" Назови мне причину "

Весна в этом доме всегда начиналась с запаха кофе, чистых окон и ветра, который задувал в щёлки, пробираясь внутрь, будто искал кого-то. И каждый год весна была другой — менялась с возрастом, с настроением, с людьми. В этот раз всё пахло слишком живо. Слишком резко. Как перед грозой. Чонгук проснулся рано — слишком рано, даже для своего нового режима. Он уже не ребёнок, который спит до полудня в воскресенье, и не подросток, прячущийся от мира под одеялом. Он стал расти иначе — с прямой спиной, с уверенностью, с каким-то тихим огнём внутри. Пятнадцать. Казалось бы, немного. Но именно в этот день, в это утро, он чувствовал себя странно взрослым. Тело стало длиннее, кожа — горячей, эмоции — глубже. Всё было на пределе. Он услышал шаги. Тихие, осторожные. — Ты не спишь, — сказал Тэхён от дверного косяка. Он был в тёмной футболке и с растрёпанными волосами. На лице — обычная отстранённость. Но глаза выдавали что-то другое. — Не могу, — отозвался Чонгук. — Сегодня же… ну, день. — Знаю. — Тэхён вошёл. Сел рядом на кровать. Их плечи не соприкасались. Но воздух между ними был плотный. — Ты думал, что я буду прыгать от радости? — спросил Чонгук. — Немного, — усмехнулся Тэхён. — Ты же любишь торты. — Но не сюрпризы. — Значит, сегодня будет просто пирог и свеча. Без гостей. Они замолчали. В комнате было всё ещё полутемно. — Спасибо, что… ты рядом, — выдохнул Чонгук. Тэхён хотел сказать что-то вроде «всегда», но сдержался. Потому что знал, что слово «всегда» — очень опасное. Оно не работает, когда на горизонте появляется кто-то из прошлого. Он отвёл взгляд. Потому что всё чувствовал кожей — этот жар, эту близость. Ему стало страшно. --- День прошёл на удивление тихо. Пирог был вкусный, свеча потухла с первого выдоха. Родители ушли — дали «время наедине», но на самом деле просто не знали, как правильно праздновать день рождения приёмного сына, у которого вдруг появилась настоящая мать. Да, она уже объявилась. Позавчера. Стала вдруг. Из прошлого, в котором Чонгук был — забытым, испуганным, нелюбимым. Она теперь была ухоженной, красивой. Слишком уверенной в том, что её место — рядом с ним. Слишком гладко говорила, слишком правильно смотрела. — Я тебя не виню, малыш, — сказала она, и Чонгук вздрогнул, потому что впервые за три года его так назвали. И всё сдвинулось. --- Вечером он стоял у окна. Смотрел, как облака наползают на город. Было тихо. Тэхён сел рядом. Молча. Просто так. Он принёс две кружки чая. Слишком горячего, слишком сладкого. Они сидели, словно замерев в кадре. — А если я уеду? — вдруг спросил Чонгук. — Ты уже решил? — Я не знаю. Он посмотрел на него. Прямо. Слишком откровенно. И это «прямо» резануло Тэхёна сильнее, чем удар. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — сказал он. Тихо. Честно. — Тогда скажи мне причину остаться, — выдохнул Чонгук. — Одну. Только одну. И я не поеду. Тишина. — Скажи. Но Тэхён не мог. Он сжал кулаки. Пальцы белели. В груди клокотало, но рот был заперт. Он смотрел на него. Слишком близко. Он чувствовал жар его дыхания, видел родинку на щеке, знал изгиб губ — до дрожи знал. И он не смог. — Я… — начал он. — Я не могу. — Почему? — Потому что если я скажу, всё станет настоящим. А если это будет настоящим, и ты всё равно уедешь… Я не переживу. Молчание. Давящее. Чонгук склонил голову. Вперёд. Лоб к лбу. Это был не поцелуй. Это было ближе. — Скажи, — почти простонал он. И тогда Тэхён… не сказал. Он только сжал его затылок рукой, только прижался лбом плотнее. Его губы дрожали в сантиметре. Он почти поцеловал. Почти. И отпрянул. Встал. — Прости, — выдохнул он. — Ты боишься? — Да. — Я тоже. Тэхён ничего не ответил. Он просто пошёл к двери. И, не оглядываясь, вышел. --- Ночь была мертвая. Город шептал о грозе. Первые капли упали почти в тишине. Чонгук не спал. Он вышел на балкон. И увидел: Тэхён стоял во дворе. Один. Под дождём. Курил. Его пальцы дрожали. Он был не просто мокрым — он был разбитым. И в тот момент Чонгук понял — он запомнит это навсегда. Ту сигарету. Ту дрожь. Те несказанные слова. Ту боль, которую не назвали вслух. --- …А Тэхён?.. Он придёт попрощаться?.. Фраза, сказанная не ему, не в лоб, не с упрёком. Просто — между делом, будто случайно. Но прозвучавшая внутри, как последний удар в барабане, как глухой звон в сердце. Он закрыл глаза. Пальцы сжались на подоконнике так, что побелели костяшки. Дыхание стало прерывистым, рваным, словно его вырвали из воды — слишком резко, слишком поздно. Он не должен был. Он не хотел. Он… боялся. Боялся, что если увидит глаза Чонгука в этот момент — снова потеряет контроль. Что не удержится. Что скажет то, чего не имел права говорить. Но он уже в коридоре. Он уже хватает чужую толстовку — первую попавшуюся, не свою. Уже наполовину босой, с расстёгнутой курткой — выбегает вглубь двора, туда, где за коваными воротами серебрится мокрое стекло машины.