Cadillac

𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃𖦹.ᡣ𐭩˚𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖ Юнги считал себя терпеливым. В его жизни всё приходилось ждать: первые деньги, первый успех, первую машину. Но ожидание Чон Хосока превзошло всё. После того поцелуя — мягкого, прерывистого, дрожащего — Юнги не знал, чего ждать. Он не стал звонить. Не писал. Просто ждал. И надеялся. И на третий вечер, когда он уже почти решил, что всё — конец, мандариновый омега снова сел к нему в кадилак. Мокрый от дождя, в старом свитере и с мокрыми волосами, пахнущий ещё слаще, чем Юнги помнил. — Прости, что убежал, — сказал он, не глядя в глаза. Юнги молчал. Он только вытянул руку и медленно, осторожно коснулся локтя Хосока. — Мне было страшно, — добавил тот. — Но я не хочу, чтобы ты исчез. Юнги кивнул. Никаких лекций. Никаких упрёков. Только: — Я тут. С этого всё и началось. Их отношения были не яркими вспышками, а тлеющим уютом. Мягким, как старый плед. Тёплым, как салон кадилака, пропитанный музыкой и сигаретным дымом. Они не прыгали в страсть — они шли к ней, как к морю в холодное утро, босыми ногами по песку. Юнги стал возить Хосока домой каждый вечер. Не потому что надо. Потому что хотел. Иногда омега засыпал прямо в кресле, голова катилась к стеклу, губы чуть приоткрыты. Тогда Юнги ехал медленнее, тише, чтобы не потревожить его сон. Иногда Хосок рассказывал, как прошёл день, жаловался на преподавателя по хореографии, показывал в телефоне новых исполнителей, и Юнги слушал — с полуулыбкой, честно интересуясь всем, что касалось омеги. Иногда они просто молчали. И каждый раз, когда Юнги останавливался возле дома Хосока, тот делал одно и то же: Наклонялся и целовал Юнги в щёку. Быстро. Легко. Почти игриво. — Пока, — говорил он с лёгкой улыбкой и выбегал из машины. Юнги оставался сидеть, с пульсом где-то в солнечном сплетении. Этот поцелуй… не имел права быть таким сводящим с ума. Он длился секунду, но выжигал всё внутри. Не в губы. Не страстно. А в щёку — нежно, доверчиво. Будто Хосок метил его. «Я твой. Даже если ещё не до конца», — будто бы шептали эти касания. — Это твоя новая пытка, да? — как-то спросил Юнги, когда в пятый раз остался с горячей щекой и учащённым дыханием. — Какая? — наивно моргнул Хосок. — Ты знаешь. Ты же специально. Омега хихикнул: — Но я ведь не целую тебя в губы, а? Это ещё не опасно. Юнги всхлипнул, будто от боли, театрально: — Ты не представляешь, насколько. И всё же — не торопил. Не требовал. Он стал ухаживать. По-своему. Странно. По-альфячьи. Покупал мандариновые леденцы и оставлял в бардачке. Приносил энергетики перед репетициями. Сидел в студии, пока Хосок танцевал, и не отвлекал — просто смотрел. Подвозил, даже если это означало ехать на другой конец города после работы. Они не называли это отношениями. Но и друзьями себя уже не считали. Однажды Хосок принёс Юнги ланч в автомастерскую. Тот стоял по уши в масле, в руках — гаечный ключ, лицо злое. — Ты вовремя, — буркнул он. — Я уже готов был сожрать мотор. — Лучше рис, — ответил Хосок и, разложив еду на сиденье кадилака, сел рядом. Они ели, смеялись, и в какой-то момент Юнги вдруг остановился. — Ты ведь правда пришёл просто чтобы меня увидеть? Хосок кивнул. Глаза чуть смущённые. Юнги хрипло выдохнул: — Ты убиваешь меня, мандаринка. Были и трудные моменты. Однажды Хосок пришёл после ссоры с отцом — глаза красные, губы сжаты. Он молчал всю дорогу, и только на парковке у своего дома сказал: — Он сказал, что альфа из автомастерской — это не будущее. Что я всё порчу. Юнги сжал руль, потом руку Хосока. — А ты хочешь быть со мной? — Очень, — прошептал омега. — Тогда это наше будущее. Не его. На следующий вечер Юнги сам подъехал к дому Хосока, открыл капот кадилака и долго колдовал, пока отец омеги не вышел. Они поговорили. Жёстко. Сдержанно. По-мужски. Хосок не слышал, о чём именно, но после этого отец больше не вставал на пути. Омега только крепче прижимался к альфе в машине. Когда пришла течка — всё было странно. Не страшно. Не дико. Странно. Хосок заранее сказал: — Можем не видеться. Это нормально. Я сам справлюсь. Юнги поднял брови: — Я что, по-твоему, убегу от запаха, от которого и так вожусь в кадилак, как идиот? Он не полез. Не пытался увести к себе. Он просто… подвозил. Каждый вечер. Каждый раз терпел. Кусал губы. Сжимал руль до хруста. Но всё равно был рядом. А потом, однажды, когда течка уже заканчивалась, Хосок наклонился — не к щеке, а к губам. Поцеловал — по-настоящему. С жадностью, с жаром, с дрожью в пальцах. — Спасибо, — сказал он, когда оторвался. — Ты... лучший. Юнги усмехнулся, слегка осипшим голосом: — Малыш, это ты не представляешь, что значит для альфы быть выбранным омегой в течку. Даже если ты меня и маринуешь с поцелуями в щёку месяцами. С тех пор всё стало ещё теплее. Они начали называть это «мы». Юнги всё ещё оставался хмурым, молчаливым и грубоватым. Но рядом с Хосоком — смягчался. А Хосок… он улыбался всё чаще. — Юнги? — М? — Ты правда любишь свой кадиллак? — Да. — А меня? — Гораздо больше. А потом — снова поцелуй в щёку. Лёгкий, сдержанный. И только когда Хосок выбегал к дому, Юнги шептал в пустоту: — Ты сводишь меня с ума. 𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖𓂃˖