Фентаниловый мальчик

— Если я не увижу, как он очнётся… Кто-то увидит, как умру я.

_ _ _

Яркое солнце — это насмешка или напоминание?  Должен ли Сиын помнить, что жизнь продолжается каждый раз, когда солнце встаёт? Сиын может думать лишь о том, что жизнь продолжается без Сухо. Возможно, это глупо. В какой-то мере — даже эгоистично.  Сиын упивается виной и отчаянием, чтобы оправдать себя. Оправдать то, что он всё ещё жив и имеет на это право. Если он будет сильнее страдать, если взвалит на себя это бремя со всей ответственностью и отдастся ему, то только тогда он сможет сказать, что его существование не является ошибкой.  Он — не очередное следствие случайной смены переменных. Считал ли Сиын, что именно он должен был оказаться на месте Сухо?  Определённо. Считал ли, что кучка хулиганов недостаточно заплатила, прежде, чем разбежаться кто куда? Разумеется. От навязчивых мыслей в голове Сиына выследить подонков и доплатить недостающую цену за совершённое ими преступление не останавливает даже предупреждение о скором судебном запрете на приближение.  Сиына останавливает нечто другое. Он чувствует себя испачканным в собственном пороке. Он не может позволить себе замарать и Сухо. Сиын не знает, получит ли искупление, если Сухо очнётся. Если — правильное слово.  Прогнозы врачей не казались многообещающими, скорее… осторожными и совершенно не утешительными. Каждый день, который Сухо проводил за гранью, сокращал его шансы на пробуждение. Каждая минута, проведённая Сухо во сне, лишала Сина возможности вновь увидеть его тёплый взгляд. Раньше он оправдывал себя и забывался с очередной дозой наркотика, но сейчас… Сейчас Сиын ненавидит себя за то, что не просил Сухо обнимать себя чаще. Пока это ещё было возможно.  Сейчас у Сиына нет альтернатив.  Сейчас у него есть только фентанил. Сухо больше его не обнимет. Глаза болят и слезятся. Шторы на окнах закрыты. Сиын уже не в силах выносить дневной свет, пробивающийся в квартиру. Он неровно рассеивается, цепляясь за пол жуткими, мрачными тенями. В кружке с наполовину наполненным остывшим чаем, забытым где-то на краю стола, уже скопился чайный налёт. В раковине лежал разбросанный и порядком заплесневевший рис.  Сиын сидит на полу, прислонившись к кухонному гарнитуру. В груди глухо и одиноко — пустота наполнила его до краёв. Его смешанные чувства — боль, вина и отчаяние — создают пугающий коктейль, который пьянит Сиына, лишая его самого себя.  Кожа зудит от боли, будто кто-то режет её, царапает тонким лезвием. Сиын чешет запястье, не замечая, что сдирает его до крови. Ему негде спрятаться, негде укрыться. Даже ветровка, практически утратившая запах Сухо, больше не могла быть его убежищем. До сих пор она лежала в шкафу напоминанием — чистая, выстиранная, аккуратно сложенная. Её образ на полке терзал Сиына воспоминанием того, с чего всё началось. Своей чистотой она напоминала ему, насколько Сиын был грязным, порочным, испорченным человеком.  Она напоминала, что Сиын — тот, кто испортил всё. Сиын не замечает ничего — ни звуков, ни течения времени. Из ноутбука доносится голос учителя, но Сиын не слышит его. В его ушах — только посторонний шум. Всё, на чём сконцентрировано его внимание — фольга. Сиын сам завернул в неё своё спасение.  Пластырь. Последний. Даже не целый.  Сиын не трогал его четыре бесконечных, скрипучих дня. Сиын думал, что выстоит, что сможет прийти к Сухо чистым.  Но он не пришёл. Не выстоял. Сухо на это всё равно.  Он всё ещё не проснулся. Сиын дотрагивается до фольги и резко отдергивает руку, будто коснулся мёртвой, ледяной кожи. Холодная, безжизненная рука Сухо на мгновение мелькает перед глазами.  Пальцы Сиына дрожат. Он уже не чувствует вины за свои действия — только потребность. Такую же сильную, как и в объятиях Сухо. Сиын не выбирал — за него всё давно решили. Именно фентанил — то последнее, что глушит навязчивые мысли в голове Сиына. Он это знает. То, что Сиын снял тогда пластырь, накалило его до предела. Именно из-за отсутствия лекарства Сиын пошёл по головам и сделал все эти ужасные вещи.  Сиын ощущает на руках засохшую кровь, хотя раны на них почти зажили. Он прикладывает пластырь к коже на животе.  Вздыхает спокойно. Почти полными лёгкими. И чувствует, как слабо он дышал все эти долгие дни. Стало легче — морально. Только наличие пластыря — оберега от импульсивных поступков — уже дарит покой и умиротворение.  Но физически он разваливается. Тело болит и скрипит. Сиына ломает и будет ломать ещё несколько часов, пока жалкие остатки вещества не завладеют им окончательно. Сиын хватается за эту соломинку. Даже если это его погубит.  Сиын не считает, что с его жизнью может произойти что-либо хуже того, чем то, что он имеет сейчас.

"Четвёртый день комы" — Сиын застывает над блёклыми листами тетради, прежде чем может написать и признать это.

"Четвёртый приём фентанила, 56,52 мкг/ч" — Почерк неряшливый.

"52 часа" — резюмирует он позже, нехотя.

Сиын, ведомый волнами отчаяния, преодолевает кварталы и улицы, ведущие к госпиталю. Панический страх поднимается внутри него, кровью стучит по барабанным перепонкам. Сиын так болен, что не замечает начала очередной панической атаки.  Фентанил не столь любезен, чтобы полностью утолить боль Сиына теми жалкими остатками. Вещество лишь маскирует боль.  Сиын не знает, что будет делать после того, как действие препарата закончится. Может, ему повезёт не найти препарат и даже получится остановиться.  Он не хочет думать иначе. Сиын присаживается на лавочку в прогулочной части больницы. Он старается отвлечься, наблюдая за пациентами и их посетителями. Сиын даже позволяет себе смелую мысль о том, что Сухо не прогонит его, а позволит также сопровождать по этим узким аллеям, вдоль которых высажены цветы и кустарники. Возможно, он даже позволит вести себя под руку.  «Слишком смелое предположение, Сиын. Он сперва должен прийти в себя». Сухо точно не захочет, чтобы Сиын касался его своими грязными руками. Он и близко теперь не подойдёт. Сиын будет держаться как можно дальше. Но… он так отчаянно хочет помечтать. Сейчас, когда фентанил немного успокоил воспалённый, рисующий худшие сценарии мозг, Сиын так эгоистично хочет подумать о хорошем. О том, как они могли бы обсуждать причудливые формы, в которые был выстрижен буксус. О том, как проходят дни Сиына на домашнем обучении. Сиын мог бы сказать правду, рассказать, как сильно скучает по Сухо, как ему бывает одиноко, а он не может даже сбежать от этого.  Одиночество не покидает Сиына ни на мгновение. Даже когда Сухо сидит рядом и улыбается. Потому что всё наоборот. Чем Сухо ближе, тем Сиын несчастнее. — Извините, — незнакомый пожилой мужчина лёгкой тенью нависает над Сиыном.  Его беззубая улыбка и поношенная одежда не вызывают у Сиына подозрений, поэтому он не убегает сразу, пряча суженые от наркотика зрачки. — Молодой человек, вы не могли бы присмотреть за моей супругой ненадолго? Мне необходимо отлучиться всего на несколько минут, — незнакомец склоняется в просьбе, с мольбой взглянув на Сиына. Сиын не против. Он вообще не может быть против чего-либо. Будто в этом мире у него ещё осталось право голоса. Он едва заметно кивает, и мужчина с благодарным видом удаляется. Сиын, стараясь не слишком очевидно пялиться, переводит взгляд на женщину — очень худую, практически истощённую неведомой ему болезнью. Из её носа торчат трубки, а взгляд серых глаз — пуст и потерян.  Прямо как у Сиына.  Она выглядит такой больной, беспомощной и одинокой, что невольно Сиын проводит между ними параллели. У них много общего. Может быть, за исключением того, что Сиын всё ещё может ходить. — Спасибо вам, — вернувшийся мужчина снова склонился в благодарности. Он вернулся слишком быстро. Или слишком медленно? Сиын совершенно не ощущает течение времени.  — Моя жена слышит вас, но, к сожалению, она не может ответить, — поясняет он, заметив немой вопрос во взгляде Сиына. Очевидно, мужчина уже привык отвечать на подобное, но его глаза всё равно блестят, поэтому он неловко отводит взгляд в сторону. Он опускается на скамейку рядом с Сиыном.  Женщина продолжает сидеть в инвалидном кресле, чуть склонив голову набок и устремив свой пустой взгляд на бегающих вокруг очередного выздоравливающего пациента детей.  — Красивый двор. Мне нравится гулять с ней здесь. Я стараюсь приходить так часто, как только могу. Не хочу упустить ни единой возможности застать её в сознании, — мужчина протягивает руку и гладит свою супругу по волосам. Сиын вдруг чувствует, как больно сжимается его сердце. Сиын тоже отчаянно не хочет пропустить тот момент, когда Сухо будет в сознании. Ох, это так беспокоит Сиына, что он не может нормально дышать! Проходит довольно много времени — может, четверть часа, может и больше. В конце концов, мужчина вновь подаёт голос:  — Берегите себя, молодой человек. Он медленно встаёт, опускает ладонь на плечо Сиына и аккуратно сжимает его несколько долгих секунд, прежде чем подойти к своей жене. Сиын некоторое время проводит их взглядом, пока мужчина, толкающий коляску, не скрывается за поворотом, ведущим ко входу в крыло с палатами. Как только взгляд Сиына касается этого корпуса — он отворачивается так быстро, как только может. Он ощущает, словно что-то невидимое колет его роговицу.  Сиын закрывает глаза, медленно и глубоко дышит.  Когда он открывает их, то видит на полу знакомую упаковку — белую, с фиолетовыми концами. Лекарство, которая явно выпало из коляски той больной женщины, чьего имени он даже не узнал.  Сердце стучит громче, набатом отдаваясь в ушах. Во рту пересохло. Это выглядит, как насмешка. В тот момент, когда у Сиына закончился фентанил. В тот момент, когда он в надежде допускает мысль выбраться из этой наркотической ямы. Почему именно сейчас пожилая пара решила обронить целую упаковку? Сиын засовывает руки в карманы толстовки и сжимает пальцы в кулаки. Ненависть к себе захватывает его, поэтому он срывается с места и несется в сторону палаты Сухо, даже не осознавая до конца, что делает.   У Сиына почти не осталось сил— он не съел ничего за последние три дня. Но он идёт так быстро, как только может. Всё это отходит на второй план — Сиын убегает от искушения. Он убегает от одного искушения к другому. Двери вестибюля чудом разъезжаются до того, как он успевает в них врезаться. Лифт идёт слишком долго, поэтому Сиын несётся по лестнице. На третьем пролёте силы покидают его окончательно, и он начинает ползти по холодному плиточному полу.  Ступенька за ступенькой, которые он преодолевает на четвереньках, кажутся Сиыну бесконечными. Сиына шатает так сильно, что он чувствует —  его вот-вот вырвет. Сиын не останавливается до тех пор, пока, наконец, не оказывается на нужном этаже. Он поднимается на ноги, отряхивает штаны и руки, тянется за низ толстовки — тщетные попытки придать себе приемлемый вид.  Что, если Сухо пришёл в себя?  Он не должен увидеть Сиына в таком состоянии. Капля надежды ядовитой жижей растекается по сердцу Сиына. Сиын подпитывается этим ядом, как сумасшедший. Надежда позволяет ему найти в себе силы и толкнуть дверь.  Люди снуют по коридору между палатами, пока Сиын твёрдо идёт к своей цели.  Внезапно мимо него проносятся двое врачей, а догоняющая их медсестра чуть ли не сбивает его с ног. Неужели..!? Сердце Сиына стучит так громко, будто вот-вот проломит грудину.  Сиын бросается за ними. Он уже знает, куда так спешит медперсонал.  Этого не может быть.  Сухо.  Сухо!  Он… проснулся? Эта надежда выжигает всё плохое, вымывает всю грязь из души.  Сиын останавливается напротив палаты с широкой улыбкой на лице. Он не знает, может ли зайти. Имеет ли он на это право?  Он стоит, глядя сквозь узкое окошко двери.  Кто-то… кричит.  — У НАС ПАДЕНИЕ САТУРАЦИИ! Сиын наклоняется к стеклу и не может разглядеть той паники, которая доносилась до его ушей.  В палате – по-прежнему светло и чисто. Сухо лежит на койке, как и прежде. Вокруг него толпятся врачи с улыбками лицах, как и прежде.  Сиын замер. Это всё неправда! — Дыхание нестабильное. Готовим эндотрахеальную трубку. Сердце пробило грудь изнутри.  Что это такое? Галлюцинации?  Сиын сделал медленный вдох, но кислород не поступал в его легкие, словно кто-то сильно сжал их.  Нет, нет, нет, только не это! Только не Сухо.  Он ударился лбом о стекло, но не почувствовал боли.  Сиын не дышал. Не дышал вместе с Сухо.  Перед глазами рябит картинка: всюду бегающие медработники и картина покоя, крики «Мало времени! Интубируем.» и улыбка Сухо в залитой солнцем палате.  Сиын хватается за ручку так сильно, что пальцы бледнеют на металле.  Над Сухо нависает слишком много людей, и Сиын не может видеть всего — лишь обрывки: кабель на грудной клетке, чью-то перчатку, отлетевшую маску.  — Следите за показателями!  — Мы его теряем. Сиын пытается кричать, но звук обрывается в его горле накатывающей истерикой. Сердце бешено колотится, тело судорожно трясёт.  Сиын отходит на несколько шагов и вжимается в противоположную стену, не упуская Сухо из виду.  Это неправда. Это — лишь в его голове. Просто воспоминание.  Сухо уже умирал. Он не может умереть снова, правда? С ним не может случиться нечто столь ужасное дважды. Всё уже произошло. Почему снова? Он жмурится, вжавшись затылком в холодную стену. Веки дрожат.  «Сиын, остановись. Это — не по-настоящему. Это — фентанил. Это всё —фентанил…» Он открывает глаза — Сухо ещё там. Шаткий. Мёртвый. Уходящий.  — Трубка введена. Фиксирую. — Дыхание стабилизировалось. Двухсторонняя экскурсия лёгких. Подключаем к аппарату ИВЛ. Сиын ощущает, как его щёки стали влажными. Он не может пошевелиться.  Может, это он лежит в койке? Не Сухо, а он? Сиын очень, очень на это надеется.  А если Сиын на самом деле впал в кому, и всё, что он сейчас видит — его персональный ад? Его личный котёл за все прегрешения. За смелую надежду на то, что достоин любви.  — Пациент стабилен. Сообщите его опекуну, — сообщает доктор одной из медсестёр. Когда он выходит из палаты, Сиын, окончательно ослабнув, съезжает вниз по стене немым, бездвижным камнем.  — С вами все хорошо? — спрашивает врач, подбегая к Сиыну. Не дождавшись ответа, мужчина в форменной одежде опускается на корточки и светит фонариком ему в глаза.  Холодные пальцы на веках — единственное, что Сиын различает в водовороте событий. Он не видит, буквально не воспринимает ни источника света, ни обеспокоенной речи. Словно он – не в этом пространстве. Осознание обухом бьет по голове. Сиына накрывает животный ужас. Он вырывается из чужих рук, опасаясь, что врач узнает, почему у Сиына узкие зрачки. — Ты друг Ан Сухо, да? Сиын не поднимает взгляда, но кивает на неожиданный вопрос. Он выпрямляется, чтобы не вызывать у врача вопросов к его состоянию.  — Всё в порядке, — продолжает доктор, слегка потрепав Сиына по плечу.  Он уже не выглядит таким грозным, каким был до этого. Он кажется дружелюбным. Точно. Будто разговаривает с пугливым ребенком. — Двусторонняя экскурсия — что это? — Сиын собирает все остатки храбрости и волком смотрит врачу прямо в глаза.  Он требует объяснений. Сиын ненавидит чего-то не понимать. Что, если он неправильно понял врача, и Сухо сейчас находится в критическом состоянии?  Сиын этого просто не выдержит. — Подслушивал, да? Это значит, что лёгкие наполняются воздухом с обеих сторон. Оба лёгких не повреждены и двигаются симметрично. Улыбка врача становится всё шире. Видимо, это ответная реакция на осмысленность в глазах Сиына и снижения уровня агрессии с его стороны. — Дыхание Ан Сухо восстановлено, — звучит как благословение.  В груди что-то взрывается, обдавая внутренности жаром. Сиын даже не может ничего сказать. Он роняет голову в ладони. Ему кажется, что она весит целую тонну.  Сиын болезненно вздыхает. Рвано, со свистом. Кажется, он толком не дышал всё это время.  Врач ушёл, и Сиына затошнило. Снова.  Он бросает последний взгляд через окно на Сухо и бросается к уборным. Тошнота спазмирует все внутренности, но не выбрасывает даже желчи — только отвратительную кислоту на языке. Когда Сиын подходит к раковине, в отражении грязного зеркала на него смотрят уставшие, залитые кровью глаза. Лицо осунулось и стало на несколько оттенков серее, а в уголках рта засохла слюна. Господи, во что он превратился? Ему так тяжело. Он пережил этот ужас только благодаря… фентанилу. Лекарство оказалось спасительной соломинкой. Что происходит сейчас? Сиын рядом с Сухо. Он рядом с Сухо и снова абсолютно бесполезен, не нужен, беспомощен.  Сердце заходится в бешеном темпе. Сиын сжимает кулаки. В памяти мелькает завалившаяся под лавку бело-фиолетовая упаковка.  Сиын даже не успевает понять, как оказался перед ней. Только секунду назад он смотрел на свое истощённое, сухое лицо, на расчесанные щёки и шею. А сейчас — прямо здесь, у самой скамьи, опускается на колени, чтобы поднять коробочку с фентанилом.  Надпись на ней гласит, что на один пластырь — 50 микрограммов в час, что означает: скорость высвобождения фентанила ниже, чем у предыдущего.  Это немного огорчает Сиына. И даже не пугает.  Женщина, которой принадлежало лекарство, уже несколько месяцев не находилась в сознании, но дозировка — столь незначительна. То, чем Сиын снимал боль ранее, было куда мощнее. Сиыну не нравится тот факт, что пластыри могут не подействовать должным образом. Но упаковка оказалась полной — это единственное, что утешает его. Она ждала его. За ней никто не вернулся на протяжении всего этого времени, поэтому Сиын посчитал, что может позволить себе взять её. Сиын исчезает из больницы, когда на улице зажигаются первые фонари.  Он уходит, так и не вернувшись, чтобы проверить состояние Сухо. Сиын сбегает в страхе, что именно он — тот, кто принес в жизнь Сухо несчастье, из-за кого его состояние ухудшается.  Сиын исчез в мерцании витрин. Он так и не дождался, пока Сухо сделает вдох сам. Каждый рассвет ознаменовывает собой очередной день, когда Сухо — на грани жизни и смерти, пока Сиын наслаждается возможностью дышать самостоятельно.  Сиын точно этого не заслуживает. Держался ли он изо всех сил или он был просто ничтожным, жалким, зависимым подростком всё это время?  О, Сиын держался. Восемь дней. Восемь долгих, мучительных дней он отдавался боли, что раздирала покалеченное сердце. Он позволял острому осколку вины прокручиваться внутри огромной, кровоточащей раны, стойко принимая эту боль как должное.  Это были ужасные дни, наполненные деперсонализацией, абсолютной потерянностью и неспособностью функционировать.  Сиын так винит себя за то, что разлагается в собственном доме, пока его душа находится совершенно в другом месте. Он мог бы сидеть под палатой и молить богов о прощении. Молить о прощении Сухо. Настроение Сиына прыгает от горя в истеричную радость и обратно за считанные минуты. В одно мгновенье он сотрясается в истерике на холодном полу, бьёт себя кулаками в грудь, пытаясь заглушить бесконечную боль внутри; а через пять минут — смеётся, раскинув руки в стороны. В такие моменты слёзы катятся по его лицу, и Сиын ничего не может с этим сделать.  Он испытывает искреннее счастье от того, что Сухо не умер.  «Это всего-навсего кома, — с радостью утешает себя Сиын. — Он по крайней мере дышит». Но жестокая реальность обухом бьёт его по голове: Сухо не способен дышать сам — его организм отказался это делать.  Сухо хотел уйти, хотел бросить Сиына!  Истерика снова накрывает его, вынуждая задыхаться. Сиын не имеет права дышать сам, пока этого не может делать Сухо. Сиын тоже хочет быть эгоистом, если Сухо может им быть.   Эти эмоциональные скачки вконец утомили его. Сиын обессилен и плохо соображает. Он не может ни есть, ни спать. Его тошнит от воды, которую он пил в дикой жажде.  Сиын не понимает, как прекратить это иначе, если не принять фентанил снова.  Но он держался. Честно.

"Двенадцатый день комы" — звучало устрашающе, рука Сиына дрожала.

"Пятый приём фентанила, 100 мкг/ч" — Почерк прерывистый, неряшливый, пустой.

"76 часов" — резюмирует он чуть позже, нехотя.

Сиын всё это время зажимает уши руками. Он снова слышит звонок. Но каждый раз, когда он открывает дверь, за ней никого нет. Это сводит Сиына с ума. Вина больше не имеет власти над Сиыном. Не тогда, когда пластыри наклеены внахлест друг на друга. Фентанил ровными дозами проникает под кожу, а кровь разносит его дальше, даруя облегчение, возможность просто быть и плыть по течению. Фентанил дарует суперсилу — позволяет Сиыну снова оказаться на пороге палаты. Восемь дней Сиын пытался уговорить себя сделать шаг. Восемь дней он терпел поражение.  Настоящее поражение Сиын терпит в тот момент, когда пластыри плотно прижимаются к его коже и первая волна кайфа успокаивает его разбушевавшееся сердце.  Когда Сиын понимает, что никогда больше не испытает той эйфории, к которой подсознательно стремится, он мирится с тем, что фентанил приходит в его жизнь для того, чтобы подарить ему покой — ненастоящий, мнимый, искусственный.  Жалкая пародия на безопасность окружила его, создавая некий кокон, в котором Сиын чувствует себя как дома. Этот кокон глушит звуки и запахи, эмоции и цвета. Мир Сиына сереет с каждым принятым микрограммом.  Совсем как тогда, когда он впервые увидел Сухо в койке. В тот момент всё померкло, исчезло. В этой пустоте Сиын оказался лишь оболочкой — жалкой, тонкой, использованной.  Рука дрожит над дверной ручкой. Глаза упрямо смотрят в пол. Он не может поднять их и увидеть Сухо. Словно, даже мазнув взглядом, Сиын может его испачкать.  Сиын искренне в это верит. У него мало времени. Он не смеет его терять.  Усилием ничтожных остатков воли Сиын толкнул дверь. Он делал шаг за шагом, пока на периферию не попало постельное бельё.  — Ты снова здесь, — тихо приветствует его бабушка Сухо.  Сиын узнает её голос. Сродни удару под дых. — Здравствуйте. Извините. Я потом… позже зайду… — тревога так быстро скатывается по позвоночнику Сиына, что его ноги не выдерживают, заставив осесть на пол. — Боже, дитя, — она ринулась к нему, подхватив его под локоть. Руки – худые, сморщенные, тонкие, как папиросная бумага. В них по-прежнему живёт сила, способная поддержать в трудный час, испечь пирог и погладить по голове так, как не может никто другой.  Сиын ощущает это в одном только прикосновении. Его сердце сжимается от боли — он не достоин этой поддержки.  Бабушка усаживает его на стул у больничной койки. Там, где одиннадцать дней назад он бредил. — Наконец-то ты пришёл, Сиын-а. Тебя не было так долго, — в тихом голосе совершенно не слышится осуждения, а узловатые пальцы гладят тыльную сторону ладоней Сиына. — Сухо скучал по тебе. Я точно знаю. Сиын резко поднимает свой взгляд. Его мокрые глаза распахнуты в полном отрицании. Он разве что головой не качает в несогласии — сдерживается. Что она такое говорит? Что она себе позволяет? Что она может знать?!? — Ты ведь знаешь, что можешь приходить, когда захочешь? Конечно, сейчас посещения стали несколько ограниченными, но… Врачи говорят, что, как только Сухо сможет дышать сам, к нему можно будет приходить чаще, — продолжает бабушка, все ещё держа ладонь на его руках.  У Сиына не возникает желания оттолкнуть её. — Я понимаю, что у тебя много учёбы. Сухо говорил, что ты лучший в классе. Но ему нужно, чтобы близкие люди были рядом, — она вдруг подобралась, сморгнув слёзы. — Дитя, прости капризную старушку за её причуды, хорошо? Просто приходи, когда сможешь. Но Сиын уже ничего не слышит. Эхом в голове бесконечно повторяется лишь то, что Сухо вспоминал и рассказывал своему самому близкому человеку о нём.  Сиын опять плачет. Он недостоин того, чтобы Сухо произносил его имя, чтобы вслух признавал достоинства Сиына перед семьёй.  Горячие слёзы катятся по щекам. Сиын сидит с закрытыми глазами, когда чужая рука гладит его по волосам.  Это касание кажется ему таким знакомым. Миллионы иголок втыкаются в сердце Сиына. Он плачет ещё интенсивнее.  С того дня Сиын позволяет себе приходить. Он всё ещё стоит чуть в стороне, не в силах коснуться Сухо или в открытую разглядывать его.  Но Сиын приходит каждый день. 

"Пятнадцатый день комы" — руки дрожат.     

"Шестой приём фентанила, 125 мкг/ч" — Почерк прерывистый, неряшливый, пустой.

"71 час" — резюмирует он чуть позже, нехотя.

Палата интенсивной терапии встречает его ежедневно. Каждый раз Сиын собирается с силами, чтобы переступить порог и провести с Сухо хотя бы пятнадцать минут. Ни правила больницы, ни остатки здравого смысла не позволяют Сиыну провести с ним чуть больше времени. Сиын ворует секунды, задерживаясь, насколько может.  Однажды медсестре пришлось за руку выводить его из палаты. Он шёл, оглядываясь, потому что не мог отвести от Сухо взгляд.  Он разрешает себе смотреть на него, считывать показатели здоровья на мониторе, ястребом ловить каждое изменение в его состоянии.  К огорчению Сиына, за несколько недель ничего не меняется — Сухо стабилен. Стабильно плох.  Искусственная вентиляция лёгких, в которой нуждается Сухо, сама по себе — очень плохой знак. Об этом знают все. Именно она — виновница того, что ни Сиын, ни его бабушка не могут находиться рядом с Сухо дольше 15 минут два раза в день.  Но однажды это меняется.  На семнадцатый день Сиын как обычно приходит в отделение интенсивной терапии, остановившись на посту. Он уже собирается вписать своё имя в лист посещений и бегом ринуться к палате, чтобы не терять драгоценные минуты, но медсестра вдруг останавливает его. Маленькая ладонь ложится на запястье Сиына.  Он поднимает на неё взгляд, страшась услышать новости. Руки бьёт дрожью, а паника подымается к горлу. Грудь сжимается в приступе асфиксии. — Ан Сухо был переведён в обычную палату, — она ободряюще улыбается Сиыну и осторожно сжимает его запястье.  Веревка, сдавливающая Сиыну горло, внезапно ослабевает. Он даже не прощается с милой девушкой. Ноги несут его в старую палату Сухо, но отказываются идти быстрее. Сиын хочет, но тело не слушается его.  Ему следовало спросить у медсестры больше подробностей о состоянии Сухо, но Сиын ушёл прежде, чем успел хотя бы что-то сообразить.  Он действует на инстинктах, гонимый необходимостью увидеть Сухо.  Строгая женщина средних лет оценивающе изучает на Сиына. — Сегодня даже не в крови? — она фыркает, протягивая ему журнал. — Госпожа Ан предупредила нас о твоих посещениях и разрешила тебе оставаться так долго, как только необходимо. Но я не в восторге от этой затеи. Она вообще в курсе, как ты нестабилен? Её глаза сужаются, исчезая за морщинами, а сердце Сиына падает вниз. Он чувствует, как его шея потеет и инстинктивно тянется к животу, чтобы коснуться пластыря через одежду.  Это успокаивает.  Он поднимает свои остекленевшие глаза и смотрит волком прямо в то презрение, что наблюдает за ним напротив. — Я стабилен, — холодно произносит Сиын, лишь мельком глянув в журнал, в который дрожащей рукой вписал свои данные. — Я имею право быть рядом с ним. Его голос дрожит, а внешняя оборона даёт трещину. Слёзы зарождаются в уголках его глаз.  — Если я не увижу, как он очнётся… Кто-то увидит, как умру я.  Он круто разворачивается на пятках и шагает в сторону палаты. Кажется, женщина кричит ему что-то про поход к психиатру, но Сиыну плевать.  Он совершенно неожиданно для себя смеётся. Коротко, истошно-изломанно, истерично.  Состояние Сиына не столь стабильно, как он себя обнадёживал. Всё-таки его организм получал только остатки вещества. Уже совсем скоро пластырь нужно сменить, поэтому он более эмоционален сейчас.  Сиын знает, что эта грубиянка права. Она не перечила ему, когда Сиын говорил о пробуждении Сухо. Значит, надеяться не на что.  Тем вечером Сиын провёл в палате два часа, прежде чем та же грубиянка выгнала его перед окончанием своей смены.  Сиын возвращается на следующий день. Он почти не спал ночью и снова ничего не смог съесть. Тошнота и головная боль теперь – его перманентное состояние. Сиын даже не обращает на них внимание.  С самого утра Сиын сидит у кровати Сухо и наблюдает за ним, почти не моргая. Сиын следит за тем, как медленно подымается и опускается грудь Сухо. Он отмечает, что его щёки впали.  Сиына совсем не волнует собственное состояние, но то, что Сухо сильно потерял в весе, его беспокоило. Очень беспокоило. Раздражение неприятным, липким веществом выходит с потом. Кожа Сиына сильно чешется, когда он раздражается. Он понимает, что его организм так реагирует на интоксикацию. Фентанил делает его таким —омерзительным и неприглядным.  Сиын — практически без сил, но перед приходом к Сухо он каждый день дважды принимает душ, чистит зубы, мажет лицо и руки увлажняющим кремом. Это немного смягчает его жуткий, истощённый вид. Со временем с этим смиряется и весь медперсонал.  Сиын не хочет, чтобы Сухо волновался, когда увидит его. То, что ему больше не нужен аппарат ИВЛ, вселяло в Сиына надежду на улучшение. В то, что Сухо очнётся. Сиын очень хочет в это верить.  Он предпочитает отдаваться саморазрушительным мыслям дома, а не тогда, когда он рядом с Сухо.  Иногда его выгоняли из палаты, но Сиын сидел под её дверью и просто смотрел в небольшое окошко. Он всё также следил за дыханием Сухо и за манипуляциями, которые производил над ним персонал.  Сиын чётко знает последовательность действий и важность каждой из процедур. От гигиены рта до переворотов, как противодействию пролежням — всё это было важно, чтобы восстановление Сухо после пробуждения было как можно менее трудным. Именно Сиын настоял на том, чтобы добавить обязательный массаж. И, вероятно, он выглядел при этом немного ненормальным, но его это мало волновало — Сухо не должен чувствовать себя хуже из-за его проблем в общении.  Каждый день Сиын старается узнать что-то новое о диагнозе Сухо и о том, что будет ждать его после того, как он очнётся. Сухо придётся справиться со столькими трудностями… Сиын слабо улыбается, когда приходит бабушка. Только уголками, вежливо склоняя голову в приветствии. Он старается не контактировать с ней слишком много, чтобы она лишний раз не выбивала его из колеи рассказами о Сухо: о его родителях, работе, о том, как часто он рассказывал ей о Сиыне.  Это разбивает ему сердце. Будучи гостем дома у Сухо, Сиын редко виделся с бабушкой — она тоже работала, очень много работала. Да и он никогда не стремился сблизиться с ней. Он так переживал, что всё испортил, когда начал сходить с ума по Сухо — его запаху, взгляду и прикосновениям. Сиыну было очень стыдно.  Вдобавок к этому, он не может позволить себе открыть своё сердце ещё одному человеку. Бабушка оказалась настолько чудесной, что Сиын просто не может себе представить, что с ним будет, если потеряет их обоих. Он не может так рисковать. Не тогда, когда его собственной семье от него нужны лишь механические, повторяющиеся и заряженные на успех действия.  А теперь эта милая старушка сидит рядом и размеренно постукивает ладонью по спине мальчишку, который стал причиной того, что её единственный и любимый внук оказался на грани жизни и смерти. Она успокаивает ребёнка, который плачет над своими конспектами из жалости к себе; из-за того, что потерял самого важного человека в своей жизни; из-за того, что фентаниловый пластырь плотно сросся с его кожей и зудит.  Всё это происходит в тот момент, когда Сухо медленно, тихо и безнадёжно дышит под кислородной маской. Сиын так не может. Он этого уже не выдерживает.  Сиыну не помогает фентанил. Он делает его нестабильным, шатким.

"Девятнадцатый день комы" — руки сильно дрожат. Сиын никогда не сможет с этим смириться.

"Седьмой приём фентанила, 175 мкг/ч" — Почерк прерывистый, неряшливый, пустой.

"94 часа" — резюмирует он чуть позже, нехотя.

Сиын даже возвращается к учёбе. Он выполняет её механически, мало что запоминает, но с заданиями справляется. Сиын больше не лучший ученик: в том месте, где он учился, не было ранжирования, но он всё равно старался учиться. Хагвон — единственное место, помогающее ему отвлечься, хотя бы частично сконцентрироваться. Он старается, но его мысли рассеянно утекают к холодной, металлической двери, ведущей в палату Сухо. Сиын всё ещё может запомнить исторические даты. Он должен стараться. Некоторые звонки матери Сиын игнорировал, как и предложения о встрече. Отца он всё ещё не видел, но знал, что тот ведёт переговоры с адвокатами, которые занимаются делом сына. Кажется, Сиыну удастся избежать колонии. Оптимистичный прогноз очень, очень радовал его, ведь это означает, что Сиын сможет быть рядом с Сухо, когда тот проснётся.  Он сможет взглянуть ему в глаза и словить тёплую улыбку, сможет попросить разрешения коснуться его руки. Если Сиыну сильно повезёт, то Сухо ему не откажет.  Эти мечты столь увлекательны, что Сиын забывается.  Он стал очень рассеянным и невнимательным. Он старается не думать, что это происходит из-за наркотика, разрушающего его организм. Сиын предпочитает считать, что он просто слишком сильно витает в облаках.  Навязчивые грёзы, как спасательный круг — надежда, которая держала его на плаву и заставляла просыпаться по утрам. Она даёт ему силы вставать с постели, несмотря на полное изнеможение, на вялость мышц и ломоту суставов. Сиын механически умывается, с трудом и кашлем откусывает сухой кимбап и идёт в больницу. Он делает это каждый день, чтобы вернуться после и пролежать в кровати с закрытыми глазами, пока будильник не прозвенит с оповещением, что скоро вновь откроются часы для посещения. Но сегодня вдруг что-то меняется. Неожиданно даже для самого себя, Сиын просыпается в приподнятом настроении. Привычная рутина не кажется пыткой, а легкие не сдавливает веревкой. Это замечает не только он: грубиянка на посту даже не делает ему замечание за растрёпанный внешний вид. Его футболка не смялась, как обычно, а толстовка – чистая и белоснежная; волосы аккуратно расчесаны, а лицо и руки — мягкие от увлажнения.  Сиын выглядит очень хорошо. Ему это даже нравится. Предчувствие чего-то хорошего пузырится внутри. Сиын не знает, что с этим делать, но не может не улыбнуться, подходя к кровати Сухо. Он как обычно лежит, оплетённый трубками. Чуть погодя, Сиын разрешает себе присесть. Он ёрзает, пытаясь сконцентрироваться. Сиын впервые думает о том, как вообще их взаимодействия с Сухо выглядят со стороны. Что думают о них люди? Что они говорят за их спинами? Эти вопросы яростными птицами атакуют Сиына, полностью обезоруживая. Он чувствует, как его сознание проясняется, зажигаясь мыслью: «это что-то новое». Он будто плавно ступает на волю, выходя из плотного тумана.  Звук настенных часов плавно вливается в общую картину мира, становясь всё громче и громче. Сиын отчётливо слышит размеренный писк аппаратов, считывающих состояние Сухо.  Резкий запах стерильности больницы бьёт по обонянию. Он смаргивает мыльную дымку, застилающую взгляд, впервые за столько дней увидев Сухо так чётко.  Дыхание перехватывает. Сиын будто обретает сверхспособности — он везде и в одном конкретном моменте одновременно.  Взгляд прослеживает путь вниз по телу Сухо. Сиын смущённо смотрит на ладонь Сухо. К пальцу прикреплён датчик, отслеживающий показатель сатурации в его крови.  Подчиняющее, распирающее изнутри желание прикоснуться сражает Сиына наповал. Он беспокойно ёрзает на стуле. Сиын всё ещё не уверен в том, что имеет право трогать Сухо. Хотя он ответственно следит за собственной гигиеной и несколько раз перед выходом убеждается, что ни его одежда, ни его руки не испачканы кровью. Он всегда несколько раз моет их с мылом, прежде чем выйти из дома, а затем снова моет их по приходе в больницу. Он точно делает это правильно, как учат в справочниках.  Возможно, сегодня — только сегодня — Сиын может коснуться руки Сухо. Никто ведь об этом ему не расскажет, правда? Он будет единственным свидетелем собственной слабости. Дрожащая ладонь взмывает вверх. Сиын задерживается лишь на мгновенье, прежде чем опустить её на холодную ладонь Сухо. Сердце трепещет. Жар разливается в груди, затапливает его изнутри. Сиын вздрагивает и закрывает глаза. Он не дышит. Он умирает. А потом — открывает глаза и завороженно смотрит на то, как сам дерзко переплёл их пальцы.  Удовольствие — такое сильное, такое крылатое — подхватывает Сиына. Оно ласково окутывает его теплом и светом. Нежностью и заботой.  Сиын наконец-то чувствует, что Сухо больше жив, чем мёртв. Это окрыляет его. Вдруг чужие подушечки пальцев вздрагивают.  Сиын смотрит.  Моргает.  Волна тревоги разносится по позвоночнику.  Сиын застывает, не сразу понимая, что почувствовал.  Жар охватывает всё тело. Его глаза метаются между лицом Сухо и его рукой. Сиын ощущает, будто кожа под его ладонью дышит. Словно под кожей Сухо что-то дёрнулось — крохотный рефлекс, как импульс.  Или ему просто показалось? Он смотрит вниз.  Сиын мягко сжимает свои пальцы, и между их ладонями будто на миг проскакивает яркая искра.  Совсем легко, невесомо, но Сиын почувствовал это. Пальцы едва заметно напряглись, а после — ослабли.  Он не был сумасшедшим! Сиын в неверии таращится на руку Сухо. На их переплетённые пальцы. От шока Сиыну становится трудно дышать. Спина вспотела. Боль в мгновение исчезла из его тела. Усталость отступила.  Каждая клетка кричит в Сиыне. Он с трудом подавляет нарастающую дрожь. Его удерживает лишь желание прислушиваться к телу Сухо.  — Что… — шепчет Сиын, но не может продолжить вопроса. Сиын ощущает, что его собственная ладонь стала влажной. Он мягко скользит по коже Сухо и чувствует, как под пальцами напрягается сухожилие. Совсем чуть-чуть. На долю секунды.  Тело Сухо отзывается.  Словно по привычке.  Бессознательно тянется Сиыну.  Ищет телесного контакта.  Этого достаточно — Сиын распадается.  Сиын так ярко вспоминает, насколько Сухо тактилен, и это вмиг прокручивает осколок в его сердце на сто восемьдесят градусов.  Боже, это так больно. Но пальцы под его рукой содрогнулись взаправду. Это — единственное, что важно.  Сердце грохочет под рёбрами. Сквозь болезненный вакуум в ушах, который сжимает голову до пульсирующей боли, не проступает ни единого звука.  Мир плывет. Он сузился до их сплетённых рук и грохочущего в горле Сиына сердца. Оно стучит слишком, слишком громко. Громче, чем молчание палаты. Громче, чем молчание Сухо. Сиын хочет верить.  В этот нерв.  В это движение.  В этот импульс.  В то, что Сухо — ещё где-то здесь.  Сиын переводит вверх рассеянный, мутный, словно под самым настоящим кайфом, взгляд. Сиын уже не знает, ответ ли это Сухо или волна эйфории посылает в ладонь эти импульсы. Но это всё сейчас крайне неважно. Сиын жадно пьёт эту эмоцию, наслаждается, задыхается ею.  Глаза находят другие. Всё резко падает вниз. Всю краску отливает с лица. Сиын чувствует леденящий тело холод.  Пара мутных, потерянных глаз смотрели прямо на него сквозь слегка приоткрытые веки.  Этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри Сиына взорвалось.  Он отшатывается, словно взгляд Сухо ослепил его, но руки не отпускает. Всё гудит, вибрирует: кровь — в ушах, сердцебиение — в горле.  Реальность, наконец, разбивается, и сквозь неё просачивается яркий свет.  Сиын не выдерживает. Он дрожит всем телом. Смеется — прерывисто, по-детски. Смех и слёзы мешаются, путаясь в этом моменте. Сиын стирает солёную дорожку со своей щеки, шмыгая носом, и протягивает руку к Сухо.  Он не знает, за что хвататься.  За грудь? За лицо? За жизнь? — Ты здесь… — не выдох, молитва. — Ты здесь. Ты слышишь меня? Ты видишь меня? Ан Сухо… Его губы дрожат, голос сбивается. Способность говорить покидает Сиына. Всё внутри него кричит. Он тонет в эйфории. Бесконечная радость раздирает его душу на лоскуты. Сиын потерял способность сохранять рассудок. И равновесие.  Он съезжает со стула на пол.  Сиын плачет — громко и горько. Из горла вырываются всхлипы. Хриплые, бессвязные звуки идут аккомпанементом к истошному стуку его окровавленного сердца. Сердца, захлёбывающегося от любви и счастья так, как Сиын — воздухом и полным беспамятством, в которое его вогнала эйфория. Сиын прижимается щекой к поднесённой к нему руке Сухо, их переплетённым пальцам. Мир сокращается до одной точки — касания кожи к коже.  Он не чувствует времени — только пульс. Или то, что он считает пульсом.  Тепло. Жизнь. Сухо. Здесь.  С ним.  Сиын воет. Не просто шепчет имя Сухо — молится. Каждый его посыл, каждая его бессвязная мысль — мольба.  Он даёт себе поверить в то, что сделал это. Он отпускает всю боль, что держал в себе восемнадцать дней.  Сиын больше не может быть сильным. Он позволяет себе быть спасённым.  Внезапный толчок в плечо пугает. Кто-то хватает его за руку. Подсознание кричит раненым зверем: «Сиын, тебя пытаются оторвать от Сухо! Вас хотят разлучить!». Звуки ударной волной обрушиваются на Сиына. Мерный писк аппаратуры раздаётся на фоне криков и возни.  Сиын вырывается, не желая отпускать Сухо. Его оттягивают. Силой.  Сиын не понимает, что происходит. Почему на него нападают?  Сиын переходит в состояние «бей или беги». Он смотрит на нескольких молодых медиков и прикидывает варианты, как ему вырваться.  Как он может позволить им встать между ним и Сухо? — Держите его! — кричит кто-то из медперсонала.  Сиына оттаскивают в сторону двое огромных мужчин и скручивают на полу. Сиын сопротивляется изо всех сил. — Что вы делаете?! Отпустите меня! Его лицо плотно прижато к полу — ноги и руки зафиксированы.  — Тише. Всё хорошо, — лепечет кто-то прямо над его ухом. Он почувствовал, как под кожей что-то вспыхнуло. Холод иглы в бедро — как удар.  Сиын искренне не понимает, за что они поступают с ним так.  — Почему вы меня держите?! — кричит Сиын, сопротивляясь так яростно, как только может. Воздух горит, зажигаясь в лёгких. Слишком жарко. Слишком быстро. Слишком. На секунду всё застывает. А после — реальность сжимается, как чёрная дыра. Он не слышит собственных слов. Губы двигаются, но звук исчез. Всё плывёт.  Мозг бьёт тревогу, но тело не слушается. Перед глазами рябит, как по воде.  Сердце бьётся нагнетающим бой барабаном, а всё остальное растворяется в появляющейся темноте. Он глотает воздуха и не может вздохнуть. Всё тело сжимается. Ослабевает. Его уже не держат.  «Я сделал что-то не так…» — тихо пронеслось в голове прежде, чем мир потух.