Фентаниловый мальчик

«Иногда мне хочется просто спросить:

если бы я исчез,

ты бы заметил?» 

_ _ _

Сиын толкает ставни, впуская извещающий о приближении зимы воздух. Он вдыхает так глубоко, что кружится голова. Его немного потряхивает, но Сиын чувствует её — эйфорию, которая нещадно накрывает его с головой. Сиын отворачивается от окна.  Подоконник больно впивается в поясницу — Сиын покачивается взад-вперёд. Он ощущает себя немного странно, когда фокусирует внимание на кровати. Губы расплываются в несвойственную, практически чужую, но такую счастливую улыбку.  Сиына потряхивает. Его плечи дрожат в приступе немого смеха. Сиын накрывает лицо руками. Ноги не держат его, поэтому Сиын оседает на пол.  Он не может поверить, что чувствует столько всего одновременно. Это похоже на очередной приступ, но без беспокойства и характерной, ухудшающей всё тревоги.  Или его психическое состояние регрессировало? В любом случае, Сиын позволит себе быть эгоистом. Он позволит себе эту вольность — отдаться на растерзание эйфории, даже если завтра будет умирать в муках. Сиын эгоистично считает, что заслужил немного счастья.  Ещё какое-то время он сидит на полу, позволяя телу постепенно замерзать. Сиын, как дурак, наслаждается этим. Наслаждается возможностью чувствовать своё тело. Чувствовать что-то, отличающееся от ломоты в костях. Наслаждается своим трезвым взглядом. Ясностью ума. Сиын разрешает себе быть — чувствовать абсолютно всё и в полную силу. Он встаёт и осматривается в этой комнате. Сиын не думает, что он — вор, похититель эмоций, воспоминаний, которые готова ему услужливо предложить спальня Сухо. Сейчас, именно сейчас, это пространство было его и только для него.  Сиын касается взглядом вещей, следуя знакомым, хаотичным визуальным маршрутам —  он часто так делал, пока его ждал Сухо.  Комната Сухо — уютная, наполненная яркими элементами: дорожный оранжевый конус с парковки, ярким пятном отсвечивающий в углу возле огромного, зеленого монстра, раскинувшего свои пыльные листья; плакаты, хаотичной россыпью повествующие о музыкальных вкусах Сухо и его любимых спортсменах; стопка из фотографий, вставленная в угол шкафа, словно Сухо хотел держать их на виду, но и спрятать от своих глаз.  А иначе почему он не расклеил их на стенах или не вставил в альбом?  Происходит что-то странное. Неизвестная сила вселяется в Сиына. Он не успевает опомниться, как руки делают всё сами. Он начинает уборку. Первым делом Сиын бросается к цветку, поливая и стирая с листьев пыль. Этот «парень» был важен для Сухо — Сиын неоднократно видел, как тот старательно ухаживал за растением.  Сиын приводит в порядок не только комнату Сухо, но и весь дом. Он действует максимально тихо, беспокоясь, что шум из ванной или его копошение где-то в углу потревожит сон госпожи Ан. Но Сиын очень хочет отблагодарить её за то, что она подарила ему возможность снова почувствовать себя живым.  А ещё Сиын скромно желает, чтобы по возвращении Сухо не заметил разницы. Чтобы он ни секунды не задумывался и не беспокоился о том, что что-то не так. Сиын знает, что в небрежности Сухо скрыта забота. Сиын хочет, чтобы Сухо не тревожился лишний раз из-за того, на что он не мог повлиять в своё отсутствие.  Сиын хочет, чтобы всем им было комфортно.  Буквально впорхнув обратно в свою комнату, Сиын закрывает окно и оглядывается на плоды своих трудов. Он ощущает тёплое удовлетворение от того, что пыль больше не покрывает горизонтальные поверхности. И, наконец, он вновь позволяет себе вернуться к тому, на чём сам же себя и прервал — следовать маршруту. Нежная, наполненная любовью улыбка дрогнула на лице Сиына. Буквально на мгновенье. Она — такая смущенно-скромная, словно его мог кто-то увидеть. В ней нет и толики сумасшествия, которое сотрясало его на этом полу около часа-полутора назад.  Сейчас Сиын лёгок, воздушен и максимально расслаблен.  Он садится за стол, припоминая, что видел за ним Сухо примерно ноль раз. За ним даже сам Сиын сидел гораздо чаще.  Он нежно проводит пальцами по лаку столешницы. Касается ладонью. Позволяет себе опуститься на неё, лечь, прижавшись к холодной поверхности щекой.  Оказывается, его лицо горит. В нос попадает запах древесины, бумаги и спиртовых маркеров. Сиын закрывает глаза и даёт себе впитать этот момент, полный покоя и тишины; надежду, которая наполняла каждую клетку его тела; уверенность, искрящуюся в самих кончиках пальцев.  Он резко выравнивается, будто никак не может усидеть на месте.  Взгляд медленно следует по корешкам книг, стоящих у стены. Сложить, перебрать, выстроить по алфавиту и цветам — Сиын просто не может отказать себе в этой вольности.  Но Сиын не должен заглядывать туда, куда ему не следовало — в личные вещи Сухо.  Сначала всё казалось шуткой — забавой.  Рассматривать редкие записи Сухо в школьных тетрадях — не было преступлением.  Смеяться над неправильно решёнными задачами по физике или с ошибками составленными предложениями по английскому — не было преступлением. Ходить по комнате взад-вперед, перечитывая и хихикая над особенно смешными моментами — не было преступлением.  Сиыну стоило отбросить очередную тетрадь, как только он увидел в ней своё имя. Любопытство съедает его. Ему до жути хотелось узнать, что же таит в себе этот потрёпанный черновик. Интересно до тремора. До трепета.  Сиын знает, что не должен. Но он пообещал бабушке Сухо, что останется, что не пойдёт домой в ночи. Причина – слабенькая, едва смахивает на уважительную. Однако Сиын — уже здесь, и умирает от любопытства, от жажды узнать, что же скрыто за обложкой. Именно поэтому он позволяет себе это — испытывать. Себя, свои чувства и границы. Помешать ему может только он сам.  Поэтому Сиыну нужно немного успокоиться — сбавить градус напряжения.  Он открывает шкаф и достаёт из него одежду. Не ту, которую надевал Сиын, когда оставался на ночь, забыв свою, а ту, в которой сам Сухо ходил дома чаще всего.  Намеренно. Сиын делает это намеренно. И пусть его осудят. Сейчас ему плевать. Сейчас его никто не видит. Поношенные спортивки и футболка с растянутым горлом обволакивают Сиына так чувственно, что он ощущает руки Сухо на своих плечах.  Божественный трепет. С благоговением Сиын делает вдох, и его глаза закрываются. Он чувствует это прикосновение и растворяется в нём.  Вообразить легко: Сухо неоднократно сжимал пальцами плечи Сиына, ладони скользили вверх и разминали напряженные мышцы.  Восторженный смешок рвётся из уст Сиына. Но он подавляет его, душит внутри себя — решительно. Сухо, стоя у открытого шкафа в поисках одежды для Сиына или меняя свою, часто внезапно поворачивался. Он хотел застать Сиына врасплох? О, он мог. Сиын часто рассматривал широкий разворот плеч Сухо. Сухо так любил вторгаться в личное пространство Сиына, будто это было единственным, что давало ему силы жить.  Это было необходимостью, которой Сухо потакал много раз на дню. Он подходил вплотную, цеплял указательным пальцем подбородок Сиына и заглядывал прямо ему в глаза. Заставлял смотреть. Сиын вырывался — рефлекторно. Когда чувства переполняли, а сердце начинало стучать в горле. Его голова дергалась в сторону, замирала на мгновенье, а потом — обратно. Со стороны это было похоже на рывок поводка собакой, как сильный полюс магнита. И Сиын снова попадал в Сухо — его взгляд, мимику. Глаза Сиына метались по лицу напротив, спотыкаясь о толкающийся в щеку язык.  Голова Сиына наклоняется. Он растворяется в этом воспоминании.  В том, как Сухо снова кладет тяжелые ладони на его плечи и толкает назад. Сиын шагает, пока не достигает кровати. С нажимом Сухо усаживает Сиына на матрас. Он смотрит сверху вниз. Долго, гипнотически. Сиын не может пошевелиться. Не может противостоять. Он ждёт, что же велит Сухо ему в этот раз. Но Сухо никогда не переходит грань.  Сиын даже не догадывался, как его тело кричало о том, чего так отчаянно жаждало.  Пульс Сиына учащается, а дыхание становится тяжелым. Он не может отвести взгляда от Сухо. Но тот вдруг хватает Сиына за щёки, тиская их. Сухо буквально пищит, какой Сиын милый, и уходит, оставляя его справляться со всем этим в одиночестве.  После подобных действий Сухо Сиын мог подолгу сидеть около кровати, притворяясь, что читает книгу. По правде говоря, Сиын не делал абсолютно ничего, кроме попыток восстановить самообладание и собрать себя.  Пока что, справляясь с волной нахлынувших воспоминаний, Сиын попросту не имеет мужества забраться на кровать Сухо. Он опасается, что его смоет вспышкой той пьяной ночи.  Сиын малодушно, отчаянно желает узнать, какие тайны таит в себе тетрадь, которую он прижимает к своей груди.  Сиын занимает более комфортное место — на полу, прислонившись плечом к стене. Это — его эдакое место силы, его личный уголок в этой комнате.  Перед глазами — тетрадь с потертыми углами и пятном от кофе на задней обложке. Он погружается в момент и вдруг чувствует, как сильно в комнате пахнет Сухо. Как Сиын пахнет им.  И это до одури ему нравится.  Сиын не планирует больше ни на мгновение сдерживать своё любопытство и просто позволяет этому случиться. Бумага хрустит, как снег под ботинками. На обложке значится аккуратно выведенное: «Каллиграфия. Тренировка». Сиын знает: здесь будет что-то живое. Личное. Потому что успел увидеть спойлер — своё имя на случайно открытой прежде странице.  И всё-таки он медлит.  Пальцы останавливаются на краю обложки. Он ласково проводит по ней, словно спрашивая разрешения. Сердце бьёт ровно, но в голове — трещины, как на стекле за секунду до того, как загипсованная рука влетит в него, разбивая. Сиын открывает первую страницу. Он рассматривает почерк.  Сухо явно писал карандашом, стер, а затем — снова писал, но уже ручкой. Буквы шатались, словно были пьяны. «Учитель сказал, что у меня почерк ужасный и снизит оценку. Сказал, надо тренироваться. Но я не хочу писать фигню. Я буду писать про то, что мне нравится. Вот, например, я выспался. Это круто. И на обед была говядина. Лучшая часть дня». Сиын чуть качает головой. Простой, почти детский тон. Сиын практически слышит голос Сухо — немного ленивый, чуть ухмыляющийся. Сиын моментально углубляется в чтение. Он чувствует твердый характер Сухо даже сквозь это ребячество. Муки совести оставить тетрадь в покое больше не мучают его. Они исчезли именно в тот момент, когда сердце Сиына сжалось от того, каким Сухо был милым.  Сиын почти позабыл, какой важной частью была еда в жизни Сухо — это буквально первое, о чём он написал. Разве это не мило? Сиын переворачивает страницу. Почерк слегка выровнялся, но строчки — всё ещё кособокие. «Я думал, не стану это писать… но какая разница. Всё равно никто читает. И, если что, мой почерк не так уж и разборчив. Короче, меня радует Сиын». Пальцы Сиына вздрагивают. Сердце пропускает удар. Это — не та страница, которая привлекла его внимание ранее.  Это означает только одно — Сухо упоминал его минимум дважды.  Он отрывает взгляд, будто случайно наткнулся на что-то интимное. На что-то, к чему не имеет права прикасаться. Ему стоит отбросить тетрадь. Прямо в этот момент. Прямо сейчас. Буквы  — чуть ровнее. Интервалы между строками — сдержанны. «Наверное, странно, но я правда радуюсь, когда Сиын ест. Даже больше, чем когда я сам наедаюсь. Сегодня в караоке он съел экстра-порцию крылышек, и решил, что я не заметил. Я заметил. Ха». Сиын тихо выдыхает с лёгкой полуулыбкой. Он помнит этот день. И крылышки.  Сиын помнит, как утверждал, что Сухо не стоит делать дополнительный заказ, уверял, что совсем не голоден… Он думал, что остался незамеченным.  Почерк — крепче. Меньше пауз. «Сиын не любит варёный лук. Если его видно — всё, испорчено. Если нет — съест и не моргнёт. Он вообще так живёт. Пока чувства не на виду — всё ок. Но, если вскроются — боль, гнев и отстранённость». Строчки заставляют Сиына застыть. Это описание —слишком точное. Тонкое. Будто кто-то говорит за него, от его имени. Сиын не может допустить даже одной крохотной, скромной мысли, что кто-то захочет прочитать его.  Невесёлые размышления опускаются Сиыну на плечи. Он ведь даже не пытался прочесть Сухо! Тогда Сиын был так эгоцентричен. Фокусируясь только на себе, своих болях и тяготах, Сиын даже не представлял, каким внимательным, открытым и надёжным был человек рядом с ним. Всё, как Сухо и говорил: Сиын защищался, закрывался, не позволял смотреть. Сиын пытался сбежать. Он был так неправ.  Одна запись — одна страница. Одна возможность узнать Сухо лучше. Сиын решительно переворачивает её, готовый украсть ещё одно воспоминание, которое мог разделить, но предпочёл игнорировать.  Чувствуется ровный ритм, присутствует меньше исправлений. «Иногда мне кажется, что я — хороший друг. И мне нравится так думать. Мне правда важно, чтобы с теми, кого я люблю, всё было в порядке. Я слежу за ними. Забочусь. Пусть даже тайком». Сиын прикусывает щёку изнутри. Его брови сходятся на переносице. Ему не нравится, что Сухо сомневался в себе.  Хотел бы он сказать это вслух, опровергнуть каждое сомнение — тогда, когда это имело значение. Сиын так сосредоточенно впитывает мысли Сухо, что не замечает — почерк действительно становится лучше.  Есть в этой ситуации этическая проблема: где-то в этот момент, на пятой записи занятия каллиграфией превратились для Сухо в личный дневник. Сиын понимает это слишком поздно. Зубы впиваются в губу.  В воспоминаниях проносится эпизод:  Сиын похвалил Сухо за то, что его домашняя работа хотя и не была правильно выполнена, но, по крайней мере, была читабельной. Он никогда не придавал значения оценкам Сухо. Сиын понимал, что Сухо — умный парень. Он просто не делал того, чего не хотел.  В принципе, в этом и заключался весь Сухо. С каждой украденной страницей, с каждым похищенным смыслом, Сиын видит всё больше Сухо — благодарного, счастливого и разгневанного.  Его почерк меняется от того, какие эмоции он испытывает. «У меня нет желания разбираться в проблемах влюбленных подростков»,— писал Сухо высокомерно, с нажимом. Но в следующий момент его почерк сбивается. Строчки наползают друг на друга. Буквы — разные: то размашистые, будто бегут одна за другой; то на расстоянии — словно чужие, словно Сухо заставляет себя закончить начатое. «Я пытался не заезжать к Сиыну. Каждый раз, когда везу заказы мимо его района. Но ноги будто сами поворачивают. А потом я смотрю на его дом и думаю, что веду себя как придурок. Но продолжаю ездить». Тепло разливается где-то в глубине.  Сиын не знал. Он правда не знал. Он был так небрежен.  Почерк — неровный. Словно Сухо торопился. «Он смотрит на людей слишком пристально. Слишком точно. Это опасно. Иногда мне хочется крикнуть: “Хватит!”, я просто не знаю, почему почему мне это так не нравится». Сиын проводит пальцем по жирной точке, по искорёженному, с силой вдавленному в бумагу «хватит». Его рука дрожит. В груди расцветает что-то странное, что-то жадное, не похожее ни на что, испытываемое им ранее. Но Сиын не хочет додумывать то, чего нет.  Сиын должен держать себя в руках.  Начало ровное, к концу — штрихи более нервные. «Он не знает. Он не догадывается, но я вижу. Я вижу всё. Даже когда он делает такое лицо, будто ничего не чувствует. Я всё равно читаю каждую эмоцию в нём. Это ненормально. Почему я так хорошо его читаю?» Сиын резко закрывает тетрадь, сжимая её между коленей. Тишина оглушает. Почему ему кажется, что Сухо кричит?  Словно он отчитывает его, ругает. Уходят минуты на то, чтобы собраться с духом. И всё же Сиын делает это — возвращается к похищению чужих воспоминаний. Сердце делает кульбит, взмахнув вверх, к горлу, чтобы на следующих строках тяжёлым камнем рухнуть в желудок.  Ровный, почти каллиграфический почерк. Текста слишком много.  Словно Сухо выводил каждую букву с особым усердием. Словно в моменте он осознавал каждое написанное слово.  «Он не должен быть милым.  Почему он такой милый? Кажется, я ударился головой. Он ведь такой грубый, молчаливый, саркастичный, но когда я его обнимаю, а его плечо касается моей груди — он будто на секунду замирает. И я почти уверен, что он хочет прижаться в ответ. Но сдерживается. Или это я себе напридумывал? Кажется, я схожу с ума». Дыхание Сиына спотыкается. Он так хочет вернуться в тот момент. Хочет знать, что Сухо думал именно об этом. Именно о том, что Сухо написал. Именно о том, что Сиын только что прочитал.  Или Сиын это тоже себе напридумывал? Почерк меняется. Он — короткий, резкий, грубый. «Ой, да к чёрту. Мне голову лечить надо». Сиын сжимает угол тетради. Он слышит голос Сухо — уставший, загнанный, смущённый. И одинокий. Почерк — обычный, привычно-обыденный. «У меня нет желания комментировать сегодняшний день.  Я уже не понимаю, зачем продолжаю писать. Это даже не тренировка. Это какой-то глупый дневник школьницы. И за последнюю неделю… меня ничего не порадовало». Сиыну кажется, будто кто-то сжимает его горло. Буквы — тонкие, колеблющиеся. «Сиын притворяется, что его отстранённость — это способ защитить других. А не себя. Он уверен, что так делает всё правильно. Но он путает уход с заботой». Сиын отводит взгляд, будто его поймали с поличным. Словно ударили чем-то мягким, попав прямо в цель.  Словно сам Сухо сейчас сидел за столом в другой части комнаты и бросил в него чем-то. Сиын оглядывается, чтобы посмотреть — так ли это? Строчки — длиннее. Мысли переплетаются. «Я теряюсь. Я не понимаю, что со мной происходит. Мы все здесь ведём себя, как будто пытаемся спасти кого-то. Но, может, уже поздно». Сиын закрывает глаза. Это слишком. Он слишком глубоко влез Сухо в голову. В душу. Он не имел права. И не имел возможности остановиться.  Рука Сухо двигалась ровно и бесшумно – это заметно. Будто он говорил это вслух. «Кажется, у меня болит в груди не просто так. Я чувствую эту боль почти каждый день. Я притворяюсь, что это просто стресс. Но, может быть, я просто разваливаюсь изнутри». Сиын проводит пальцем по слову «разваливаюсь». Бумага чуть смята, а чернила смазаны — будто сверху долго лежала рука. Будто Сухо написал это, а затем обессилено опустил сверху сцепленные в замок ладони и долго думал о том, что же из него вырвалось. Почерк сбивается. Ошибки, зачеркивания. «Сегодня я чуть не влетел в фуру. На полном бл ходу. Всё как в тумане. Я думаю, у меня сотряс. Третий раз за два три месяца. Это уже не совпадение». Сиын замирает. Медленно проводит рукой по строкам. Сиын не был единственным, кто скрывал то, что чувствовал. Сиын ещё не знает, каким именно чувством руководствовался Сухо. Узнает ли он когда-либо? Буквы — такие чёткие, но совершенно размашистые, будто Сухо спешил. Или пытался сбросить напряжение текстом.  «У меня точно, определённо точно сотряс,  но я чуть не умер.  Точно. Я же чуть не умер. Вот почему я так…  почему я такой такой идиот.» Сиын хмурится, вдруг замечая на контрасте, как Сухо свалился обратно. Набиравшее мелодичность повествование стало скомканным, диким, словно Сухо боролся со зверем, пока писал это. Будто кто-то следил за ним, поджидая, желая отобрать что-то ценное.  Новый лист, к удивлению Сиына, горделиво демонстрирует совершенно аккуратный почерк. Сухо слишком старался, старательно размышлял, выводя каждый символ, каждую букву. «Я должен сжечь эти страницы — записки сумасшедшего. Прямо сейчас. Я знаю, как это звучит, и всё равно продолжаю. Значит, я окончательно тронулся?» Веки Сиына смиренно опускаются. Он допускает смелую мысль, что Сухо всё-таки стоило это сжечь. Почерк — резкий, напряжённый. «Может быть, никто не заметил, но Сиын вздрагивает, когда я прохожу мимо. Избегает, когда моё плечо касается его плеча, когда наши взгляды пересекаются. Он больше не смотрит в ответ,  он отводит взгляд так быстро, как только может. Как будто это я, а не Ёнбин, над ним издевался. И я не знаю, чем заслужил это». Губы Сиына сжимаются. Он не думал, что Сухо замечал это. Как это вообще можно было заметить?  Более того, Сиын не догадывался, что Сухо страдал от этого. Или, как минимум, ему было неприятно. Но Сиын делает успехи — переключает фокус внимания с себя окончательно. Он замечает, что в заметках Сухо пропали даже намёки на то, что осталась хотя бы одна вещь в этом мире, которая бы радовала его.  Неужели не было… ничего?  Почерк — чистый, мягкий, будто с сожалением. «Время идёт, но я всё ещё не могу избавиться от мысли, что виноват в чём-то. Что, возможно, я всё испортил. Что я оставил его одного в момент, когда надо было остаться». Сиын хочет сказать, что Сухо ни в чём не виноват. Правда, хочет. Но слова застревают у него в горле.  Потому что для этих слов слишком поздно. Или слишком рано? Потому что именно Сиын — тот, кто его оставил. Оставил Сухо. Он решил отстраниться, сделать всё по-своему. Он отказался от здорового диалога.  Тонко, почти прозрачно. «Иногда мне хочется просто спросить: если бы я исчез, ты бы заметил?» Сиын кладёт ладонь на страницу — медленно, с болью.  Желание ударить, толкнуть Сухо к стенке и накричать на него заполняет Сиына до краёв. Он поджимает губы и жмурится до цветных кругов под веками.  Сиын сдерживает себя, чтобы не заплакать. Он не хочет, чтобы слёзы застилали его взгляд, мешая читать. Он не хочет ронять их на страницы, оставлять следы. Последний разворот.  Почерк — зрелый, уверенный. Как у человека, который всё понял.  Но не успел. «Я не знаю, что делать с этим: с каждым днём он всё больше становится частью меня. И я не уверен, хочу ли я, чтобы он знал.» Сиын не уверен, что знает, как именно должен чувствовать себя сейчас. Сидя на полу в комнате Сухо, в одежде Сухо, окутанный его уютным запахом, скрытый под жёлтым светом настольной лампы.  Сиын не знает, имеет ли право на чувства. Но, он не может от них отказаться или отключить. Последняя страница.  Сиын впервые не ощущает никакой эмоциональной окраски в каллиграфично изложенном тексте. «Должен ли я их убить?» Сердце Сиына сжимается и захлебывается кровью, прежде чем пуститься в галоп. Он закрывает тетрадь. Медленно. Держит её обеими руками, большими пальцами поглаживая обложку. Сиын с нежностью смотрит на беззаботно выведенное «Каллиграфия. Тренировка». В этом так много смысла, так много смелости и лёгкости.  Сухо написал эти слова, играючи. Чересчур легкомысленно. В его стиле. А то последнее, что прочитал Сиын, перед тем, как закрыть тетрадь, было утончённо-красивым, с пугающе ровными, абсолютно бессмысленными, беспощадными и лишённым малейшего намёка на ребячество буквами. Оно было немым криком в пустоту — Сухо никто не слышал.  Никто даже не пытался услышать. Рваный вздох рвётся из лёгких. Сиын прижимает тетрадь к груди. Аккуратно, трепетно. Как будто держит сердце Сухо — такое тяжёлое и настоящее, что даже фентанил не может разрушить эту связь. Удивительно, но… Сиын не плачет. Он просто дышит. Медленно и глубоко. Словно учится жить заново. Сиын не выпускает тетрадь из рук. Она — нить, соединяющая их сердца.  Он забирается в постель и дуреет от запаха, который обволакивает его со всех сторон. Это так пьянит. Сиын быстро моргает, вдыхая, что есть мочи, жадно задерживая воздух в лёгких. Он хочет наполниться этим запахом, хочет зафиксировать это ощущение уюта, тепла и безопасности.  Он хочет остаться в этом моменте навсегда.  Это желание — несбыточная мечта, и Сиын ярко чувствует её обречённость по утру.  Он с головой зарывается в одеяло и утыкается носом подушку Сухо и отключается. Сиын медленно открывает глаза, сонно моргая. Он вдруг понимает, что проспал несколько часов — таких долгих и прекрасных. Под веками ещё таятся отголоски сна — приятного, лишённого ужасов. Сиын не помнит, когда уснул, но за окном уже светает. Он с трепетом вспоминает о том, что больница будет открыта для посетителей примерно через час, поэтому ему уже нужно вставать и собираться.  Но кровать до сих пор хранит в себе запах Сухо — такой концентрированный, что Сиын почти готов поверить: Сухо лежит прямо за его спиной и сейчас протянет руку, чтобы перехватить Сиына за талию и прижать к себе, не давая уйти в хагвон. Сиын почти верит в эту иллюзию. И вспоминает, что его Сухо — реальный Сухо — не здесь, не с ним. Реальность не так хороша, как иллюзия, но Сиын твёрдо решил отказаться от грёз. В пользу настоящего.  В пользу Сухо. Несмотря на то, что ему удалось проспать так необычайно долго, боль в теле возвращается. Каждая мышца наливается свинцом, когда он пытается пошевелиться. Когда Сиын встает на ноги, то чувствует ломоту в суставах и складывается ощущение, что его ноги сейчас не выдержат и сломаются.  Сиын понимает, что фентанил отпускает его окончательно. Он уже успел забыть, какой глубокой и темной бывает бездна отката, когда тело тянет тебя назад, в привычный туман. Цена чистоты в расплате — тело абсолютно справедливо требовало вернуть долг с процентами, выбивая его болью из каждой кости. Ясность ума не приходит: сонная дымка сменяется роем мыслей, но возможности разобрать хотя бы одну — нет.  Сиын морщится от резкой боли, простреливающей висок, пока встаёт. Душ не помогает. Сиын еле переставляет ноги. У него так мало сил. Однако он греет для бабушки суп, делает чай и оставляет все на журнальном столике. Одной ладонью он касается её лба, а второй — своего. Кажется, температуры нет, но Сиын и сам ледяной — на его холодную кожу нельзя было полагаться. Он прислушивается: бабушка, кажется, дышит вполне нормально, а лицо — не горит, как это было вчера. Она выглядит намного лучше.  Сиын надеется, что бабушка ему позвонит, поэтому на всякий случай оставляет номер телефона. Стыд покалывает щёки: за двадцать четыре дня комы Сухо Сиын ни разу ей не звонил, хотя приходил каждый день. Каждый день по протяжении последних шестнадцати дней. Он медленно подымается с колен, чувствуя, как напрягается и скрипит каждый хрящик, каждое сухожилие, как натягиваются мышцы, хрустят суставы. Он сжимает зубы от боли, пока обувается и выходит на улицу. Там он прячет ключ на место и торопится в больницу.  Сиын старается не думать, что эйфорческий туман развеялся в тот момент, когда он окончательно сморгнул сон с ресниц. Сиын пытается не обращать внимание на дрожь в руках, зуд под кожей и очень, очень старается не дергать головой, когда какой-нибудь чрезмерно громкий звук достигает его ушей.  Машины сигналят и сигналят, светофоры клокочут, а люди галдят — Сиын ненавидит это утро.  Рой в его голове замедляется, начинает давить на него массой — без смысла, просто напоминает, что Сиын — ничтожество.  Он хватается за вчерашний день, который угасает в воспоминаниях. Сиын теряет яркие краски. Насыщенный жёлтый увядает, и даже оранжевый конус в углу комнаты Сухо — теперь серый. Каждый миг отдаёт серостью, а сердце истошно бьется. Оно медленно и глухо ударяется о грудную клетку, пока Сиын подымается на нужный этаж.  Даже грубиянка на посту, завершающая свою смену, не дергает его. Сиын мог бы проникнуться благодарностью за то, что она его не заметила — или сделала вид — но пока что не может пробудить в себе хотя бы что-то живое.  Вероятно, ему стоит отчитаться ей о здоровье госпожи Ан, но если он сейчас не увидит Сухо, то побежит домой клеить новый пластырь. Всепоглощающий откат. Сиын ждал его уже давно. Он знал, что настанет момент расплаты за то, что вчера ему было так хорошо.  Сокрушителен не только бунт плоти, когда каждая клетка, привыкшая к яду, объявляла войну. Не менее разрушительно и похмелье души, когда мир теряет все свои краски, а внутри остается лишь тупая, ноющая боль от осознания того, как низко он пал. Трезвость отчаяния жестким взмахом рассеивает спасительный туман. Сиын остается один на один с собой настоящим.  С тем самым собой, который бежал за чувством безопасности в неверном направлении.  Сухо был так близко, готовый раскрыть свои объятия, но Сиын побежал в противоположную сторону. Вина и страх наваливаются не грузом, а рыбацкими сетями. И Сиын путается в них, не в силах выбраться.  Рассудок мутнеет всё больше, глаза застилает дымка, а воротник промокает от пота. Дыхание сбивается, ладони потеют, и Сиын понимает: ему нужен фентанил.  Обещание, данное вчера Сухо, данное его бабушке —пустышка. Фентанил звучит не просто навязчивой идеей. Он ощущается спасением, возможностью прикоснуться к искусственной безопасности.  Сиын вспомнил узнал о настоящей только вчера, поэтому он даже не обманывает себя.  Но Сиын — уже в больнице и первым делом должен увидеть Сухо. Он обещает себе, что после этого вернется домой как можно скорее.  Сиын ненавидит себя за то, что запретил самому себе носить с собой пару запасных пластырей.  Но, к счастью, Сиын уже стоит у металлической двери. Он смотрит сквозь вертикальное узкое окошко и заходит.  Сердце взрывается алым огнем, который мгновенно разливается по всему телу. Даже в мозге, особенно в нём. Мысли выбивает одним чистым джебом — прямым, точным ударом.  Лишь одно яркое воспоминание, появившееся на мгновение, заставляет глаза Сиына стать болезненно-влажными.  В этой вспышке сосредоточен весь калейдоскоп чувств, который вчера подымал Сиына на небеса. Прострелив его сердце, сейчас, на мгновение, эти чувства будто напоминали Сиыну, зачем он здесь. Не в палате — в живых.  Его взгляд в мгновение ока смягчается.  Сиын садится на кушетку у стены и не отводит взгляда от Сухо.  Несколько часов спустя Сиын всё же подходит к Сухо.  На фоне яркой вспышки мир меркнет ещё сильнее, а Сиын слишком слаб, чтобы удерживать себя в своем уме.  Он скатывается в депрессию ещё стремительнее, чем утром. Затишье закончилось. Наступило время адской гонки. Ощущая дикий рой пчел-мыслей под своей кожей, Сиын слышит их мольбы о том, чтобы Сиын разодрал свою нежную, мягкую оболочку и выпустил их наружу.  Резкий спазм — будто под ногами исчезла опора — словно на грани сна. Ему кажется, что он падает с обрыва.  Сиын падает вглубь себя, падая так быстро, что не успевает опомниться. И все же он стоит на своих ногах. Сиын не может пошевелиться, не может даже моргнуть. Он смотрит пустыми глазами где-то в область ключиц Сухо и падает все глубже и глубже.  Он проваливается в кроличью нору, сопровождаемый криками, звуками мучений и ломающихся костей.  Дверь громко захлопывается и срабатывает электрический замок, оповещая, что механизм сработал успешно. Но Сиын не видит её. — Моя дверь заперта, Сухо, — шепчет Сиын, словно в бреду.  Вокруг — пустота. Тьма поглощает его. В его глазах больше нет слез — лишь стекло, боль и смирение.  — Десять-двадцать шесть, Сухо, десять-двадцать шесть.  Не шёпот — мантра, молитва. Сиын заперт, Сиын хочет, чтобы его забрали. Чтобы его спасли. Он — не спасатель. Эта доля выпала Сухо.  Сиын чувствует, буквально ощущает свою участь всем своим существом:  Он навсегда останется за закрытой дверью. Пока Сухо сам её не откроет. Пока Сухо не придёт к нему. Пока Сухо сам не потянется из пустоты, чтобы вытащить его. Он уже был здесь. Деперсонализация вышвырнула его из реальности, как мелкое насекомое из открытого окна идущей по трассе на полной скорости машине.  И то, что он понимает это, никак не поможет ему выбраться.  Возможно, Сиын специально сделал это с собой — вверг себя в эту зависимость — лишь для того, чтобы у Сухо ещё остались в этом мире незавершённые дела.  Если Сухо нужна причина, чтобы вернуться, то это: Сиын, стоящий на коленях перед его койкой. Рухнувший, поверженный. Мечтающий валяться в ногах Сухо Сиын.  Шёпотом отсчитывающий секунды, молящийся, чтобы Сухо пришёл в себя.  Чтобы Сухо открыл глаза, протянул руку и погладил его по волосам.  Чтобы Сухо разрешил Сиыну больше не разрушать себя:  «Нет надобности, я здесь, я жив, я вижу тебя, я люблю тебя». Сиыну снова хочется кончиками пальцев ощутить прохладный ветер, касающийся крыши.  Его взгляд лениво следует вдоль тела Сухо. Руки Сиын предусмотрительно держит при себе — не хочет касаться Сухо без разрешения. Не может.  Нечто, управляющее им, не дающее ему взять контроль над своим телом, не дает Сиыну коснуться Сухо.  Он нервно выкручивает пальцы, в тысячный раз осматривая истощённое, исхудавшее тело.  Сиын — отражение Сухо. Такой же худой, истощённый, серый. Такой же безликий, с поверхностным дыханием.  Сиын горько усмехается. Дыхание Сухо меняется. Оно становится более глубоким, надрывным. «Это, наверное, нормально. Правда же?» — спрашивает про себя Сиын.  Он наблюдает за Сухо уже так долго, что выучил каждый его вздох. Такие — для него в новинку.  Монитор справа отсчитывает непривычные 80 ударов пульса в минуту. Раньше он отмечал около 50-60 ударов, что считалось его нормой. Это снова дезориентирует Сиына, но он не верит себе.  Сиын больше не верит собственным глазам. Он остается неподвижен.  Руки покоятся на коленях. Сиын чувствует, как осколок в его груди шевелится, причиняя мерзкую, пробирающую до мурашек боль.  Сиын так нуждается в том, чтобы просто коснуться Сухо.  Всхлип снова вырывается из его горла. Сиын уже выплакал все слезы, но дыхание привычно сбивается. Он смотрит на Сухо, его руки, и вдруг снова замечает движение пальца. О б м а н. Фентанил — всё ещё внутри, ещё опаснее, чем прежде. Сиын не верит себе.  Он болен.  Он потерял рассудок.  Сухо не пришёл в себя.  Это всё — игра его воспалённого воображения. Сиын следует взглядом по телу Сухо вверх. Вдруг — движение глаз под родными веками.  Сиын ненавидит себя. Он болен. Он жалок. Он никому не должен говорить о том, что видит — его упекут в дурку. Если это случится, то Сиын больше никогда не сможет видеть Сухо.  Губы Сухо движутся — он хрипит. Он приоткрывает глаза и смотрит на Сиына так, будто не узнаёт его. Взгляд — совершенно отрешённый, пустой.  Рука Сухо дёргается на постели, и аппараты засекают это моментально — Сиына оглушает вой датчиков. Как сирена ядерной тревоги. Как сигнал бедствия перед неумолимой катастрофой.  Она обещает стереть Сиына с лица Земли.  Веки Сухо снова опускаются, но аппаратура сигнализирует о чём-то невероятном. Этот звук — аккомпанемент окончательно поехавшей крыши Сиына.  Сиын трясётся от истеричного смеха. Сухо больше не шевелится. Сиын бросает взгляд на показатели — все отклонены от нормы. Они зашкаливают. Но это — просто фон. Сиын слышит эти звуки третью неделю подряд.  Яркие красные вспышки — обретенные со вчера отчаянные всполохи причин жить — снова пульсируют у Сиына в груди. Они пытаются разбудить его, привлекая внимание. Но этого мало.  Сиын усмехается. Он саркастично думает, что эта галлюцинация может быть и более реальной. Видимо, остатки фентанила не могут одарить его счастьем заново так реально ощутить возвращение Сухо. Даже эта горькая усмешка — всё, что осталось у Сиына. На больничной крыше он явно оставил часть себя.  — Не сейчас… — шепчет Сиын, склонив голову. — Только не снова… Это — всё, что он может сказать. Сиын внутренне содрогается, ощущая отвращение к себе. Чувствует себя таким грязным и чужим. Снова.  Он отдаляется. Знакомое чувство — когда Сиын закрывается, спасается, сбегая — больше не кажется тюрьмой.  Сиын входит с ним в симбиоз.  Он поднимает голову. Аппаратура всё ещё вопит, но сигналы постепенно гаснут.  Сиын снова — в вакууме, прячется так глубоко, как только может. Он не доверится фентанилу снова. Это — не лекарство. Это — яд, который призван уничтожить его.  Если Сиын вновь доверится наркотику, вновь поверит в то, что Сухо очнулся — это разрушит его окончательно.  Он поднимается на ноги, когда веки Сухо вновь приоткрываются. Дыхание Сухо прерывистое, губы дрожат. Сиын не верит ни единому слову своего искажённого разума.  Нет. Не в этот раз. Он больше не поведётся. Сиын уходит из палаты. И если бы Сухо взаправду очнулся, то спина Сиына была первым, что тот бы увидел.  В дверях медсестра сбивает Сиына с ног. Сиын практически падает, схватившись за дверную раму. Он протискивается мимо врачей, мешающих ему уйти и думает о том, что его галлюцинации зашли слишком далеко.