Предел

…И, таким образом, судьбоносный день, наконец-то, настал. Я скачала все аниме на мобильный, взял свой бутлеговский эпл-тв, зашел за пицой, а затем — к Энди. Данная череда событий прошла почти так как описывалась, если бы не один нюанс. — Эй, философ! …когда я шел по улице в тот день, меня окликнул недавно-знакомый женский голос. Это была Николь. — И тебе привет, — платонически поздоровался я, — куда путь держишь? — Там на работу надо забежать. Потом — к вам. Я кивнул, перехватывая коробки с пиццей поудобнее. — Взять тебя с собой? — спросил я, указывая подбородком в сторону дома Энди. Николь на секунду задумалась, затем покачала головой: — Нет, не стоит. Мне правда нужно забежать в кинотеатр. Какие-то проблемы с расписанием, менеджер просил подойти. Буду у вас через час, не начинайте без меня. — Как скажешь, — я пожал плечами. — Тогда до встречи. Она уже развернулась, чтобы уйти, но вдруг остановилась и посмотрела на меня через плечо: — Слушай, Гран. Я хотела, все-таки, тебя спросить. Это аниме, которое ты хочешь ему показать — оно действительно окажет на него… положительный эффект? Я на мгновение задумался, глядя в её глаза. В них было искреннее беспокойство — не праздное любопытство, а настоящая забота об Энди. — Это будет... катарсис, — ответил я наконец. — Возможно, сначала будет больно. Но иногда нужно вскрыть рану, чтобы она по-настоящему зажила. Николь посмотрела на меня пристально — возможно даже недоверчиво. — Меня этому научил один мой наставник, — пояснил я, — он мне показал, что людям надо смотреть тьме в глаза и не отворачиваться, коли намерены её преодолеть. — Но ведь люди тоже могут быть разные? — возразила Николь, — все-таки не забывай, что Энди провел последние несколько месяцев у этого ненормального Флетчера. — Я знаю, — тихо сказал я, — и именно поэтому я так долго сомневался, прежде чем предложить это аниме. Но понимаешь... в "Твоей апрельской лжи" главный герой тоже был сломлен — не насилием, как Энди, а потерей. И музыка, которая раньше была его спасением, стала клеткой. Пока не появился кто-то, кто смог дать ему опору. Поэтому я хочу дать шанс увидеть, что даже из самой глубокой темноты можно выбраться, а музыка может снова стать спасением, а не наказанием. Понимаешь? Николь медленно кивнула, и ее лицо смягчилось. — Я доверяю тебе, — сказала она после паузы. — Не знаю почему, но доверяю. Ты вроде как парень умный, и свое дело знаешь. Только… будь рядом с ним, ладно? И даже не вздумай увести его у меня. Последнюю фразу Николь проговорила одновременно с игривостью и серьезностью. — Об этом можешь не волноваться, — заверил я, — все равно в моей коллекции парней и так уже перебор~ Николь подозрительно приподняла бровь, но, распознав шутку, выдохнула. — Знаешь… мне хочется расспросить тебя поподробнее но, что-то мне подсказывает, что лучше не надо. — Ты совершенно права, — подмигнул я. — Иногда тайна интереснее разгадки. Николь улыбнулась, но в её глазах промелькнула задумчивость. — Если ему станет хуже... я себе не прощу, что не остановила тебя, — сказала она, наконец. — Тогда мы разделим эту вину вместе. И, все же, я верю, что мы поступаем правильно. Николь кивнула, затем повернулась и пошла в направлении кинотеатра, её силуэт постепенно растворился в толпе прохожих. Я смотрел ей вслед, чувствуя странную смесь благодарности и тревоги. Она заботилась об Энди — по-настоящему, не из ревности или собственничества, а из глубокой привязанности. В этом городе, полном одиночества и разобщенности, такая забота казалась почти чудом. «Она видит в тебе не просто странного друга», — заметил Грайнот в моей голове. — «Она чувствует, что ты что-то скрываешь». — Конечно, чувствует, — пробормотал я. — Она умная девушка. «И всё равно доверяет тебе. Это редкость». Я кивнул и продолжил путь к дому Энди, ощущая тяжесть коробок с пиццей и что-то ещё более тяжёлое — ответственность за то, что произойдет сегодня. Пицца была горячей, но пальцы дрожали не от жара. Сегодня я принесу не просто ужин. Сегодня я принесу зеркало.

***

Когда я подошёл к дому, дверь открылась ещё до того, как я успел позвонить. На пороге стоял Энди, взволнованный и немного нервный. — Ты всё-таки пришёл, — сказал он, словно сомневался в этом до последнего момента. — Я же обещал, — ответил я, протягивая ему коробки с пиццей. — Держи, горячие ещё. Мы прошли в дом. Джим уже подготовил гостиную: диван был заставлен подушками, на журнальном столике стояли чашки и тарелки, а в углу комнаты я заметил коробку с салфетками. Похоже, он всерьез воспринял мои слова о том, что аниме вызовет слёзы. От этого мне захотелось рассмеяться, заплакать самому и умильнуться одновременно. — Николь будет чуть позже, сказала у нее небольшая задержка на работе, — сказал Энди. — Тогда, думаю, стоит её дождаться, — сказал я, — этот тот экспириенс, который нам надо испытать всем вместе. Ну а я пока проверь вашу технику на современность чтобы этот момент случился — если, конечно, ты до сих пор не передумал. Энди покачал головой, глядя на меня с нервной улыбкой. — Не передумал. Хотя, признаться, немного боюсь. Ты так серьёзно говорил об этом аниме, что я начал представлять какой-то психологический ужастик. Я рассмеялся, подключая свой эпл-тв к их телевизору. — Не бойся, это не ужастик. Просто... очень честная история. А честность, иногда, пугает больше, чем монстры. Джим вошёл в гостиную с большим блюдом печенья. — Я испек сегодня утром, — сказал он с гордостью. — Надеюсь, подойдёт к нашему... как ты его назвал, Гран? Катарсису? — Идеально подойдёт, — кивнул я, проверяя настройки. — Печенье — лучший компаньон для эмоциональных потрясений. Мы расположились на диване, ожидая Николь. Разговор тёк неспешно, перескакивая с одной темы на другую. Джим рассказывал о своём новом увлечении — он начал посещать кулинарные курсы, а Энди с удивлением обнаружил, что ему действительно интересно слушать об этом. Когда наконец раздался звонок в дверь, Энди вскочил с дивана с такой скоростью, будто его подбросило пружиной. Я улыбнулся — было что-то трогательное в том, как его лицо озарялось при виде Николь. — Прости за опоздание, — сказала она, входя в гостиную. — Работа затянулась. — Ничего, мы только устраивались, — ответил Энди, помогая ей снять куртку. Николь кивнула мне, и я заметил в её взгляде то же беспокойство, что и раньше, но теперь к нему примешивалось что-то ещё — решимость. — Ну что, — сказала она, усаживаясь рядом с Энди, — мы готовы к этому знаменитому аниме? — Я — да, — сказал я, — а вы, ребята? На вопрос они кивнули, но каждый сделал это по-своему. Николь, успевшая устроиться на диване, посмотрела на меня с долей скептицизма, но её кивок был уверенным и даже немного вызывающим. Наверное, она всё ещё пребывала в сомнениях и пыталась разобраться, стоит ли мне доверять. Джим отозвался весело и с энтузиазмом — ему явно импонировала роль хозяйственного хозяина, и он был в радостном предвкушении отнесись к этому вечеру. Энди тоже кивнул, но в его взгляде читалось нечто другое — он будто пребывал на грани между нетерпением и тревогой. — Ну что ж… тогда начнем, — сказал я. Я настроил телевизор, взял в руки позапрошлую модель айфона, и нажал “воспроизвести” первый эпизод.

***

Первые серии 4-5 они смотрели это, как просто мультик. Джим шутит. Николь комментирует. Энди ведет себя спокойно. Они устроились на диване, окружив себя пиццей и печеньем, и ассоциировали всё происходящее на экране с обычным мультиком. Первые несколько серий Энди вообще не показывал каких-то особых эмоций — он восседал расслабленный, будто случаем оказался на старте чего-то несерьезного и развлекательного. Джим подливал самодовольного масла в веселый огонь, постоянные шутки сыпались без остановки, и он ухмылялся, видя, как они развлекают других. Николь, укрывшись пледом и прикрыв рот рукой, вела себя как вечериной критик: время от времени не могла удержаться от громких комментариев и даже неоднократно сравнила анимацию с вириальными роликами из Интернета. Джим с радостью подхватывал её слова и искренне смеялся, в шутку жалуясь Энди, что не знал, что его заманят в детский садик. Энди поначалу тоже смеялся и делал вид, что не возражает против расслабленного просмотра и дурачливой атмосферы. Но постепенно в их реакции начали происходить едва заметные изменения. В этот момент, Аниме начало проливать свет на сложные отношения Арима и его матерью, что были, когда та еще была жива. Сначала, Николь и Джим лишь изредка переглядывались, когда на экране появлялись особенно эмоциональные моменты. Потом их шутки становились всё тише, а паузы между комментариями — длиннее. К шестой серии все уже смотрели молча, полностью погрузившись в историю. Мать Коусея, когда-то заставлявшая его играть до изнеможения, теперь представала не просто жестоким учителем, а сломленной женщиной, которая пыталась передать сыну единственное, что у неё оставалось — музыку. И хоть методы её были жестоки, мотивы становились всё более понятными и трагичными. Я украдкой наблюдал за Энди. Его лицо, поначалу расслабленное, постепенно напрягалось. Он сидел, подавшись вперёд, опираясь локтями о колени, и не отрывал взгляда от экрана. Когда маленький Коусей играл на пианино, пальцы Энди непроизвольно двигались, будто отбивая ритм на воображаемых барабанах. К восьмой серии, где Каори начала выводить Коусея из его музыкальной тюрьмы, Джим незаметно достал салфетку и украдкой вытер глаза. Николь сидела, прижавшись к Энди, её рука крепко сжимала его ладонь. — Давайте сделаем перерыв, — предложил я, когда закончилась десятая серия. Все словно очнулись от транса. Энди моргнул несколько раз, как будто возвращаясь в реальность. — Да, наверное, стоит, — кивнул он, голос его звучал хрипло. Мы встали, разминая затекшие ноги. Джим отправился на кухню за чаем, а Николь пошла помочь ему. Мы с Энди остались в гостиной. — Я не ожидал, что это будет... так, — тихо сказал он, глядя на погасший экран телевизора. — В каком смысле? Энди потер глаза и глубоко вздохнул. — Когда я смотрю на Коусея, я будто смотрю в зеркало. Эта... пустота, когда играешь. Ощущение, что ты не слышишь собственную музыку. Будто ты под водой. Я молча кивнул, давая ему возможность выговориться. — Флетчер не был моей матерью, конечно, — продолжил Энди, нервно усмехнувшись. — Но эта... одержимость совершенством. Постоянное ощущение, что ты недостаточно хорош. Что ты предаешь музыку, если делаешь ошибку. Я знаю это чувство. — Как думаешь, почему музыка стала для Коусея клеткой? — спросил я осторожно. Энди задумался, барабаня пальцами по колену. — Потому что она перестала быть *его*. Она стала... инструментом. Способом доказать что-то. Не выражением, а... обязанностью. — А для тебя? Он поднял на меня глаза, и я увидел в них смесь боли и осознания. — То же самое, — прошептал он, — Я уже не помню, когда в последний раз играл для себя. Просто... чтобы чувствовать. В коридоре послышались шаги — Николь и Джим возвращались с подносом. Энди выпрямился, но что-то в его лице изменилось. Будто какая-то маска начала понемногу сползать. — Горячий чай для всех! — объявил Джим, ставя поднос на столик. — И, кстати, я должен признаться — я недооценил это аниме. Думал, будет просто... ну, знаешь, мультик. — Я тоже, — согласилась Николь, устраиваясь рядом с Энди. Она внимательно всмотрелась в его лицо. — Ты в порядке? — Да, просто... задумался, — ответил он, слабо улыбнувшись. Мы продолжили просмотр. …С каждой серией напряжение в комнате нарастало. Мы уже не притрагивались ни к пицце, ни к печенью. Все взгляды были прикованы к экрану, где разворачивалась история Коусея и Каори — пианиста, который не мог слышать своих нот, и скрипачки, отчаянно цепляющейся за жизнь. К пятнадцатой серии, когда состояние Каори начало ухудшаться, а Коусей готовился к конкурсу, Джим уже не скрывал слез. Николь сидела, прижав колени к груди, её глаза блестели. А Энди... он был неподвижен, как статуя, только пальцы его подрагивали на коленях. Когда мы дошли до последних серий, где Каори лежала в больнице, а Коусей играл для неё, зная, что она может не услышать его, я заметил, как Энди закрыл глаза. Но не отвернулся — просто слушал музыку, льющуюся с экрана. А потом наступил финал. Письмо Каори, её признание и прощание. Её "апрельская ложь". И Коусей, который наконец смог услышать свои ноты — даже сквозь слезы, даже сквозь боль утраты. Когда на экране появились финальные титры, в комнате повисла тишина. Такая глубокая и полная, что даже дыхание казалось слишком громким. Джим первым нарушил молчание: — Это было... — он запнулся, не находя слов. — Да, — тихо согласилась Николь, вытирая глаза. Энди молчал. Он сидел, опустив голову, плечи его слегка подрагивали. Я не видел его лица, но чувствовал — что-то внутри него надломилось. Или, возможно, наоборот — начало срастаться. — Энди? — осторожно позвала Николь, касаясь его руки. Он поднял голову, и я увидел на его лице слезы — тихие, без всхлипов, просто текущие по С каждой серией напряжение в комнате нарастало. Мы уже не притрагивались ни к пицце, ни к печенью. Все взгляды были прикованы к экрану, где разворачивалась история Коусея и Каори — пианиста, который не мог слышать своих нот, и скрипачки, отчаянно цепляющейся за жизнь. К пятнадцатой серии, когда состояние Каори начало ухудшаться, а Коусей готовился к конкурсу, Джим уже не скрывал слез. Николь сидела, прижав колени к груди, её глаза блестели. А Энди... он был неподвижен, как статуя, только пальцы его подрагивали на коленях. Когда мы дошли до последних серий, где Каори лежала в больнице, а Коусей играл для неё, зная, что она может не услышать его, я заметил, как Энди закрыл глаза. Но не отвернулся — просто слушал музыку, льющуюся с экрана. А потом наступил финал. Письмо Каори, её признание и прощание. Её "апрельская ложь". И Коусей, который наконец смог услышать свои ноты — даже сквозь слезы, даже сквозь боль утраты. Когда на экране появились финальные титры, в комнате повисла тишина. Такая глубокая и полная, что даже дыхание казалось слишком громким. Джим первым нарушил молчание: — Это было... — он запнулся, не находя слов. — Да, — тихо согласилась Николь, вытирая глаза. Энди молчал. Он сидел, опустив голову, плечи его слегка подрагивали. Я не видел его лица, но чувствовал — что-то внутри него надломилось. Или, возможно, наоборот — начало срастаться. — Энди? — осторожно позвала Николь, касаясь его руки. Он поднял голову, и я увидел на его лице слезы — тихие, без всхлипов. — Она… — сказал он, чуть запнувшись, — Каори… играла. Даже зная, что это убьет ее. Я молча кивнул.. — Флетчер… скорее всего, назвал бы это слабостью, — сказал он. — Не совсем, — возразил я, — он бы назвал это силой — но не так как это представляем себе все мы. На секунду лица — угрюмые, в замешательстве, — обратились ко мне. — Он бы сказал “Вот оно — абсолютное доказательство таланта! Настоящий творец, положивший свою жизнь на алтарь выступления.” Вот только он бы не стал оплакивать её смерть — а просто бы канонизировал. Сказал бы что она “поняла”, потому что для него — последствия не важны. Только фасад. — А что если бы она умерла перед сценой? — сказал Энди, с холодным ужасом в его голосе. — Тогда бы он её просто не заметил, — сказал я, — вот в чем заключается болезнь. Не в том, что он требовал жертву — а в том, что для него только *боль* была конечным доказательством — как будто *радость* не имеет право быть гениальной. Как будто любовь всегда требует наказания чтобы быть настоящей. Николь положила руку на плечо Энди, и он не отстранился, а наоборот — накрыл ее пальцы своими. — Но она играла не для кого-то, — тихо сказала Николь. — Не для учителя, не для публики. Даже не для Коусея, в каком-то смысле. Она играла, потому что это была она сама. Её душа. — Наверное это и есть разница между насилием и... любовью, — добавил Джим, его голос звучал непривычно серьёзно. Энди медленно кивнул, затем повернулся ко мне: — Ты знал, что я увижу себя в этой истории, верно? Поэтому и предложил её. — Да, — честно ответил я. — Но я не знал, что ты в ней увидишь. Это уже твой собственный путь.

***

Мы ещё долго сидели в тишине, каждый варясь в собственных мыслях. Экран погас, оставив после себя черный прямоугольник, в котором все ещё чудилось движение. Глаз уже не было, но эмоции продолжали смотреть на нас. Николь потянулась первой. — Мне... нужно в ванную, — пробормотала она, вставая неуклюже, будто возвращаясь в тело после долгого сна. — Угу, — отозвался Энди, не отрывая взгляда от пустого экрана. Джим встал следом, неспешно собрал со стола чашки и тарелки, будто ему срочно требовалось занятие для рук. Он ничего не сказал — просто кивнул мне и ушёл на кухню, оставляя нас наедине. Я сидел рядом с Энди, не двигаясь, прислушиваясь к тому, как в комнате постепенно оседает напряжение. — Эй, — наконец сказал я тихо, — хочешь... немного пройтись? Он моргнул, будто только сейчас заметил меня. — Сейчас? — Ага. Минут на десять. Просто — выдохнуть. Он кивнул, медленно поднялся и, не говоря ни слова, пошёл к двери. Я взял куртку и, на секунду задержавшись в дверном проеме, глянул назад. Николь уже возвращалась из ванной, Джим мыл чашки под лампой, чей свет казался тёплым и далеким. Всё это выглядело... мирно. Даже после бурь. Я закрыл за нами дверь и шагнул в ночной воздух.

***

Ночная прохлада мягко обнимала Нью-Йорк, словно город, выдохнув после долгого дня, наконец позволил себе немного тишины. Мы с Энди вышли из дома, не сговариваясь — просто встали, надели куртки и вышли, как будто оба почувствовали, что нам нужно пространство. Пространство, где можно было дышать. Глубоко. Без слов. Я шёл чуть впереди, уравновешивая шаги с его. Улица была тихой: жёлтые фонари отбрасывали длинные тени на асфальт, в витринах пустых магазинов дрожало отражение наших фигур. Иногда проезжали редкие машины, но в остальном город звучал лишь шорохом деревьев да эхом собственных мыслей. — Хочешь свернуть в парк? — спросил я, слегка оборачиваясь. Энди пожал плечами: — Ага. Почему бы и нет. Не хочется возвращаться сразу домой. Как будто… если просто лечь спать, всё это сотрется. — Оно не сотрется, — сказал я тихо. — Но иногда нужно пройтись, чтобы всё в голове улеглось. Мы свернули с главной улицы, шаг за шагом углубляясь в тень старых деревьев. Парк не был большим, но он простирался достаточно далеко, чтобы в его сердце город замолкал. Там — где начинались тропинки, и свет фонарей мерк, оставляя место звёздам. — Она ведь знала, что умирает, да? — вдруг сказал Энди, не глядя на меня. — Знала, — ответил я. — И всё равно играла. До конца. Он засунул руки в карманы и опустил голову. Лицо его было напряженным, но не сломленным — скорее, растерянным. Будто внутри него начало вырастать что-то новое, но он ещё не знал, каким оно станет. — Это… неправильное слово, наверное. Но мне стыдно, — сказал он. — Я столько времени ненавидел музыку. И себя. Думал, что если я просто всё забуду — станет легче. А она… Он оборвал себя. Мы шли молча ещё минуту, пока я не сказал: — Она не просила бы тебя чувствовать вину. Ни одна часть этой истории не о вине. Она — о выборе. — Я знаю, — кивнул он. — Но знаешь, когда ты столько времени жил в рамках, где боль — это доказательство, сложно сразу отпустить это. — Слишком знакомо, — выдохнул я, и слова эти были для него, и для себя тоже. Вдалеке на скамейке сидела пожилая пара, укрывшись в плед. Мы прошли мимо них, и в их молчании было что-то такое, что казалось важным — как будто они тоже знали цену тишины после катарсиса. — Ты ведь знал, — вдруг сказал Энди, глядя на меня, — Что это аниме сделает мне больно. Я кивнул. Врать уже не было смысла. — Тогда почему? Я остановился. Под ногами заскрипел гравий. Повернулся к нему лицом. — Потому что также я знал, что ты уже достаточно силён. И потому, что это было не только про боль. Это было про то, что происходит *после*. Про то, что жизнь возвращается. Что можно снова играть — по-настоящему. Ради себя. Ради тех, кто рядом. Ради тех, кого уже нет. Энди смотрел на меня в полумраке, глаза его были напряжены. Я почувствовал нарастающую пропасть. — Это была проверка? — Да. И подарок. Возможно, немного жестокий. Но сделанный от сердца. Он молчал, затем снова пошёл вперёд, и я двинулся рядом. Мы вышли к пруду — тихая гладь воды отражала луну и редкие фонари, как будто город вдруг стал другим, почти деревенским. — Ты не всё мне рассказываешь, — сказал Энди. — Я это знал с самого начала. Ты не такой, как все. Ты приходишь, когда нужно. Говоришь то, что нужно. И исчезаешь. Ты — как... персонаж, не отсюда. — Оу? Ты мне это уже говоришь третий раз, — сказал я едва поведя бровью, — или четвертый. Впрочем, я тебя не виню. Каждый искажает меня так, как хочет. Нас всех вынуждает жить в рамках, что предоставляют ложный комфорт. А я отверг их с самого детства — и поэтому мне пришлось адаптироваться под их все по очереди. Энди хотел что-то спросить, но я поднял руку, перебивая его. — Однако смею заверить, — продолжил я, — что я тоже человек. Слишком знающий и слишком мудрый не по годам… но человек. Я тоже ошибаюсь, страдаю, и иду на компромиссы. Энди застыл, как-будто зная, что последует. — Я был тем, кто заступился за тебя. Я был тем, кто остался, предложив тебя помощь без костыля. И я был тем тот, кто отправил Флетчера за решётку… когда заснял момент где он даёт тебе пощечину. Всё это — я. Раздался резкий вдох, словно Энди хотел что-то сказать, но слова застряли где-то в горле. Его глаза расширились, руки непроизвольно сжались в кулаки. Мы стояли друг напротив друга, и лунный свет безжалостно высвечивал каждую эмоцию на его лице: недоверие сменилось пониманием, затем гневом, затем чем-то, что я не мог точно определить. — Ты... — его голос был хриплым, едва слышным. — Ты снял то видео? Я кивнул, не отводя взгляда. — Значит, всё это... встреча, дружба... всё это было частью какого-то плана? — Нет, — твёрдо ответил я. — Я встретил тебя случайно. Увидел, что происходит и — пошёл на компромисс, потому что все остальные предпочли собственную безопасность. Энди сделал шаг назад, его лицо исказилось от смеси эмоций. — Ты меня использовал, — сказал он, и это не был вопрос. — Всё это время... ты знал, что это из-за тебя Флетчера арестовали. Ты знал, что я — жертва в твоём собственном расследовании, и молчал! — Ты не жертва, — опроверг его я, отрезая путь к отступлению, — ты трус, Энди. А право на то, чтобы я не молчал и не “использовал” тебя — тебе надо было сначала заслужить. Его глаза вспыхнули, как будто я ударил его физически. — Что? — Ты меня слышал, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает что-то горькое, но необходимое. — Ты знал, что Флетчер делает с тобой и другими. Ты видел, как он ломает каждого, кто попадает в его руки. И что ты сделал? Ничего. Потому что было страшно. — А должен был? — его голос дрогнул, становясь выше. — Должен был встать и всё исправить? Я всего лишь студент! — Нет, — покачал я головой. — Ты не должен был исправлять. Но ты мог сказать "нет". Мог уйти. Мог защитить хотя бы себя. Энди рассмеялся, но без веселья — это был смех человека, загнанного в угол. — Уйти? Куда? Это был мой единственный шанс! Ты не понимаешь, что значит... — Что? Мечтать? Хотеть быть великим? — перебил я. — Энди, я понимаю больше, чем ты думаешь. Но цена величия не должна быть такой. И ты это знал всегда. Просто тебе должен кто-то был открыть глаза. Он замолчал, и я видел, как его грудь тяжело вздымается. Мы стояли в тишине парка, только ветер шелестел в кронах деревьев, а в пруду время от времени плескалась рыба, нарушая зеркальную гладь. — И поэтому ты решил, что имеешь право вмешаться? — наконец сказал он тихо. — Что можешь просто... перевернуть мою жизнь и потом говорить, что это всё ради моего блага? — Да. Я имею право вмешиваться… так же как *ты* имеешь право оставаться бесхребетной сучкой, — возразил я ледяным тоном. Слова повисли в воздухе, тяжелые, как свинец. Я видел, как Энди замер, его лицо исказилось от боли и гнева. — Что ты... — он запнулся, словно воздух застрял в легких. — Да как ты смеешь?! — Смею, потому что вижу тебя насквозь, — ответил я спокойно. — Я знаю, что ты не злишься на меня за то, что я сделал запись. Ты злишься, потому что я заставил тебя признать, что ты сам был частью этой проблемы. Энди отшатнулся, как от удара, его лицо побледнело. — Ты ничего обо мне не знаешь, — прошипел он. — Я уже слышал эту защиту много раз, — возразил я, — давай мы оба перестанем себя обманывать. Энди резко отвернулся, его плечи напряглись, как будто он готовился к удару. Я видел, как его руки сжались в кулаки, и на мгновение подумал, что он может броситься на меня. Вместо этого он глубоко вдохнул. — Ты прав, — наконец выдавил он, голос его звучал хрипло, как будто каждое слово причиняло боль. — Доволен? Я был... слабым. Трусом. Я мог уйти в любой момент, но... боялся. Боялся потерять всё, ради чего работал. Боялся разочаровать отца. Боялся оказаться никем. — Я заставляю тебе проходить боль не для своего удовольствия Энди, — возразил я, — а чтобы ты, наконец-то, допёр своей замерзшей башкой: что это значит — вообще “быть кем-то”. Бам! Я почувтсвовал на себе пощечину. Однако моё тело не дрогнуло. Я по-прежнему стоял смотря на Энди. Возможно, мой взгляд изменился: В этот момент, я смотрел на него как ГРайнот смотрел когда-то на меня. Смотрел, после того как ебанул его тазером и чуть не был загрызен волками. Он же держал рыдающую развалину на руках после всего что случилось — как младенца, — приговаривая “все хорошо. Все позади. Не плач… будь сильным…” “Вот значит какого это… ответственность за наставление…” — произнес я ему по телепатии. “Да”, — ответил он. …Какое-то время Энди смотрел на меня, как загнанный зверь. А затем развернулся — и побежал прочь.