" Назови мне причину "

Дождь льёт стеной. Небо — стальное, будто в трауре. Чонгук стоит под навесом, в рубашке с приподнятым воротником, сжимая ручку чемодана. Мать что-то говорит, её голос срывается, будто в панике. Отец проверяет документы, кивает водителю. Всё идёт по плану. Кроме Чонгука. Он не двигается. Не улыбается. Глаза у него пустые. Пока не замечает его. Тэхён появляется, как удар. Как несвоевременность. Как ошибка. Он — весь мокрый, прядки тёмные, слипшиеся, лоб — в каплях дождя, руки дрожат, как после лихорадки. Чонгук вжимается плечами в воротник. — …Ты пришёл, — хрипло. Не утверждение. Надежда. Тэхён останавливается в двух шагах. Дальше не идёт. — Глупо, да? — тихо. — Я думал, что если не попрощаюсь… будет легче. Чонгук сжимает зубы. Уголки губ предательски дрожат. — Назови хоть одну причину, — резко. Не умоляет, не просит. Требует. — Одну причину, по которой я должен остаться. Воздух взрывается. Мир сужается. Тэхён не говорит ни слова. Он просто подходит. Взгляд — острый, будто порез. Руки — тянутся сами. К лицу. К шее. К тому, что он не имел права касаться. Он сжимает чужие плечи, медленно, будто боится, что всё рассыплется. И целует. Целует, как утопающий. Как будто в этом — единственная правда. Рот Чонгука — тёплый, чуть дрожащий. Он не отвечает. Но и не отталкивает. Только по щекам — текут слёзы. И дождь с неба. И слёзы с глаз. Всё — вода. Их поцелуй длится в вечность. Или всего секунду. Когда Тэхён отстраняется, Чонгук уже плачет навзрыд. Беззвучно. Упрямо. — …Я всё равно должен ехать, — шепчет он, будто извиняясь. — Мне надо. Он отворачивается и, не оборачиваясь, садится в машину. Дверь захлопывается с глухим щелчком. Тэхён остаётся стоять, как выжженный. Машина трогается. Чонгук смотрит в окно — в последний момент. И видит: Мокрые волосы. Дрожащие пальцы. Сигарету, зажатую в губах. Тэхёна не трясёт от дождя. Тэхёна трясёт от одиночества. Машина уехала. Ворота захлопнулись. А потом пришла тишина. Дождь стих не сразу. Он долго шептал по лужам, по крыше, по мёртвым глазам Тэхёна, смотрящего в пустоту. В зубах — сигарета, в сердце — ничего. Пусто. Он стоял, пока не погасла задняя фара, не скрылся силуэт машины за поворотом улицы. Стоял, пока губы не пересохли. Пока пальцы не перестали дрожать. Пока внутри не что-то не хрустнуло — как стекло, как позвоночник, как обещание. С той ночи он стал другим. Тихим. Ровным. Непробиваемым. Словно не жил, а существовал. Его больше никто не называл "глупым", "братом", "Тэхёном" — так, как делал это Чонгук. Дом стал снова холодным. Жизнь — линейной. И только во снах — возвращались губы, слёзы и руки, оттолкнувшие его. Снова и снова. --- Два года спустя. Пусан. Новый город. Новая форма. Новый ритм. А в груди — всё та же трещина, что разошлась под ливнем в тот чёртов день.