Фентаниловый мальчик

— Какое чувство сильнее любви?

— Потеря.

_ _ _

Ночь проходит сквозь каждую клетку. Она обдувает холодным ветром, проникает под одежду, мягко поддерживает на плаву.  Она не слепит, не душит ярким светом. Она позволяет рассмотреть яркие переливы огней под ногами. Их тёплый свет, отражаясь в глазах наблюдателей, горит ярче новогодних гирлянд.  Ночь мирна и осторожна. Она ожидает, пока ты выберешь направление, сделаешь шаг. Она не торопит, не давит скоростью потока — просто ждёт, давая всё время мира. Она, словно затаившийся хищник, внимательно выжидающий часами, чтобы ты погрузился в момент. Чтобы ты утратил бдительность, отдался ей на растерзание. Но, тем не менее, она заботлива, открыта, чтобы выслушать, принять всю боль, которую ты только готов ей выразить. Ночь даёт возможность погрузиться в тень и увидеть свет. Ночь — отражение тьмы, в которую погружен Сиын. Именно поэтому ему так спокойно. В ночи тихо и уютно. Он даже может видеть яркие всполохи света, сигнализирующие об опасности, и увернуться.  В ночи Сиын может почувствовать себя в порядке.  Он кривит душой, не упоминая ещё один наклеенный внахлест пластырь. Он увеличил дозу до 225 мкг/ч. Сиын не думает, что четыре с половиной пластыря, мертвой хваткой стягивающие кожу на его животе — это много. Ему всё ещё кажется, что этого недостаточно. Но ночь поглощает его, стоящего на крыше здания.  Она — или фентанил — укутывает его мягким одеялом, словно говоря: упадёшь — больно не будет.  Она сглаживает углы травмирующих воспоминаний, успокаивая его. Сиын не солжёт, если скажет, что чувствует себя в порядке, лишь забившись в тёмный угол палаты. Туда, где до него не достаёт свет. Туда, где даже едва мерцающий фонарь не может коснуться Сиына.  В том темном, лишённом любого проблеска надежды пространстве он ощущает хотя бы мнимый покой. Иногда Сиын выходит на свет, позволяя мягкому, белому сиянию коснуться его уставшего лица. В эти моменты тишины он подолгу смотрит на хаотично порхающих ночных бабочек. Они кружат под ярким светом фонаря, избирая золотой луч своей траекторией движения. Они тянутся к нему бессознательно.  Они лишь хотят быть как можно ближе.  Сиын тоже этого хочет.  Его нахождение рядом с Сухо — не менее губительно.  Сиын так хочет, чтобы свет, который дарил этому миру Сухо, попал и на него. Развеял тьму.  Возможно, методы, которые Сиын выбрал для того, чтобы держаться на этом свету и не сбегать, когда его крылья обгорали от сильной интенсивности, были ещё более смертоносны, чем этот самый свет.  Сиын тянется к нему бессознательно. Он лишь хочет быть как можно ближе. Ночь велит Сиыну идти, внушая надежду на лучшее. Сиын верит и решается совершить столь малое действие — приём пищи. С этим справился бы даже ребенок. Но не Сиын.  Его так сильно мутит от еды, что он не может совладать со своим желудком, который сопротивляется даже запаху пищи.  Будто сам Сиын сопротивляется этому. Сопротивляется жить, где-то глубоко внутри себя надеясь, что однажды он просто не проснётся.  Но, к сожалению, он просыпается каждый раз, видя одно и то же. В этой ночи Сиын чувствует такую тоску, такую щемящую под рёбрами боль, словно ноет старая, гниющая рана.  Он больше не может выносить её. Уличный ресторанчик у больницы встречает его изобилием ароматов. Сиын подавляет рвотный позыв. Он делает заказ и садится за самый дальний столик на улице — как можно дальше в тень, как можно дальше от запахов и шума.  Спустя некоторое время, казавшееся бесконечностью, горячий, дымящийся калькуксу стоит на его столе. Он выглядит в точности таким же, как и тот, что принёс ему Сухо несколько недель назад.  Сейчас Сиын больше не верит в маленькую ложь Сухо. Сиын до рвущихся против его воли слёз знает, что тот калькуксу был особенным.  Сухо купил его специально для Сиына.  Именно поэтому Сиын решил, что сможет поесть. Этот суп кажется блестящей идеей, учитывая, что практически ничего до этого не задерживалось в его желудке надолго.  Что-то, напоминающее о Сухо. Что-то, что обещало подарить покой и вернуть Сиына в тот момент, когда Сухо сидел рядом, а его колено касалось колена Сиына.  Сиын подносит палочки ко рту. От запаха блюда нестерпимо тянет в груди. Сиын решается и наконец осторожно пробует лапшу.  Слёзы срываются с его ресниц дорожками вниз по щекам. Сиын совсем не чувствует вкуса. Это так огорчает. Как будто у него отобрали что-то важное, личное. От всхлипов он задыхается, захлебывается этим проклятым супом.  Через мгновенье все проглоченное снова выходит из него. Прямо под стол. Сиын смотрит на это с ужасом несколько долгих секунд, прежде чем собраться с мыслями. Он просит у хозяйки веник, совок и тряпку с ведром и водой.  Сиын убирает за собой под пристальными взглядами посетителей. Он чувствует на себе взгляды, полные отвращения, но ему безразлично.  Он уже давно себе отвратителен. Кажется, ночь обманула Сиына данным обещанием, но Сиын на неё не в обиде. Даже в те жалкие мгновения он был рад наконец прикоснуться к призрачной тени счастливых воспоминаний.  В то время проблем не существовало, а Сухо был совсем рядом. С загребущими руками. Требующий контакта. Отвешивающий глупые комментарии.  Тогда Сиын не просыпался в белом, засвеченном месте. В полном одиночестве. Из его руки не торчали трубки. Врачи не говорили ничего о нервном срыве и панической атаке. Не говорили о ненормальной реакции на успокоительное, из-за которой Сиын провалялся без сознания больше двух дней.  Тогда всё было в порядке. Сейчас же — полнейшая бессмыслица и хаос.  Врачи твердили о критическом истощении. Они смели нагло утверждать, что Сухо так и не проснулся, что Сиыну всё померещилось на фоне стресса. Они настаивали на посещении психолога. Тогда, совсем давно, словно в прошлой жизни, Сиын был счастлив. Кажется, будто это был и не Сиын вовсе.  Но он так ярко помнил этот импульс — это движение пальцев — будто Сухо был с ним. Эта иллюзия так сильно толкает Сиына на землю, что он будто проваливается в саму Преисподнюю. Каждый день Сиын открывает в себе всё новые раны. Он чётко осознаёт этапы, на которые разделена его жизнь.  Единственной константой его существования был и будет Сухо. С его приходом всё изменилось, а с исчезновением — превратилось в забвение. Сиын и до этого жил в аду, но лучше бы он никогда не знал, каково это, когда всё иначе. Сиын — не единственный, кто виновен. Сухо тоже должен взять на себя ответственность. За то, что случилось с сердцем Сиына. Со всем Сиыном.  Что Сиыну делать со своим разбитым, кровоточащим сердцем? Оно валяется у ног Сухо кровавыми ошмётками.  У ног того, кому наплевать. Было бы куда лучше — проще — если бы Сухо просто бросил его и ушёл. Так Сиын не нашёл бы себя на крыше под двухсот двадцатью пятью микрограммами фентанила в последний день их действия. На двадцать третий день комы.  Если бы Сухо просто прекратил с ним общение — ничего бы не произошло.  Сиын честно не знает, перестанет ли он когда-нибудь испытывать эту боль. Она срослась с ним, вошла в его истерзанное тело — прямо в израненное сердце.  Даже фентанил не может противодействовать этой силе. Он лишь усугубляет всё — болью в мышцах, суставах, бессонницей, отсутствием аппетита. Сиын не может говорить, что не понимает сути происходящего и того, что он творит. Его сознание затуманено, но это не означает, что он не осознает, как разрушает остатки своей жизни наркотиком.  Сиын понимает, что пути назад нет. Знает, что без Сухо его самого нет.  Каждый день он чувствует, как внутри него что-то постепенно умирает. Как отмирает гнилая плоть. Фентанил не вылечит раны, не заполнит пустоту. Он лишь расширит и без того глубокие порезы и дыры.  Скоро от Сиына ничего не останется.  Ни в теле, ни в сердце. Боль не становится слабее — Сиын становится толерантнее. С каждым днём он учится с этим жить, но всё ещё не может управиться. Если бы Сухо умер, Сиын тут же последовал бы за ним. Это факт.  Мимолётные в самом начале, а сейчас навязчивые образы не кажутся Сиыну чем-то необыкновенным. Он не боится их — мыслей о смерти. Он делал много глупых вещей, но эта определённо является апогеем. В конце концов, это приводит к тому, что теперь Сиын думает о Смерти, как о старом друге. Сейчас Смерть не кажется чем-то глупым. Теперь это — выход. Уход от этого сумасшествия. И пусть Сиын попадёт в ад за свой проступок — там явно не хуже, чем здесь.  Сухо остаётся его якорем до самого конца, останавливая, удерживая Сиына от совершения того, что повлечёт за собой непоправимые последствия.  Но не Сиыну же с ними справляться, верно? Он уверен, что о нём некому будет горевать.  Он уже предчувствует свой конец: В холодном ветре, забирающимся под кожу.  В огнях ночного города.  В сигналах машин, доносящихся снизу.  В пролетающем высоко в небе самолёте.  В мыслях о танцующем самбо белом мотыльке в сиянии яркого света фонаря — отсылкой к тщетным попыткам урвать собственный «луч».  В занесённой над пропастью ногой.  В готовности сделать тот самый шаг — прямо в чернеющую темноту ночи. Шаг, которого она так долго ждала, терпеливо давая Сиыну всё время в мире, чтобы он решился. Но ему мешают. — Какое чувство сильнее любви? — вдруг слышит Сиын.  Он так и замирает, стоя на одной ноге, но вскоре возвращает вторую на парапет. Для равновесия.  Сиын не поворачивается, но узнаёт его — дедушку, который иногда с ним заговаривал, когда приходил к своей жене в больницу. Каждый раз мужчина терпеливо рассказывал супруге о том, кто такой Ён Сиын, и почему дедушка рад, что повстречал такого друга.  Сиыну даже удалось застать её в сознании. Это было лишь единожды, но тогда его дыхание перехватило от восторга. Глаза дедушки светились, полные слёз счастья. Пожилой мужчина снова представил ей Сиына.  В десятый раз. — Потеря, — без колебаний отвечает Сиын.  Он не оборачивается, а смотрит вперёд, ловя взглядом переливы «гирлянд».  Ночной город манит к себе, словно он — свет, а Сиын — мотылёк.  Но Свет Сиына — несколькими этажами ниже, в палате; связанный трубками и больничной одеждой; в беспамятстве, в глубоком коматозе.  Сиын хочет к нему — метафорически. И он почти там.  — Что будет делать он, когда очнётся, а тебя не будет рядом? — мужчина  нарочно делает акцент на Сухо, чтобы у Сиына сжалось сердце.  Сигаретный дым достигает его ноздрей, и Сиын склоняет голову в поражённом почтении. Курение — как насмешка. Плевок в сторону Смерти. Жена этого пожилого господина — на последней стадии рака лёгких. Она доживает свои последние дни, пока её супруг курит на крыше больницы. И Сиын проводит параллель. Пока Сухо борется за жизнь, Сиын пытается от неё уйти. С фентанилом, утопая в чувстве вины. С попыткой суицида.  Это всё — вызов. Вызов Смерти. Попытки её разозлить и забрать его наконец. Если пришло его время.  Когда Сиын разворачивается, дедушки уже нет. Лишь окурок тлеет на полу, доказывая, что это — не иллюзия.  Сиын подходит к нему и касается уголька пальцем. Сигарета жжётся. Сиын теперь уверен — всё по-настоящему.  Сиын спускается вниз, к Сухо. Он медленно ступает вперёд, не понимая, куда делись все его чувства. Это так странно — ощущать пустоту. Ни сдавливающей рёбра любви, ни тяжелого груза вины на плечах, ни отчаяния, которое гналось за ним, обдавая затылок холодом.  Сиын чувствует себя странно, ссылается на остаточное действие препарата, видя в этом объяснение своего состояния. По правде говоря, только фентанил и влияет на него, даруя мгновения покоя, часы настоящего кошмара или сутки отчаяния.  Горло сдавливает. Слёзы подступают, душат.  Сиын понимает, что он и только он виноват во всём произошедшем. Его увлечение Сухо, неспособность справиться со своими чувствами и последовавшее стремление с помощью наркотика скрыть их, избавиться от них, заменить — во всём виноват только Сиын.  Он так ясно видит все витиеватые хитросплетения на доске собственной жизни. Красной нитью соединены все выборы Сиына, все неверные решения, опрометчивые поступки.  Все ошибки, которые привели его к фентанилу.  Все проступки, что даровали затуманенное сознание, неспособность обсудить ситуацию с Сухо. Каждый его шаг был тем, что уложило Сухо в койку. Тем, что поставило на паузу его жизнь, отняло её. Холодные пальцы смыкаются на его предплечье. Сиын вздрагивает, выныривая из вязкой пустоты.  Перед ним — медсестра. Лицо исказилось в злобной гримасе, губы поджаты, а другая рука упирается в бок. Она приняла боевую стойку. Возможно, раньше это заставило бы Сиына слабо улыбнуться. Если бы Сухо в такой момент оказался рядом и озвучил шутку, родившуюся в голове Сиына. Он отводит от грубиянки взгляд, ощущая на языке горечь от представленного.  — И долго ты тут шататься будешь? — она прищуривается, вглядываясь в его пустое лицо. — В порядке он. Вы только посмотрите на него! О, нет. Сиын не в порядке. Оглушающая тишина внутри — прямое тому доказательство. Привычная паника, спасительная тахикардия, предвещающая срыв — этого нет. Только вакуум.  Это страшнее любой агонии, которую он когда-либо испытывал. Сиын качает головой. Медленно, словно механизм заржавел. Он проваливается в панику, которая больше не находит выражения. Не поднимает бурю внутри него. Это странно. Это так странно. Пугающе. Сиын не знает, что ему делать.  — Не хлопай глазами, — отрезает женщина, но хватку не ослабляет, а чуть встряхивает его, словно пытаясь запустить остановившийся механизм. — Кофе будешь? Хотя нет. На тебя только воду переводить. Вид у тебя, Ён, хуже некуда. Она отпускает его руку и кивком указывает на свой пост. — Врачу бы тебя показать, — она цокает языком, скрещивая руки на груди.  Вид у неё такой, будто он ей не просто неприятен, а почти оскорбляет своим существованием.  — Так и не отошёл после того цирка? Привычная язвительность. Без какой-либо злобы, но с оттенком усталости и застарелой досады.  Может, он просто перестал её чувствовать? Может, вся её агрессия была лишь отражением его собственной боли? — Мне… не нужно, — слова даются с трудом. — Это всё, что вы хотели? Сиын уже забыл, куда идёт. Хочется домой, но ноги сами несут его обратно, в сторону палаты.  — У меня так-то из-за тебя проблемы. Сиын медленно обрабатывает информацию.  Проблема.  У неё.  Из-за него.  Что? — Я… — он не знает, что сказать. — Бабуля твоя, — она не даёт ему договорить, барабаня пальцами по стойке. — Госпожа Ан. Не отвечает. Два дня. Я звонила, когда ты тут концерт с обмороком выдал, звонила вчера, звонила сегодня утром. Тишина. Новость пробивается сквозь вату в голове тонкой, острой иглой. — Почему вы… ей звонили? — Потому что она – твой опекун! — рявкает медсестра, теряя остатки терпения. — И опекун Ан Сухо! А родителям твоим звонить – что в рельсу! Мне что, в полицию заявлять? Ты вообще в себе? Я тебе это уже талдычила, когда ты в себя пришёл. Сиын не помнит. Ни звука, ни слова. Только пустоту. Мысль о враче уже не кажется такой безумной. Как же он жалок!  Полчаса назад Сиын был готов сделать шаг с крыши, а теперь — цепляется за мысль о собственном рассудке. — Ты хоть понимаешь, что если она не подпишет документы на продление лечения, то через пару дней Сухо отключат от аппарата жизнеобеспечения? А это — куча бумажек, море разбирательств и прочей головной боли. А мне потом с этой бюрократией возиться. Нет, спасибо. Мне оно не надо. Она сверлит его взглядом, требуя реакции. А Сиын стоит и чувствует, как хрупкий лед под ногами начинает трещать.  Еще одна проблема. Еще один человек, который может быть в беде из-за него. — Я… я не его опекун, — шепчет он, цепляясь за последнюю формальность. — А я не твоя нянька, — парирует медсестра. — Но раз уж так вышло, что все шишки валятся на меня, то будь добр, сделай хоть что-то. — Что вы от меня хотите? Мне бумаги подписать? — совершенно поражённо вырывается у Сиына.  Он абсолютно, ни на мгновение не понимает, что эта женщина от него хочет. — Да кто ж тебе даст что-то подписывать, боже мой, — она закатывает глаза, а вздыхает так, будто Сиын — её личное наказание. — Поезжай к ней. Убедись, что старушка жива. Раньше она от телефона не отходила, справлялась о внуке по три раза на дню. Навещала минимум раз в день. А теперь исчезла. Мне это не нравится. Медсестра отворачивается, давая понять, что разговор окончен. Она оставляет его посреди коридора одного. С новым, оглушающим ужасом, который оказался громче любой тишины. Сиын вдруг понимает, что действительно не видел бабушку Сухо после того, как очнулся. Он действительно пролежал два дня без сознания. Его состояние в тот момент было очень шатким, нестабильным и абсолютно пространственным. Немудрено, что он ничего из того, что ему говорили, толком не воспринимал. Только обрывки.  В этом состоянии он и оказался на крыше. Видимо, вколотое ему успокоительное повредило что-то в его мозгу, раз он так уверенно был готов шагнуть в ночь.  Сиын думал, что сделает шаг к Сухо. На деле же, он собирался сделать прыжок в бездну. Он чуть было не шагнул в противоположную от Сухо сторону. Сиын собирался лишить себя возможности увидеть его ещё раз. Лишить себя надежды на его скорое возвращение.  Сиын был настолько разгромлен галлюцинацией, что позволил себе быть не просто слабым. Он дал себе карт-бланш на право быть никчёмным.  Сиын и правда недостоин жизни.  Он бесполезен и жалок. Зная, что Сухо одинок, мечтая быть для него всем, Сиын оказался первым, кто его бросил.  Он не думал о том, что жизнь бабушки — не вечна. Она ведь так много работает. С ней действительно может что-то случиться.  Сиын даже не допускал мысли о том, что Сухо может однажды проснуться, а рядом с ним не окажется никого.  Как Сиын только смел быть таким эгоистом? На волне негодования и отвращения к себе он практически бежит. Бежит так быстро, что приходится резко затормозить у нужного дома, дабы не проскочить.  Сиын знает, где лежит запасной ключ. Это знание как-то нездорóво греет изнутри. Оно пузырится, скандируя: ты хранишь в памяти нечто важное! Даже то, как небрежно Сухо бросил это знание в Сиына, не могло помешать ему упиваться чувствами. Даже то, что Сиын обрёл его по воле случая, не меняло ничего. Яркий лик Сухо появился перед глазами, как вспышка. Он ослепил улыбкой, как делал это всегда. — У нас есть ключ под черепицей у входа, — Сухо звучал легкомысленно, потянувшись за ним.  Из-за роста ему практически не пришлось прилагать усилий, — бабушка каждый раз прячет его сюда, как будто это вселенская тайна.  Сиын физически ощущает, как воспоминания пробегают мурашками по его затылку, даруя фантомное прикосновение пальцев Сухо.  Прямо как тогда, когда он взял этот ключ, открыл дверь и вернул его на место. А затем Сухо повернулся к Сиыну и застыл, глядя в его глаза. Почему-то взгляд Сухо был очень внимательным. Сиын буквально видел мыслительный процесс.  Рука Сухо взмыла вверх и зарылась привычным жестом в волосы Сиына, приводя их в полный беспорядок. Пальцы задержались в волосах дольше обычного, и Сиын вздрогнул от лёгкого покалывания. Это было странно — тогда Сиын не предал значения своим ощущениям.  А сейчас Сиын готов убить за прикосновение Сухо.  Раньше Сиын не только сторонился прикосновений, но и не придавал значения тому, что вкладывал Сухо в их отношения.  Доверие. Сухо доверял.  Сиын не задумывался прежде, но Сухо и правда спокойно раскрыл ему это. Он ведь мог и не приглашать Сиына тем вечером, когда забыл свои ключи.  Сиын — важен?  Или Сухо просто был беспечным?  Судя по всему, оба варианта.  Сиын разрешает себе думать так только сегодня. Эта мысль вселяет в него уверенность, даёт силу, чтобы довести начатое до конца.  Только в этот раз Сиын позволяет себе верить в то, что он может быть важен. Прямо здесь, стоя перед этим самым домом в полночь. Резкий, сырой воздух пахнет мокрым цементом и уличной пылью — так бывает в Сеуле в конце ноября, когда день ещё удерживает в себе остатки осени, хранит то малое тепло, а ночь уже впускает зиму.  Во дворе темно. Желтоватый свет фонаря бьёт под углом, выхватывая зелёную краску калитки и сухие листья у порога.  Сиын стучит. Дважды. Он пробует позвонить в дверной звонок, но тот лишь глухо скрипит под давлением. Ждет.  Минуты тянутся, а беспокойство нарастает. Тишина в этом районе лишь давит, но Сиын отгоняет плохие мысли. Старается.  Он подходит ближе к двери и подымается на цыпочки. Навес расположен достаточно низко, но с его ростом осуществить задуманное все равно достаточно трудно.  Под давлением времени дерево стало рыхлым, а черепица — перекошенной и треснувшей. Проведя пальцами по деревянной балке, Сиын чувствует резкую боль — одна из тонких щепок впилась в подушечку пальца. Заноза — почти невидима, но отозвалась резкой болью прямо рядом с ожогом.  Сиын выдыхает сквозь зубы и вдруг чувствует, как сильно от напряжения дрожат руки. Пальцы касаются холодного метала. Нашёл! Он позволяет плечам опуститься, ощущая, как холод метала обжигает пальцы. И Сиын не даёт себе больше ни минуты раздумий — вставляет ключ в замок и проворачивает его в скважине дважды до тихого щелчка. Толкнув тяжёлую деревянную дверь, Сиын входит в маленькую прихожую и закрывает дверь изнутри. Сердце подскакивает от переживаний, но не от того, что он пробрался в чужой дом.  Сиын боится, что пришёл слишком поздно. Он начинает винить себя в том, что ещё не подтверждено, и, возможно, даже не произошло.  Сиын в этом очень хорош.  Конечно, такие потрясения не проходят бесследно. Бабушка не становится крепче и моложе, как бы ему этого ни хотелось. Но Сиын хочет, чтобы она была в порядке. Дымка в уставших глазах, ноющая боль в теле — всё это не даёт ему воспринимать ситуацию нормально. Сиын тихо зовёт госпожу Ан, но не слышит ответа. Он медленно идёт по тёмному дому на свет, внимательно оглядываясь. Сиын находит бабушку на диване в гостиной. Она не спит, но выглядит плохо. Сиын не обнаруживает никаких лекарств рядом с ней и беспокоится ещё больше.  Бабушка удивленно смотрит на него, но не сопротивляется, когда Сиын, извинившись за вторжение, принимается ухаживать за ней. Он помогает ей сменить одежду, помогает принять жаропонижающие таблетки, которые с трудом отыскал в аптечке, накрывает ещё одним одеялом и долго прикладывает к её лбу полотенце, часто окуная его в пиалу с прохладной водой. Они не говорят. Ни у одного из них нет достаточно сил, чтобы завести диалог, как и особой необходимости.  Через несколько часов температура госпожи Ан спала, и её дыхание стало не таким тяжёлым. Сиын позволяет себе осмотреться. В слабом свете ночника ему удаётся рассмотреть состояние дома. Сиын никогда не видел, чтобы в доме Сухо был такой беспорядок. Это тревожило.  Сиын вспоминает, в каком раздрае сейчас находится его собственная квартира, и понимает, что госпоже Ан тоже может быть тяжело. Раньше он и представить не мог, что эта милая старушка, которая подбадривала его изо всех сил, улыбалась и всегда повторяла, что всё наладится, что завтрашний день будет лучше, могла быть в еще более худшем состоянии, чем Сиын. Вероятно, её состояние ухудшилось из-за того, что организм просто не выдержал такой нагрузки.  Сиын испытывает настоящий стыд. Ощущает, как эта эмоция прокатывается по его нервным окончаниям.  Сиын думал только о себе — о том, насколько он несчастен; о том, что потерял Сухо; о том, что остался один и как сильно он этого не хочет. Сиын даже не подумал о том, что пожилой, слабый человек, который изматывает себя физической работой, может также, если не сильнее, быть сломлен. Горячий и обжигающий стыд смывает невежество осознанием. Оно не прибивает к полу, делая абсолютно беспомощным. Оно даёт силу. Энергию.  Сиын встает на адреналине, не ощущая боли в теле. Он фокусируется на рецепте супа из интернета, как на самом ответственном экзамене. Сиын делает всё быстро и тихо — открывает шкафы для хранения, тихо шурша упаковками, нарезает овощи, которые ему удалось отыскать на покрытой пылью кухне. Кто-то должен взять себя в руки и позаботиться обо всём. Если никого больше не осталось — Сиын сделает это.  Сидя на полу у низкого столика, он ощущает странную гордость, когда эта ослабевшая, кажущаяся совсем маленькой женщина, с теплым одеялом на плечах, берет ложку в дрожащую руку и пробует суп, зажмуривая глаза. — Очень вкусно, — вероятно, что бабушка не хотела сильно расстраивать его, но, тем не менее, ела с аппетитом.  Лёгкая улыбка оживает на её лице. Это греет сердце Сиына. Сиын хочет ей верить.  Он так и не смог заставить себя разделить с ней поздний ужин. После неудачи с калькуксу несколькими часами ранее Сиын не собирается снова себя испытывать. Он обходится зелёным чаем — это большее, что способен выдержать его желудок на данный момент. Когда госпожа Ан заканчивает трапезу, она откладывает приборы для еды на подставку. Сиын чувствует, что сейчас она смотрит на него, пока он рассматривает свои ладони. Её внимательный взгляд заставляет зажиматься, чувствовать себя неудобно, не к месту. Сиын старается фокусироваться на том, как затекли его ноги, чтобы не сорваться и не убежать. Сиын не хочет объяснять, как он сюда попал, но бабушка почему-то продолжает хранить тишину, не затрагивая этой темы. Сиын заметил, как она слаба. Он понимает, что доставляет бабушке неудобства и знает, что ей нужен покой, чтобы быстрее восстановить силы и навестить своего внука. Поэтому Сиын порывается встать, чтобы поскорее откланяться. Ему только нужно оставить ей документы на подпись, а забрать их он может и позже, на днях. Всё просто. — Останься, — её тихий, слабый голос гремит на весь дом, оглушая. — Переночуй в комнате Сухо. Сиын вздрагивает, поднимая на неё взгляд, но неловкость придавливает его своим многотонным весом, опускается на плечи. Сиын складывается в поклоне.  Он всё ещё избегает её взгляда.  Он знает это. Она знает это. Сиын не был в этом доме несколько месяцев, и никогда — без Сухо. Это держит его в дополнительном напряжении. Сиыну кажется, что взгляд госпожи Ан оценивает его, как если бы отец оценивал очередного ухажера своей дочери. Сиыну не нравится этот взгляд. Ему не нравятся эти нестабильные прыжки от всепоглощающего чувства вины за случившееся с Сухо и стеснением, будто его застукали за чем-то неприличным.  Сиын нервничает и понимает, что до крови ковыряет заусенец на большом пальце. Он делает это обожжённым указательным пальцем, в который с недавнего времени загнана ещё и заноза. Сиын делает всё, чтобы держать себя на плаву, не выдавая своего сумасшествия.  Он переключает внимание на остывший чай. — Спасибо, что позаботился о старушке, — её скрипучий голос режет густую тишину. — Доставила же я тебе хлопот. Бедному ребёнку пришлось тащиться в такую даль ради того, чтобы поставить мой телефон на зарядку. Мне очень жаль, Сиын-а. Она прекрасно понимает, почему Сиын явился.  Госпожа Ан вздыхает, и Сиын напрягается. Ему кажется, что грянет гром. Он всё ещё не сдвигается с места и даже не подымает глаз. Он слышит, как она вытягивает ноги под столом. Каждое её движение сопровождается тихим кряхтением. Впоследствии, она замолкает. Несколько минут тишины кажутся бесконечными, пока госпожа Ан не нарушает этот беспокойный покой: — В семнадцать лет время течет, как река весной. Один месяц кажется целым годом. Твой маым, как раскрытый цветок, готов принять и пчелу, и холодный ветер, — голос был наполнен заботой, звуча осторожно, словно она боялась спугнуть Сиына. Он не может с ней не согласиться. Пускай, его сердце и сопротивляется, но всё же одному человеку удалось пробраться так глубоко, что Сиын абсолютно не представляет своей жизни без него.  — И вот приходят первые бури – это жизнь проверяет, крепки ли твои корни. Конечно, ты не знаешь, куда гнуться от ветра. Для тебя это – первый сильный дождь. Но знаешь... твоя душа – старая путешественница. Она видела тысячи таких дождей в других жизнях, в других телах. Просто в этом, новом, с этим молодым сердцем, каждый ливень кажется самым первым и самым страшным. Сиын взаправду думает, что, будь он цветком, то давно бы сломался под этим страшным ураганом, который превратил его жизнь в беспорядок. Как цветок, он чуть не сломался под давлением родителей. Их цветы заботились лишь о своём благополучии, не обращая внимание на ещё один, совсем рядом, который с трудом устоял в той буре в одиночку.  — Иногда ты чувствуешь что-то, чего не можешь объяснить, да? Какую-то тягу к человеку, необъяснимую грусть или внезапную радость, будто от старого воспоминания. Это твоя душа тебе подмигивает. Это инён — нити судьбы, что тянутся из прошлого. И сердце Сиына раскрывается для этих слов. Оно впитывает каждое из них. Оно так отчаянно жаждет подтверждения того, что он — не сумасшедший, что он не просто так это чувствует. Все эти переполняющие его образы, несоизмеримая, плавящая нежность — не иллюзия. Рождённые в его сердце, в его душе, они — соединение двух душ, двух сердец.  Безусловно, это странно — уверенность в том, что Сиын знает Сухо всю жизнь. Может, даже дольше. Но глупое «Кажется, мы были женаты в прошлой жизни», небрежно брошенное с улыбкой вечером того дня, когда Сиын чуть было не разбил голову Сухо стулом, всё ещё плотно сидело в голове Сиына. Эту тягу невозможно объяснить иначе, как нечто сверхъестественное.  Какой человек в здравом уме пойдёт на сближение с таким сумасшедшим придурком, как Сиын? Если только они и правда не были женаты в прошлой жизни. А Сухо всегда производил впечатление человека, который следует за своим сердцем.  — Никто не рождается с мудростью старого дерева. Даже когда волосы станут белыми, как снег на вершине горы, ты все равно не будешь знать всего. Путь души долог. — Каждый твой поступок – это семечко. Одно – горькое, другое – сладкое. Ты сажаешь их в землю, которую твоя душа возделывала много-много жизней. Некоторые семена ты принес с собой. Они уже были в твоей ладони, когда ты родился. Твоя задача сейчас – понять, какие из них стоит поливать, а какие – оставить лежать в земле. Не ругай себя за сорняки. Просто сажай больше хороших семян. Все взойдет в свое время. — А когда запутаешься – замолчи. Слушай не шум в голове, а тишину в груди. Твой маым… Он все помнит. Не голова – нет – а сердце. Именно в нем есть тихий отголосок всех твоих прошлых путей: и воина, и монаха, и простого человека, и крестьянина. Этот отголосок не кричит. Он шепчет. Он и есть твой настоящий дом и твой компас. Он подскажет, где твое место в этой жизни, и принесет покой, даже если ты оступился. Чашка, которую он держал в руках, выскальзывает и ударяется о деревянную поверхность.  Сиын будто получил пощёчину. Его лицо горит от напряжения, а горло — от необходимости закричать. Бабушка не сказала ничего плохого, не отругала его. Она просто поделилась своими наблюдениями, мудростью.  Но почему же тогда гадкое чувство вины снова всплывает внутри и скручивает его внутренности? Сиын дёргается от звука, когда керамическая ёмкость встречается со столешницей — не разбилась, но чай расплескался. — Простите меня, — Сиын склоняется над столом, ощущая, что слёзы вот-вот сорвутся с его ресниц.  Он просил прощения за всё: за внезапное вторжение, за разлитый чай, за то, что их любимый человек был в коме. Не просьба в прощении, а покаяние — так ощущает момент Сиын. Дрожащая ладонь ложится на его макушку. Сиын чувствует ласковое прикосновение и до боли сжимает зубами губу, чтобы не зарыдать в голос. Сиын чувствует солёный вкус слёз во рту. Капли разбиваются о лакированную древесину.  Она не читала нотаций. Это была... колыбельная. Тихая колыбельная для мечущейся души, которую она, казалось, помнила из каких-то прошлых жизней. Эта мелодия слов осела глубоко внутри, мягко накрыла израненное сердце и успокоила весь тот шторм, что бушевал в сознании. Она лечила, давала опору и обещала, что утро обязательно наступит. Или, возможно, это было семя, которое госпожа Ан так щедро даровала Сиыну. Маленькое, тёплое, живое. Оно опустилось в самую плодородную почву его души, чтобы однажды прорасти. Это не мгновенное лечение, не волшебный пластырь, отключающий от реальности — это обещание, что при должном уходе семя обязательно прорастёт, укрепится вместе с ним. Бабушка гладит его по волосам. Молча. Однако даже в тишине Сиын будто ухватился за путеводную нить. С каждым прикосновением к голове Сиын чувствует её поддержку: «всё хорошо», «ты ни в чём не виноват», «я просто хочу, чтобы ты был здоров», «я прошу тебя позаботиться о себе», «надеюсь, ты будешь слушать своё сердце». Сиын слышал это раньше много раз. Она говорила это вслух — тогда, в больнице. Но не слушал. Эти слова не отзывались в его сердце. Он не верил, что может быть нужен. Не думал, что кто-то действительно желает ему добра.  Но это было так.  Сиын наконец-то слышит.  Сиын кивает после каждого её прикосновения, соглашается со всем, что она так и не озвучила, молчаливо обещая им обоим, что будет в порядке. Что он постарается. Ради Сухо.  Ради него Сиын должен это сделать.  Осознание этого не ослепило его. Оно, несомненно, было болезненным, удушающим, отбирающим способность говорить — катастрофическим. Но оно также и обволакивало — как тёплое одеяло в зимний день; как мягкий свет ночника, разбавляющий тьму. Сиын — больше не во тьме.  Не одинок.  Не лишний.  Он никак не может поверить, что снова чувствует то ошеломляющее чувство безопасности, которым покорил его Сухо. Он способен лишь искать синтетическую замену, растворяясь в опиатах, теряя себя, теряя близких.  Но сейчас — в тот самый момент, когда худая рука этой чудесной женщины касается волос Сиына — он чувствует, что Сухо всё это время был рядом. Он вновь проливает свет и позволяет греться в этих обезоруживающих, делающих его абсолютно безвольным лучах.  Сиын и мечтать не мог о том, что его снова сожжёт этой световой волной. Сиын испепелён, но сейчас — будто возрождается из пепла.  Он возрождается, учится снова ощущать этот мир. Не быть очередным элементом, которого уносит поток. Смывает, не оставляя даже костей.  Это ощущение — не мучительно. Оно мучительно прекрасно. Сиын обрёл свободу и лишился страха. Он разрешает себе остаться в этом доме. По крайней мере, он может присмотреть за бабушкой. Прежде чем войти в комнату Сухо, Сиын убеждает себя, что остаться здесь будет полезнее, чем в ночи идти домой несколько часов.  Использовать приложение для вызова такси и объяснять потом родителям, что он делал в такой час в неизвестном месте, желания абсолютно никакого не было.  Неожиданно для себя Сиын замечает, что его кругозор расширяется — он вспоминает о том, что у него есть родители. Даже если это — не воспоминание в ключе заботы или беспокойства, а, скорее, перманентное раздражение в сторону людей, которые думают о нём только в случае необходимости — Сиын всё равно приятно удивлён. Фокус его внимания — пусть, ненадолго, но сместился.  Возможно, всё потому, что даже сквозь боль в теле Сиын ощущает это солнце. Грудную клетку распирает от восторга. Его лёгкие так полны, буквально до краёв наполнены воздухом. Он дышит и не может насытиться.