Предел

Следующий день я провел в кровати, как больной. Тело болело, в глазах стояла мутная пелена, а душу грыз червь сожаления. Грайнот не отходил от меня — приносил чай, менял холодное полотенце на лбу, иногда просто сидел рядом, перебирая когтистыми пальцами мои волосы. В такие моменты я чувствовал себя маленьким ребенком — беспомощным, запутавшимся, нуждающимся в защите. — Ты же понимаешь, что это не болезнь, — тихо сказал я в какой-то момент, глядя в потолок. — Это просто… слабость. — Это не слабость, Гран, — мягко возразил Грайнот. — Это твоя душа говорит тебе, что ей нужен отдых. И я считаю, что ей стоит прислушаться. Я закрыл глаза, чувствуя, как усталость разливается по телу тяжёлой волной. — Я должен найти Энди. — Найдёшь. Когда будешь готов. — А если он не захочет меня видеть? Грайнот помолчал, его пальцы на мгновение замерли. — Тогда это будет его выбор. И ты должен будешь его уважать. Я почувствовал прилив негодования. — Он… не будет достоин уважения… если сделает такой выбор, — проговорил я. — Думаешь? — Грайнот наклонил голову, изучающе глядя на меня. — Почему? Я приподнялся на локтях, чувствуя, как внутри снова закипает что-то горячее и болезненное. — Потому что я сделал для него всё! Я вытащил его из-под влияния этого… монстра. Я показал ему другую жизнь. Я был с ним, когда никто другой не хотел видеть его боль! — И всё это даёт тебе право требовать его благодарности? — спокойно спросил Грайнот. — Абсолютно, — проговорил я, — как и тебе давало право держать меня в узде всегда когда я хотел переступить. Ты заслуживал награды чтобы вырастить меня — и я тебе её дал. А сейчас — я заслуживаю её сам. Грайнот долго смотрел на меня, его древние глаза казались бездонными. — Гран, — наконец сказал он тихо, — ты действительно думаешь, что я был с тобой ради… награды? — Да, — ответил я, чувствуя что-то вроде лихорадки, не фальшивую, не материальную. Настоящую, — Ты не требовал от меня денег или повиновения. И ты все равно улыбался и обнимал меня каждый раз когда помогал тебе с огородом, с содержанием и говорил «спасибо». Награда нужна — и она нужна настоящей. Грайнот тихо вздохнул, и его глаза смягчились. — Ты прав лишь отчасти, — сказал он, устраиваясь удобнее рядом со мной. — Да, твоя благодарность всегда была мне приятна. Но она никогда не была целью. Ты был мне дорог не за то, что ты делал для меня, а просто потому, что ты — это ты. Я почувствовал, как что-то внутри меня дрогнуло. Грайнот продолжил: — Когда ты любишь кого-то, ты не ведешь счет. Ты просто даёшь, потому что не можешь иначе. И принимаешь, потому что это тоже часть любви. Но если ты начинаешь требовать благодарности как должного, это уже не любовь, а сделка. — Если ты только отдаешь и не получаешь ничего взамен — это тоже не любовь, а паразитизм и эксплуатация, — опроверг его я, — давай будем называть вещи своими именами. Грайнот долго молчал, и я увидел как, наконец-то, задел его. — Да. Это правда. Даже любовь устает, если её не встречают, — сказал он, снова кладя мою голову на колени, — Ты хочешь знать, считал ли я? Считал. Каждую ночь, когда ты был холодным и упрямым. Каждый взгляд, который ты бросал мне как вызов, чтобы проверить — останусь ли я рядом. Каждую мелочь, которую я делал, зная, что не получу «спасибо» в ответ. Я помню всё. И да — иногда это было тяжело. Я чувствовал, как разваливаюсь под его словами. — Но знаешь, что я понял? Когда любовь считает — это не значит, что она умирает. Это значит, что она живая. Что она хочет быть взаимной, а не святой. — Так почему ты молчал?! — потребовал я — Потому что я ждал, пока ты станешь готовым услышать. И вот ты здесь. Кричишь на меня, злишься, требуешь счёта — и это значит, что ты больше не ребёнок, который ждёт любви как подачку. Ты стал тем, кто может её простить — и дать в ответ. Так что скажи мне, Гран: мы считаем — или мы всё-таки любим? — Сначала ты мне скажи: Ты сейчас наконец-то раскололся *тоже* потому, что я был «не готов», вешая мне лапшу на уши про то как настоящая любовь не ведёт счёт?! Отвечай!!! Грайнот посмотрел на меня долгим взглядом, и в его глазах промелькнула странная смесь боли и гордости. — Да, — просто ответил он. — Я не говорил тебе всей правды. Потому что ты создал меня героем без изъянов. И я боялся разочаровать тебя. Эти слова ударили меня, словно волна ледяной воды. Я вдруг осознал, что всё это время, восхищаясь его мудростью и безграничным терпением, я никогда не задумывался о том, каково ему было справляться с моими перепадами настроения, моим упрямством, моей юношеской самоуверенностью. — Ты… боялся? — выдавил я, не веря своим ушам. — Каждый день, — кивнул Грайнот. — Боялся, что однажды ты увидишь, что я не всезнающий мудрец, а просто… существо, которое тоже ошибается. Которое устаёт. Которое иногда не знает ответов. Я сел на кровати, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Почему ты не сказал мне раньше? — Потому что тебе нужен был идеал, а не сломленный старик, — тихо ответил он. — Тебе нужно было во что-то верить. И я… я не хотел отнимать это у тебя. Я смотрел на него, будто видел впервые. Его чешуйчатая кожа, потускневшая со временем. Усталые глаза, хранящие мудрость веков. Руки, покрытые шрамами — не все из которых были получены в битвах. Некоторые, возможно, от работы в огороде, который я так часто обещал прополоть и забывал. — Мне не нужен был идеал — сказал я, — мне нужна была правда. А ты стал лжецом. Грайнот вздрогнул, словно я ударил его, и опустил взгляд. В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь отдаленным шумом города за окном. — Возможно, ты прав, — наконец произнес он, и его голос звучал непривычно хрупко. — Я боялся потерять тебя, если покажу свои слабости. Это… малодушие. Я смотрел на него — существо, которое всегда казалось мне непоколебимым, как скала. Теперь я видел его иначе: уязвимым, сомневающимся, человечным, несмотря на нечеловеческую внешность. — Знаешь, что самое смешное? — сказал я, чувствуя, как злость постепенно уступает место какому-то новому чувству. — Я всегда думал, что это я должен дотягиваться до твоего уровня. А оказывается, мы оба просто… притворялись. Грайнот поднял на меня взгляд: — Не совсем так. Я никогда не притворялся, что люблю тебя. Это всегда было правдой. Я лишь… скрывал, насколько это бывает трудно. — Я не удивлен. Я всегда знал, что ты — трус — ответил я. Грайнот замер, а затем медленно кивнул, принимая мои слова. — Да. Я трус. Боялся, что ты увидишь во мне не идеал, а обычное существо. Боялся, что без этого пьедестала я стану тебе не нужен. Что-то в его голосе заставило меня посмотреть на него внимательнее. В его глазах не было обиды или гнева — только глубокая, древняя печаль и… облегчение? Как будто он наконец-то сбросил тяжесть, которую носил слишком долго. — Что ж… поздравляю, — ответил я, убирая голову с его колен. — Значит, так и закончим? — спросил Грайнот, не двигаясь с места. — столько лет вместе, и все перечеркнуто одним признанием? — Это тебе решать, — парировал я, — эта ложь, твоя ответственность, так что теперь — твой ход, а я не собираюсь прогибаться под тебя. Грайнот медленно встал с кровати и прошелся по комнате. Его огромная фигура отбрасывала длинные тени в утреннем свете. Я смотрел на него — существо, которое знал так давно и, как оказалось, совсем не знал. — Ты хочешь действия? Вот оно. Я здесь. Без статуса. Без власти. Ты можешь сейчас сказать мне, что делать — и я сделаю. Или… — Ты можешь просто уйти. Я не буду тебя останавливать. Я больше не держу рамки. — Ты сказал, что хочешь равенства. Вот я — равный. Ранимый. Виноватый. Без защиты. Если я всё ещё тебе дорог — докажи это, не через благодарность, а через выбор. Можешь уйти. Можешь ударить. Можешь не простить. Но я не закроюсь от тебя больше никогда. Даже если ты больше не хочешь смотреть на меня. Я вскочил — и скаствовав — заклинание, пригвоздил Грайнот к полу. — Ты не вправе требовать от меня доказательств, тупая ящерица. Какое-то время я смотрел на него — голого, беззащитного. А затем — стал приближаться. Все ближе и ближе. Грайнот лежал неподвижно, не сопротивляясь, не говоря ни слова. Наконец, я наклонился над ним, чувствуя низменный порыв. Я замер, глядя в его глаза. Несмотря на унизительное положение, в них не было страха — только спокойное принятие. Он действительно отдал себя полностью в мои руки, без сопротивления, без игры. Я ждал, пока он наконец хоть что-то скажет, попробует противиться — но он молчал. Он не сопротивлялся. Я закрыл глаза, пытаясь успокоить разум, душу. А затем, я взял нож …и полоснул ему по его груди. Кровь брызнула, заливая пол гостиничного номера. Я смотрел на алые струйки, стекающие по чешуйчатой коже, и ждал, что почувствую удовлетворение. Или облегчение. Или хоть что-нибудь. Но внутри была только пустота. Грайнот не издал ни звука. Он лишь смотрел на меня своими древними глазами, в которых читалось не обвинение, а понимание. Это было хуже всего. …я протянул руку, кастуя заклинание исцеления. Через полминуты что казались вечностью, рана затянулась, но остался шрам. — Каждый раз, когда будешь плесть ложь — мягкую или острую — я буду заставлять тебя платить, — наконец, сказал я, — я предупредил. Грайнот медленно кивнул, проводя пальцем по свежему шраму. — Справедливо, — сказал он тихо. — Каждый шрам — напоминание. Я принимаю это условие. Я отпустил заклинание, сковывающее его. Грайнот не двигался несколько секунд, затем медленно сел, опираясь спиной о стену. На его лице не было ни гнева, ни обиды — только усталость и какое-то новое выражение, которое я не сразу смог распознать. Возможно, облегчение.

***

Вечер опустился быстро, как будто мир решил не давать им времени на раздумья. Лихорадка сжимала меня, как клещи. Лицо покраснело, губы пересохли, дыхание сбилось. Я лежал на кровати, натянув одеяло до подбородка, и всё равно дрожал, как осиновый лист. Грайнот сидел рядом, не отходя ни на шаг. Он держал в одной руке чашку с травяным отваром, в другой — мокрое полотенце, которым снова и снова протирал мой лоб. Аккуратно. Без слов. — Уйди, — прохрипел Я, не открывая глаз. — Не хочу, чтобы ты был тут. Не заслуживаешь. Я… не могу дышать, пока ты рядом. Грайнот ничего не ответил. Только чуть сильнее сжал полотенце и снова провёл им по разгоряченному лбу. Осторожно. Почти нежно. — Ты слышал меня? Мой голос был слабым. В нём ещё тлел яд. — Ты… ты предал мое доверие. А потом… я сам стал чудовищем. А ты всё сидишь тут, как будто… как будто ничего не произошло. — Я слышал, — тихо сказал Грайнот. — Но ты сейчас горишь. И если я уйду, ты можешь не проснуться. — Тогда пусть, — выдохнул Я, — Может, хоть так от тебя избавлюсь. Молчание. Затем — движение. Грайнот встал, будто собирался уйти, но вместо этого медленно опустился рядом на пол, положил голову на край кровати, рядом с моей рукой, не касаясь, но близко. — Знаешь, — сказал он устало, — ты можешь презирать меня. Можешь ненавидеть. Можешь кричать, когда поправишься. Я приму всё, что ты скажешь. Но сейчас… я просто хочу, чтобы ты остался жив. Он не просил прощения. Не ждал ответа. Только продолжал выжимать полотенце и менять компрессы. Один за другим. Снова и снова. Двигаясь автоматически, будто древний механизм, заведенный не заботой, а долгом, который остался, даже когда остальное разрушилось. Я не отвечал. Только иногда вздрагивал всем телом, как от г рома, которого не было. На губах оседал привкус железа — от лопнувших сосудов в горле или, может, от внутреннего гнева. Я не просил пить — но Грайнот всё равно подносил кружку. Я не благодарил — но чешуйчатая рука всё равно стирала пот со лба. Он не засыпал — но глаза его закрывались всё чаще, тяжелее. Наконец, посреди ночи, когда воздух в комнате стал почти ледяным, Я пробормотал, едва слышно: — Ты не обязан меня любить… Грайнот не ответил. — …но ты всё равно рядом. Почему? Тишина затянулась. А потом, всё тем же ровным, уставшим голосом, Грайнот сказал: — Потому что я тебя люблю. И я снова разрыдался.

***

…На следующий день горячка прошла так же быстро, как и пришла. Я проснулся с утра, не увидев ГРайнота рядом — но зная, что он все еще где-то здесь. Я помылся, убрался в комнате, и приготовил вещи к отъезду. …С дуру забыл зарядить телефон, пришлось поставить на зарядку. В это время, в комнате возник Грайнот — с пакетом всякой жрачки. — Эй герой, ты как? — спросил он, со слабой улыбкой. — Да вот. Перезаряжаюсь. Залечиваю раны — и жду, пока можно будет залечить твои. А ты? — Принес тебе «топливо» для твоей «перезарядки» — сказал он, — как же у вас, людей, все-таки, неудобно с вашими купюрами… особенно когда тебе приходится чередоваться между яещрицой и невидимкой. — Когда стану президентом, — обязательно буду топить за инклюзивность для драконидов, — ответил я. Затем подошел — и обнял Грайнота. — Прости за то что я вчреа тебя чуть не… ну, знаешь… в очередной раз не сделал непопровимое. Грайнот обнял меня в ответ, его чешуйчатые руки бережно обхватили мои плечи. — Нам обоим есть за что просить прощения, — тихо сказал он. — И, может быть, в этом и есть настоящая любовь. Я кивнул, не разрывая объятия. Что-то изменилось между нами — как будто стена, о существовании которой мы даже не подозревали, наконец рухнула. И за ней оказалось не пустота, а более глубокая, более настоящая близость. — Так что, — сказал я, отстраняясь и беря пакет с едой, — домой? — Домой, — кивнул Грайнот. — Но сначала… Вдруг, телефон издался звуком. Я сразу же взял его, переключив на портативный аккумулятор. На экране засветилось: «Эндрю. Сообщения: 10. Вчера, 15:27». — Бляяяяядь! — прошипел я, обхватя голову руками. Я открыл первое сообщение, сердце колотилось как сумасшедшее. «Гран, ты где? Мы все волнуемся.» Второе: «Папа звонил в гостиницу. Сказали, ты не выходил из номера два дня.» Третье: «Послушай, я знаю, мы расстались не очень хорошо. Но это не значит, что я не беспокоюсь.» С каждым сообщением голос Энди становился всё напряжённее. «Николь говорит, что ты, возможно, уже уехал. Но я не верю. Ты бы не ушёл, не попрощавшись.» «Гран, пожалуйста, просто дай знать, что ты жив.» «Я был у твоей гостиницы. Менеджер сказал, что в твоей комнате кто-то есть, но дверь не открывали даже для уборки.» Последнее сообщение было самым коротким: «Я буду в парке. Там, где мы разговаривали в последний раз. В 17:00. Каждый день, пока ты не придёшь.» Я обреченно вздознул. — Еще не поздно, Гран, — сказал Грайнот, — либо сейчас, либо никогда. — Да. Знаю. Я хотел ему позвонить… …но не решился, и написал сообщение. За завтраком я заметил, как с пола исчезли кровавые следы. — …спасибо, что убрал за меня? — сказал я. Грайнот кивнул. — Ты тоже будешь за это платить… но теперь — полностью по своему выбору. — Спасибо. Обязательно наведу порядок в твоей берлоге когда вернусь. Он посмотрел на меня с тёплой улыбкой. — Надо бы. Там пыль размером с тебя самого. Я рассмеялся. …вдруг, телефон завибрировал — и я сразу же схватил его дродажими руками. «Гран😭😭😭» «Прости» «Прости меня» «Я не хотел тебе делать больно.» «Не так.» Я прижал телефон к груди, чувствуя, как внутри что-то сжимается. Эти простые слова, набранные второпях, с ошибками пунктуации, задели что-то глубинное. — Ты ему ответишь? — тихо спросил Грайнот. — Да, — кивнул я, начиная печатать. — Напишу, что встретимся сегодня. Мои пальцы зависли над экраном. Что сказать? Как объяснить всё то, что произошло за эти дни? Однако по мере того как я думал, я заметил как три точки набора с противоположной стороны то появляются то пропадают. Происходило что-то странное. Наконец-то появился текст. «Нужно встретиться» «Срочно» «В том парке» «Тебя никто не должен видеть» —…тебя никто не должен видеть… — я проговорил с какой-то обреченностью, догадываясь в чем дело. Грайнот посмотрел на меня серьезно. — Надо подготовить более продвинутую маскировку. Я кивнул и написал: «Понял. Жди.» Я встал, и взял свой рюкзак, плотно натянув капюшон. — У меня есть подозрения, что это будет наш последний день здесь, — сказал я. — Послений за это пребывание, — пояснил Грайнот, — но ты прав. Будь готов к эстренной эвакуации. Я кивнул головой.

***

Спустившись в лобби и оставив ключ, я двинулся в парк. К счатью, там почти никого не было. Я увидел Энди еще издалека. Он сидел на той же скамейке, где мы разговаривали в последний раз, нервно постукивая пальцами по коленям. Его волосы были взъерошены, будто он много раз запускал в них пальцы. Когда он заметил меня, то вскочил так резко, что чуть не споткнулся. — Гран! — его голос звучал одновременно с облегчением и тревогой. — Ты пришел. Я остановился в нескольких шагах от него, не зная, стоит ли подходить ближе. После нашей последней встречи между нами словно образовалась невидимая стена. — Конечно пришел, — ответил я тихо. — Что случилось? Энди быстро огляделся по сторонам, затем жестом попросил меня сесть рядом. Когда я опустился на скамейку, он наклонился ближе и заговорил почти шепотом: — Флетчера нашли избитым в камере. Он в больнице. И… он говорит, что это был ты. — Да, — сказал я. Вдруг он прильнул ко мне… …и расплакался. — Энди… — Прости… прости!.. Я не хотел! Я не хотел… чтобы ты становился таким же!.. — говорил он. Я снова вспомнил себя. Снова когда рыдал на руках Грайнота. Когда отдал ему свою жизнь целиком, после то как чуть не убил — а он снова её пощадил. — Ты был прав. Я трус… ты был прав. — *Был* прав, — сказал я, чуть приобнимая его сам, — теперь — уже нет. Энди чуть отстранился. В его глаза было столько грусти… но теперь уже настоящей. — Я… не знаю, что мне дальше чувствовать, — наконец сказал он, — ты… такой странный. Одной рукой спасаешь, другой — разрушаешь. Я не знаю, что мне теперь нужно думать о тебе… или о себе. Флетчер виноват. Ты — тоже. Я — тоже. Я больше… не знаю. Я так благодарен тебе… и ненавижу одновременно. — Может быть, это и есть настоящая жизнь, — ответил я тихо. — Когда никто не идеален. Когда приходится любить и ненавидеть одновременно. Когда мы все — одновременно герои и злодеи своих историй. Энди долго смотрел на меня, словно впервые видел. Его глаза, покрасневшие от слёз, казались ясными и глубокими. — Знаешь, — сказал он наконец, — я думал, ты пришёл из какого-то другого мира. Где всё просто. Где есть ответы. Где можно просто… жить и не чувствовать боли. — Я действительно, в каком-то смысле, из другого мира, — ответил я, — вот только я не питаю никаких иллюзий в том, что «все просто», потому, что это не так. Нужно не не чувствовать боли — а не закрываться от нее самому, и учить других людей этому. Это и есть настоящее добро. Энди долго смотрел на меня. В его глазах было что-то новое — смесь уважения, страха и признания. — Я видел документы, — наконец сказал он. — После того, как я убежал, я долго бродил по городу. А потом… пошел в участок. Хотел заявить на тебя. Понимаешь? На тебя. Но когда я увидел его фотографии… — И что ты сделал? — тихо спросил я. — Ничего, — покачал головой Энди. — Просто ушёл. В этот момент я понял, что мы все… сломаны. По-разному. Я, ты, Флетчер. Даже моя семья. Мы все пытаемся найти свой путь в темноте. Я молча кивнул, ощущая странное спокойствие. — Гран, я должен тебе кое-что сказать, — продолжил Энди после паузы. — Я знаю, что ты скоро уедешь. И я… я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, я благодарен тебе. За то, что ты показал мне, что есть другая жизнь. Что можно выбирать. — Даже после того, что ты узнал? — спросил я. — …да — ответил он, и в его голосе звучала странная уверенность. — Теперь я знаю, что ты не какой-то идеальный спаситель. Ты просто человек, который сделал выбор. И я тоже могу его сделать. Я улыбнулся — и теперь моя улыбка была искренней. — Я рад что ты это осознал. Я машинально снова обнял его — хотя и знал что то было, наверное, неправильное. Вдруг я услышал посторонний голос. — Молодые люди! Я конечно понимаю, что у нас очень инклюзивная страна но не могли бы вы… Я машинально повернулся чтобы отогнать незнакомца. Это была пожилая дама с важным видом. Когда я впервые на нее посмотрел, её глаза горели недовольным высокомерием. …и изменились они буквально за долю секунды. — Не может того быть… это ты… демон!!! — воскликнула она, отстраняясь от меня в страхе. — Эй пацаны! — послышался второй голос, — тут очередная полоумная карга увидела… да ладно! Зацените — этот тот крутой чел который отымел того лысого гандона! — Че? Тот который из новостей?! — Тот который типа бетмен? — Не, он скорее как Вендетта! — Да ладно заливать!.. Я почуствовал, словно тону. Паника. Некогда пустой парк, вдруг стал наполняться народом… чтобы посмотреть на единственно интересовавший их экспонат. «Гран, бежим!» проговорил Грайнот но ноги застыли на месте — и я почувствовал, как теряю самообладание. …И вдруг… …Против моей воли… …меня кто-то повел за руку. Энди. Сначала быстрым шагом… …затем бегом. По-настоящему. В полный рост, по плитке, по асфальту, мимо скамеек, мимо каруселей, мимо лиц, которые всё ещё поворачивались слишком медленно, чтобы успеть нас остановить. Энди держал меня за руку — крепко, как будто боялся, что я растворюсь, как будто потеря и расставание грозили нам за каждым поворотом. А мне казалось, что я бегу, словно за мной горит целый город, будто прошлое, настоящее и будущее. В какой-то момент, мы оказались на оживленной улице. До меня доносился шум машин и крики людей. Огни и звуки смешивались в пестрый хаос. Я чувствовал, как напряжение накатывает волной, как бешено колотится сердце, затапливая все ритмом, все ещё диким от паники. Энди не останавливался и не замедлял шаг, и я не понимал — толпа все ещё за нами, или мы вырвались. Он вел меня вперед, все быстрее, все дальше, и мир вокруг расплывался в размазанные полосы. На перекрытом для транспорта участке дороги играли дети; мы промчались мимо них, не обратив внимания на удивленные взгляды. Двигаясь как можно более хаотично, мы сворачивали с улицы на улицу, и возвращались обратно, прорываясь через выходящий с бизнес-ланча офисный планктон. У меня уже не было никаких сил, одна только привычка. Никогда, казалось бы, не думал, что заляжет так глубоко. Вдруг, я заметил вдалеке переулок. В голову мелькнула мысль о спасении. — Сюда! — крикнул он, поворачивая в переулок между двумя кафе. Я поскользнулся на какой-то выброшенной бумажке, чуть не упал, но он дёрнул меня вперёд — и мы снова побежали, вдоль мусорных баков и заклеенных граффити стен. Пахло остывшим жиром, ссохшимися помидорами и дымом из вентиляции. Задыхаясь, спотыкаясь, подгоняемые паникой и остатками надежды, как внезапный ливень, как взрыв светошумовой гранаты, мы ворвались в узкий переулок. Я поскользнулся на какой-то выброшенной бумажке, и бы свалился лицом в асфальт, но Энди дёрнул меня вперёд, не дал упасть. Шаркая ногами по земле, я вернул равновесие, и мы снова побежали, вдоль разрисованных граффити стен, мимо мусорных баков и вентиляции. Я почему-то думал, в рамки скольких объективов успел попасть. Сколько видео про меня На Ютюбе, Тиктоке, прочей хрени постится сейчас, в эту самую минуту. …Но рука Энди не отпускала. Потом — лестница. Старая пожарная, ржавая, ведущая наверх. Энди бежал вперёд, я за ним. Я запутался в количестве ступеней, этажей, поворотов. Все слилось в единую фантасмагорическую кавалькаду. Но потом… в один миг разрушалось… …когда мы достигли крыши… …Энди распахнул дверь… …обернулся… …и озарился самой искренней улыбкой, что я когда-либо видел него на лице.