«Литература».
14 сентября 2025 г., 17:40
Арсений в который раз медленно проходится взглядом по фамилии автора и светлой обложке справочных материалов по обществознанию. Мозг не перестает подкидывать картинки и искажать реальность, будто перед ним тот предмет, который он искренне полюбил и хотел сдавать. Десять мелодичных букв, вместо четырнадцати бездушных. «Литература». Сердце с силой сжимается и тут же распирает грудь в обратном жесте, заставляя кровь жгуче пульсировать в ушах. Сейчас этот звук кажется громче, чем извержение самого большого вулкана на Земле, которое в лучших традициях сопровождалось бы размашистыми раскатами грома и шипением раскаленной лавы в жерле. Сравнение заставляет губу нервно вздрогнуть в недовольной манере. Давно ты, Арсений, в географию ударился?
Картина пред глазами плывет из-за рябящих в коридоре учеников за которых Попов боится запнуться из-за своего достаточно внушающего роста. Мысли роятся, одна сменяет другую, пока взгляд лениво обводит коридор. Литература сменяется предстоящей химией, а уже она напоминает о времяпрепровождении на ближайшие сорок минут — полусон с открытыми глазами на предпоследней парте. И мог бы Арсений дойти до этого злосчастного «кабинета вечных взрывов», оформленного в белых тонах, под симфонию, которая сплеталась из громких разговоров школьников и безжалостно ранила нежные барабанные перепонки, но его отвлекает излишне бодрый голос известного весельчака-бальника, а с ним и не менее развеселого очкастого друга.
Ноги сами несут в противоположную от лестницы сторону. Мозг приходит в норму, и размытые силуэты наконец-то складываются в знакомые образы низеньких, по сравнению с Арсом, десятиклашек. Они улыбаются как по команде, даже приветствуют с одной руки, что заставляет растянуть губы в фирменной улыбочке и по очереди дать каждому «пять» в их приподнятые правые руки.
— Там вроде сейчас у нас урок, — без словесного приветствия начинает один из парней — Сережа. От него нечасто можно услышать простое «Привет».
— Да, замена с вашей каргой, — подхватил Поз, за что получил одобряющее похлопывание по плечу от друга-одноклассника.
— А то наш до сих пор отдыхает на морях.
Вечная смена «оратора» заставляет Попова вращать головой из стороны в сторону.
— А давно вы начали заканчивать предложения друг за другом? — под сдавленные смешки старший хватается за голову, мол, довели его до головокружения. Парни переглянулись и энергично кивнули.
— Просто раньше ты не замечал… — интригант Матвиенко закончил предложение на середине, намекая Позу восходящей интонацией.
— Что мы одаренные, — ошарашенно продолжает Дима, выдавая, кажется, первое что появилось в голове. «Я давно это знал» — просто согласился одиннадцатиклассник, за что и он, и лысый приятель в очках получили грозный взгляд от Сережи. — Ну, а серьезно?
Арсений на мгновенье потупил взгляд, в нервном жесте повел плечами и осмотрел серость толпы. Вместо множества слов перед лицами друзей появляется экран телефона с фотографией, где красуется книжка унылого бирюзового цвета с тремя злополучными словами, которые специально были напечатаны самым крупным шрифтом: «Справочные материалы. Обществознание». Рядом вытянулась пара из двух единиц. Парнишка чувствует на себе два сочувственных взгляда и тут же отмахивается с глупой, но такой неестественной улыбкой.
Причитаниям друзей не суждено сбыться — гул разрезает дребезжание звонка, который заставляет всех замолчать и начать суетиться. Кто-то — спешит в кабинеты рядом, кто-то хватает рюкзак, закидывая на плечо, и бежит в другую часть здания. Попов обреченно поправляет тонкую черную лямку и покидает Дмитрия и Сергея. Его «До встречи» легло на слух эхом из-за внезапной тишины начавшихся уроков.
***
Парни бессовестно посапывают с двух сторон, заставляя Шастуна чувствовать себя единственным выжившим на этом испытании. Он смотрит на текст в учебнике перед собой, старательно вчитывается, но каждое слово не то, что на подкорке не укладывается, в голове оно даже смысла не обретает, и все предложения скатываются в единый снежный ком. К векам, по ощущениям, привязали гири весом килограмм по сто. Кажется, для оживления одного только Антона понадобиться литра два энергетика, а уж для всего класса… С этой мыслью парень обводит взглядом одноклассников. Кто-то прячет закрытые глаза за раскрытыми ладонями, кто-то в открытую разлегся на парте, некоторые, как сам юноша, борются со сном, а типы с первых парт успевают не только читать, но и отвечать на вопросы преподавателя. Каким бы Павел Алексеевич не был классным молодым преподавателем, как бы его не любили все ученики и ученицы, вытерпеть литературу мог не каждый только из-за того, что сам предмет чаще всего был максимально нудным. Любая рифма перед глазами смазывается и превращается в вялую кляксу на листе. Зевок скрыть получается тяжело, особенно когда карие учительские глаза врезаются в сонную физиономию и скачут от одного человека к другому. «9"А», ну, это уже ни в какие ворота!» — возмущается худощавый филолог и ударяет по поверхности своего стола ладонью. Дети выпрямляются по струнке, только у Макса голова сваливается с руки и с грохотом ударяется о столешницу. Волна заливистого смеха прокатывается по кабинету, пока Заяц улыбчиво потирает ушибленное место. — Я, конечно, понимаю, что вы и без меня всё знаете, и что синонимов к слову «скучный» насочиняли уже будь здоров, но так дела не делаются, — обиженно тараторит Воля, вслушиваясь в пересмешки класса. — Да-да, Градусов! Парень перед Шастом подпирает голову рукой, чтобы не повторить участь Максима. Друзья переглядываются, глядя на одного из активистов класса, и улыбаются, только ровно до того момента, как Павел не шикнул и на них. Руки, по команде учителя, ровно складываются на парте, попутно оглаживая рукава скромной серой рубашки. Поздновато их решили обучать дисциплине. Возраст, в котором можно легко перевоспитать человека и привить особенность в виде беспрекословного послушания, давно прошел, а у некоторых, из-за их острых с детства языков, даже не начинался. Однако же, Воле перечить мало кто решался — приветливый мужчина мог превратиться в яростную машину для убийств, если кто-то умудрится его разозлить. Не было пока за 9"А» такого грешка, вот только от других классов они уже успели наслушаться баек о том, какой командный голос у их филолога. Рюкзак обременяет спину, пока класс покидает кабинет. Максим вздыхает так тяжело, словно все сорок минут его пытали, причем с особым садизмом. Одинаковая мысль приходит двум парням-друзьям, которые переглядываются и ненасмешливо фыркают от вымученного вида товарища. Правда на предложенную помощь, в виде донесенного до следующего кабинета портфеля, оба, почему-то, получили в ответ средний палец и легкую, беззлобную полуулыбку. «Кому на полном серьезе нравится такое читать?» — вопрос Зайца скорее риторический, но Антон решил не молчать: — Ну, люди разные, — парень повел плечами и поправил широкую темную лямку. — Тебе же твои комиксы безмерно нравятся! — саркастичные ноты наигранно ранят Загайского и он хватается за сердце с унылым выражением лица. — Это святое! — подытоживает парень спустя секунд десять раздумий, и заставляет остальных опять посмеяться со своих действий. Шастун мысленно соглашается. Всякий человек всегда будет отстаивать своё мнение до конца, считая его самым верным. Единицы в силах признать собственную неправоту в споре и отдать выигрыш в словесной перепалке сопернику. Антон сам часто отличался упрямством, несмотря на свой, на первый взгляд, покладистый характер — он тоже не всегда был тихим улыбчивым подростком с океаном эмоций и чувств внутри. Раньше волны били наружу, охватывали всех, задавая веселую и радостную атмосферу, но сейчас его перемкнуло: «Не всем нужен шумный парень в компанию, не каждого интересуют темы, которые я предлагаю обсудить, не многим ясен мой юмор.» Среди всех был Максим, который с поразительной легкостью в одну секунду мог разговаривать о том, как важно рассказывать то, что творится у тебя на душе, а в другую рассуждать о том, почему еда в школьной столовой так всех не устраивает. Макс был прост до неприличия, и сложен одновременно. Антон завидовал. Он может быть душой компании, которую знает вдоль и поперек — Дима, Сережа и Максим как раз являлись таковой. Чудо, что достаточно разношерстные ребята умудрялись весело собраться вместе — мудрый грек в очках, забавный кавказец «ростом ниже первоклашки», и любитель репа. Антон умудрялся смешать в себе три стихии, словно был местом пересечения вод океанов и морей — здесь он умен, тут — подкидывает шутку в нужный момент, а в следующем моменте — записывает реп-партию для их личного с Загайским архива. Их объединяла какая-то тонкая эмоциональная связь, которая не поддавалась простому словесному объяснению, и закрутилась она в такой тугой узел, что развязать его уже не получится. Только резать. Резать. С точностью по сердцу, но без ножа. Резать словами, которые срываются с языка по горькой, непредусмотренной случайности. Шастун за крайне малый отрезок своей жизни повидал уже много таких, но каждый раз шрам расходился с новой силой. Теплые слова каждого друга греются у сердца под крыльями избитой душонки, что повидала жестокость подростков, вот только парень трясется над ними, словно в следующую секунду вместо безобидных букв появятся широкие и холодные лезвия, и в этот раз сразят девятиклассника насмерть. Он поддастся всепоглощающей тьме — кроме этих людей нет никого ближе, не считая родственников. Мама. Среди всех она — яркий и нежный цветок, который заряжает силами и вдохновением, возрождает желание жить из раза в раз, даже если просто молчит рядом. Иногда тишина лучше всяких слов и говорит гораздо больше, чем неловкая поддержка. Она — свет, но не в конце туннеля. Луч, полный сил и жизненной энергии, которой готова со всеми делиться. «Конец туннеля,» — меланхолично протягивает в мыслях Антон, покачивая своей головой. Парень не понял, в какой момент простые думы начали выворачиваться и ломаться, представляя из себя новые загоны, но у сердца вновь трепетала привычная тревожность, которая давно стала частью жизни. Может, у него всё-таки есть расстройство и стоит сходить к врачу? По ненасмешливой иронии судьбы трое одноклассников, вслед за всей гурьбой девятого класса, пришли в свой тупик в этом туннеле под названием «школьный коридор» — кабинет их следующего по расписанию предмета. Парни переглянулись. Макс всё ещё излишне обиженно сопел из-за сорванного на литературе сна, Эд только спросил одним взглядом «Пойдемте?». Шастун молчаливо кивнул и троица ввалилась в кабинет так же тихо.***
Страницы книги нетерпеливо шуршат под тонкими пальцами бывшего пианиста. Сейчас инструмент просто заполнял свободный участок комнаты и пылился уже второй год. Взгляд обводит силуэт фортепиано из темного дерева и тоскливо ищет разрядку после столкновения с ним за окном. Здесь — безусловно комфортнее, чем в мрачной домашней библиотеке, но всё равно одолевало это неясное чувство, что мешало сосредоточиться на тексте любимой книги. Хотя, некоторые отголоски навевали мысль о том, что это обострилась справедливость. За неё хотелось хвататься, как за последнюю надежду на ту самую жизнь из всех навязчивых грёз перед сном. Вера трещала по швам, а силы иссякали, но он обещал бороться до самого конца. Шумный хлопок возвращает в реальность — это книга в руках парня захлопнулась словно сама по себе, ноги подняли с мягкой кровати и переместили за письменный стол. Классика отходит на второй план, когда перед глазами появляется полюбившийся аквариум. Какие-никакие питомцы спасают от одиночества, однако скучающий взгляд всё ещё пытался выискать в цветных рыбках меж кораллов обещанного щенка. «У мамы аллергия!» — твердили хором родительские голоса, и тогда не оставалось ничего, как принять реальность такой, какой она являлась. Пальцы резво стучат по стеклу, улыбка касается тонких губ, когда золотая любимица с пышным хвостом откликается на «зов» хозяина. Голубые глаза на мгновенье смотрят на отражение профиля в стекле — бесит выбивающаяся темная прядь, раздражает проявляющаяся щетина и излишек родинок на скулах, выводят из себя синяки под глазами — идеалист Арсений снова смотрит на себя только с тяжелым вздохом; «Почему я вырос таким? Почему не ценю имеющееся?» — вопросы отца, кажется, медленно переселяются в его голову. Молчаливый город накрывает тень ночи, Арсения — тени прошлого. Числа из номеров по ненавистной точной науке наперебой разгоняют кружащие стаи «черных воронов» — воспоминаний из детства. Каждый из них с криками улетал и через несколько мгновений возвращался, продолжая остервенело клевать черепушку изнутри — вот-вот, и чей-то длинный клюв выглянет из темечка. Кажется, птицы считали твердую кость лучшим кормом на свете, оттого и не хотели отрываться. Белоснежная крошка исчезала под их хладным оружием и медленно переваривалась в желудке. Небольшая часть её скатывалась в ком и чудом переселялась в горло, перекрывая кислороду проход. Среди черноты ночи ярким светом в глаза бросались звезды, которые излучали спасительный свет, что светлой полосой ложился где-то под окнами. Он легко олицетворяет что-то прекрасное, среди ужасных поворотов жизни. Метафоричность — удел Позова, и передается она, видимо, воздушно-капельным путем. «Вырвешься ты оттуда когда-нибудь, — лепетал он где-то неподалеку, только казалось, что сам Арсений накрыт большим стеклянным куполом. А звон в ушах можно засчитать за треск этого стекла? — Обретешь свои крылья. Обретешь свои крылья. Обретешь свои крылья…» Последняя фраза циклично повторялась в голове уже давно. Наверное, именно в тот момент Попов и понял, какой всё-таки Димка близкий для него человек. Иногда даже ближе, чем Серёжа. Тогда ещё хвостатый Матвиенко обижался, когда вдруг вскрывалось, что о делах лучшего друга он узнает в последнюю очередь; так уж вышло, что из Позова ужасный актер, а Серёжа слишком профессионально отыгрывает обиду. — Раскроются крылья, начнется искренность, — невесело пробубнил под нос Арсений, вычерчивая новую геометрическую фигуру на полях. И как треугольники помогут ему в жизни?***
Ночь зверски пожирала и так слишком короткий день. По скромному мнению одного светленького и кудрявого парня, пламенному закату крайне не хватало кружащих в нежном танце снежных хлопьев — уж слишком этот мальчик обожал холодное время года. Новый год, Рождество, День всех влюбленных — что ещё нужно для счастья, когда ты подросток, который, может, и стал старшеклассником в этом году, но всё ещё был ребенком. Вся эта суматоха приносит нескончаемое удовольствие, которое кратко теплится клокочущим комом ожидания в груди и горле; снежные ангелы и снеговики, игры, коньки — что заменит всё перечисленное? Неужто солнцепек, насекомые и огород смогут потягаться? А может он просто излишне романтизирует? — Смотрите, там Кассиопея появляется, — затянувшуюся тишину вдруг разбавляет Эдуард, делает шаг вперед и пальцем тычет в темное небо. Закат ушел уже так далеко, что темное небо над ними стало покрываться яркими звездами. «Что, где? — непонимающе переспросил Заяц и подступил ближе к новому другу, согнулся над его протянутой рукой так, что стоя сзади почти уложил свой подбородок на чужое острое плечо. Однако жалобный голос продолжил. — Ну, где? Я не вижу!» — Да вот же! Антон, заинтересованный в творящемся, шагнул к ним, сам нехило изогнулся, чтоб с одним другом поравняться и проследить за рукой, точнее пальцем, второго. Он неспешно соединял точки на небе, превращая их в единую ломанную линию в глазах остальных. Шастун незамысловато хмыкнул — не удавалось ему ещё никогда увидеть ни одного созвездия, кроме большой медведицы. — Так и не скажешь, что ты звездами увлекаешься, — зеленоглазый повел плечами, выпрямляясь. Тяжелый портфель и так тяготил спину, заставляя лопатки противно ныть, а положение доставляло ещё более дикий дискомфорт. Раскрытая ладонь легла на шею, растирая напряженные мышцы, шея медленно сгибалась из стороны в сторону. — Фигня какая-то. Специфичное у тебя хобби, — фыркнул Заяц. Беззлобно, безусловно, но Эд всё равно недовольно цокнул. «А мне нравится,» — кратко отозвался парень, который всеми силами пытался сделать себе массаж через толстую кофту. И всё-таки, не заходить домой после школы было ошибкой — легче оставить ненужную сумку в прихожей, чем мертвым грузом таскать её с собой по всему району. «Звезды — что-то такое непостижимое и от этого манящее, что хочется возвращаться к ним снова и снова,» — вдруг продолжил свою мысль Антон. — Учись, Макс. Загайский пихнул короткостриженого локтем под ребро и тот неясно скорчился: то ли действительно парнишка перестарался и приложил многовато силы, то ли выводить его на недоумение и сопутствующие эмоции стало новым хобби Выграновского. Оба варианта звучат слишком правдоподобно и Шаст не может выбрать, какой ему больше симпатизирует для язвительной шутки в сторону «разобидевшегося» Максима. — Да уж, заскучаешь с такими-то увлечениями, — прыснул один из кудрявых, но голоса их спутать тяжело — светлый и длинный тут был явно не причем. — Надо бы нам ещё разок собраться вот так. — У меня завтра репетитор. История, — проинформировал Эдуард и стрельнул глазами сначала в сторону Шастуна, а потом и Загайского. Он мёрзло втянул голову в плечи. — А у меня в пятницу биология. Прогулял бы, да эта карга какая-то бешеная, — последний юноша многозначительно почесал затылок, вороша мысли. — Ну, значит выходные наши! — Без меня. Мои выходные забирает огород.
