его сломать. Юнги не двинулся. Он только закрыл глаза. Омега пах мандарином и жарой. Его ладонь коснулась щеки Юнги. И тогда… тогда губы разомкнулись, и Хосок отстранился. — Прости, — прошептал он. — Что? — Мне страшно, — честно добавил Хосок. И прежде чем Юнги успел дотянуться до него, омега рванул ручку двери и выскочил из машины. — Хосок! — крикнул Юнги, но тот уже бежал под дождём. Сигарета в пальцах дрожала. Юнги долго сидел в машине, не двигаясь. Только музыка играла на заднем фоне, будто ничего не произошло. Только сердце стучало — глухо, громко, в горле. Он не знал, увидит ли его снова. Не знал, захочет ли Хосок продолжения. Не знал, был ли это поцелуй или прощание. Но знал одно: теперь в его жизни был омега, который умел делать даже поцелуй... слишком коротким, чтобы насытиться, и слишком долгим, чтобы забыть. 𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖