Фентаниловый мальчик

«Сиын — больше не наблюдатель. Сиын — эпицентр катастрофы. Осознание этого страшнее любой галлюцинации».

_ _ _

Сухо молчит. Сиын не знал об этом. Он, правда, не знал, какие последствия будет иметь его побег от реальности. И, тем не менее, это не снимает с него ответственности. Ответственность — это то, что Сиын должен взять на себя. За себя. За Сухо. Если он хочет, чтобы однажды Сухо все-таки посмотрел на него. Поэтому Сиын соглашается. Он добровольно ложится в койку, хоть и смотрит на медсестру волком. Она больше ничего не говорит. В каждом её движении — профессионализм. Игла входит в вену безболезненно. Сиын до сих пор не может поверить, что доверился. Получасом ранее медсестра словила его у центрального выхода из больницы. Серое и безжизненное лицо Сиына обеспокоило её. Впервые медсестра не стала грубить или читать ему нотации — просто взяла под локоть и увела в свободную палату. Сиын не услышал ни единого вопроса в свой адрес, словно она наблюдала всё это время и видела, что с ним творилось. Она всё знала. Впервые — её взгляд не был колючим. Она смотрела на Сиына и видела в нём что-то личное, то, что она должна исправить. Возможно, раньше она не смогла справиться с чем-то подобным, поэтому делает это сейчас. Сиын слушает, но едва ли понимает медленные объяснения о том, что входит в состав его капельницы: реорсорбилакт и физраствор — для дезинтоксикации; ноотроп — для стимуляции мозговой активности, чтобы организм адаптировался к стрессу. Он не может сосредоточиться. Голова одновременно пуста и полна, словно её действительно набили ватой. Она, кажется, даже тяжелее, чем его тело. С каждой минутой ломота в теле усиливается. Она глушит всякие мысли и не даёт возможности обратить внимание на что-то ещё. Койка под ним кажется деревянной и впивается в каждый сантиметр тела, принося сильную боль. Но, несмотря на своё состояние, Сиын отчётливо понимает, что рассказывать о том, что сейчас происходит — нельзя; понимает, что медсестра по известной лишь ей причине идёт на большой риск. Возможно, он поблагодарит её позже и расспросит обо всём. Немного позже, когда ему станет хотя бы чуточку легче. Женщина склоняется над ним. Её голос пробивается сквозь туман в голове Сиына — чётко, с нажимом, будто вбивая молотком гвоздь: — Ан Сухо пришёл в себя. Сиын не двигается. Пустота внутри даже не шевелится. Конечно. Его мозг моментально включается, словно подцепленный на крючок. Но не тело, не сердце. Её слова — как ошибка в системе, очередной сбой его психики. — Не галлюцинация, Ён, — она будто читает его мысли, деловито поправляя катетер на руке. — Это — вполне себе реальность. Так что прекращай тут изображать трагедию и приходи в чувство. Твой герой ждет. Сиын моргает. Мир не становится чётче. Новость не вызывает в нём ничего, кроме легкой ряби на поверхности мертвой воды внутри. Сил не хватает даже на короткую усмешку. Последний срыв не проходит бесследно — нервная система уже практически выгорела дотла. Сиын так хотел лишиться чувств. Всё это время… Но его желание сбылось в самый неподходящий момент. Он смотрит на медсестру и не понимает, что должен испытывать. Радость? Облегчение? Ничего. Абсолютное, пугающее ничего. Когда она уже собирается уйти, Сиын из последних сил хватается за край её белоснежного халата. Рука дрожит, но он держит крепко. — Пожалуйста, — шепчет Сиын, и пустота внутри трещит, пропуская наружу горячую волну ужаса. — Не говорите ему… обо мне. Медсестра на мгновение замирает. В глазах переливается что-то знакомое — смесь презрения и усталости. Тот самый яд, что он всегда замечает в её взгляде. — О, Боже. Думаешь, у меня есть время на ваши подростковые драмы? — её привычная жестокость отрезвляет Сиына. Она стряхивает его руку и отходит подальше от больничной койки. — Я не почтовый голубь, — грубо отрезает она. — Это твоя история. Сам ему всё и расскажешь. Уходя, медсестра забирает с собой часть той пустоты, в которую провалился Сиын и оставляет кое-что взамен. Её слова, тембр, колорит — пощёчины, которыми она вырывает Сиына из бездны, в которую он упал. Он всё ещё не может сориентироваться в пустоте, не может заставить себя выбраться оттуда. Однако эта женщина с каждым своим высказыванием разбрасывает вокруг пылающие огоньки, указывающие ему путь к выходу. Сиын не борется со сном, когда его веки тяжелеют. Жидкость из капельницы медленно, капля за каплей, просачивается в его вены, и это похоже на благословение. Сиын уверен потому, что именно так это и ощущается. Ледяной озноб нехотя уходит, но всё-таки отступает перед едва уловимым теплом. Желудок, на удивление, замирает и постепенно расслабляется. Сиын с неверием ощущает, что перестаёт сжиматься от спазмов. Мучительная ломота в костях превращается в тупую, но, к слову, довольно терпимую усталость. Его тело, которое в последние дни было его злейшим врагом, его персональной пыточной камерой, наконец, затихает. Оно перестаёт вопить от перегрузки, работать на последних резервах, пытаясь достучаться до Сиына. Как только оно замолкает, на Сиына обрушивается свинцовая тяжесть. Это не сонливость — тяжесть придавливает его к земле неподъёмным грузом. Сознание начинает ускользать от Сиына, когда его веки закрываются. Это — не та тяга ко сну, которая обрушилась на Сиына в доме Сухо, приятно обволакивая его тело и нервную систему. Это — приказ истощенного до предела организма: «Отключись! Сейчас же». Сиын смиренно позволяет сну поглотить себя — тяжелому, вязкому, без сновидений, похожему на маленькую смерть. Сиын снова поступает как настоящее ничтожество — трусливое, жалкое, слабое. Он не приходит к Сухо. Просто не может. С того самого момента, как он воспринял божье благословение за очередную галлюцинацию прошло несколько бесконечно долгих дней и три секретных капельницы. Сиын так и не поговорил с медсестрой, но исправно приходил к ней в палату, дабы облегчить своё состояние. Если быть честным, то он абсолютно не представлял, что сказать и как отблагодарить. Сиын бы не справился без её помощи. «Возможно, стоит сказать ей хотя бы это» — думает он, кивая самому себе. И всё-таки капельницы — не панацея. Синдром отмены асфальтоукладчиком проходится по Сиыну каждую минуту, пока он находится в сознании. Его постоянно тошнит, бросает то в пот, то в холод, кости выкручивает, а мышцы похожи на одеревенелую резину. Сиын — больше призрак себя прежнего, нежели настоящий. Но он держится. Он достаточно много изучил об ответственности, об искуплении — как плате за падение в бездну аддикции. Сиын понимает, что легко не будет. Он сполна заплатит за то онемение, тот мимолётный кайф, в который позволил себе провалиться. Его психическое состояние — очень скверное. Возможно, даже хуже, чем физическое. Несмотря на капельницы и попытки ноотропов запустить нервную систему, Сиын всё ещё находится где-то за гранью собственного тела. Он может ощущать только боль и отстранённый холод. Исключением не становится даже наблюдение за спящим Сухо в его новой палате в неврологическом отделении. «Всё самое лучшее для Сухо» — очередная попытка депутата О откупиться. Сиын не против. Он должен быть счастлив видеть самого важного человека в своей жизни без кислородной маски, уже способного дышать самостоятельно. Где-то глубоко внутри Сиына этот факт отражается странными, чужеродными всполохами, но поверхности не достигает ничего. Сухо всё ещё много спит. Он приходит в сознание только на считанные минуты. Сухо не узнаёт людей вокруг и не запоминает обстановку. Если он понимает, где находится, то удивляется тому, как попал сюда. Его зрачки — разного размера и не реагируют на свет. Взгляд устремлен в пустоту. Тело — слабо и немощно. Если Сухо приходит в сознание дольше, чем на пять минут, и его мозг начинает функционировать, он ужасается оттого, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Вместе с ним проваливается в ужас и Сиын. Это — именно те редкие моменты, когда он может почувствовать нечто большее, чем полное равнодушие, неизменно сопровождается липким, холодящим ощущением беспомощности. И обманутости. Сиын всё ещё не может преодолеть этот барьер. Он часто ловит себя на мысли, что проверяет реальность, когда оставляет кровоподтёки от ногтей на коже рук. Сиын до сих пор думает, что беспощадная галлюцинация издевается над ним. Мерзкий страх хватает Сиына в тиски, сковывая его мышцы. Сухо страшно. Сиыну — тоже. В этот раз страх Сухо становится детонатором. Сиын видит, как в его глазах отражается смятение, ужас от осознания собственной беспомощности. Ледяная стена внутри Сиына расходится трещинами, а затем — окончательно рушится. Его защитная пустота, его спасительная деперсонализация, которая удерживала на плаву, исчезает в одно мгновение. На него сваливается всё. Неделя ломки, двадцать четыре дня отчаяния, вина, страх, боль бабушки, собственное падение — все, что он так старательно держал за гранью сознания, врывается внутрь одной оглушающей, всепоглощающей волной. Его тело, уже позабывшее, как реагировать, взрывается запоздалым бунтом. Воздух заканчивается. Он задыхается, но не может издать ни звука. Сердце спотыкается и начинает биться где-то в горле — глухо и неровно. Он вскакивает со стула, отшатываясь от кровати, от Сухо, от этой невыносимой реальности. Ему нужно бежать, но ноги не слушаются, подкашиваются. Сиын смотрит на свои дрожащие руки и понимает: это больше не отстраненное наблюдение. Это — его руки. Это — его ужас. Он заперт в этом теле, которое прямо сейчас его предает. Мир вокруг теряет фокус, плывет, но это больше не спасительный туман. Это —удушающая пелена паники. Он здесь. Он реален. И весь этот неизбежный ад — тоже реален. Сиын сползает по стене, обхватывая голову руками, пытаясь затолкнуть этот крик обратно вглубь, но уже слишком поздно. Он уже лишился такой чудесной привилегии. Сиын — больше не наблюдатель. Сиын — эпицентр катастрофы. Осознание этого страшнее любой галлюцинации. В своём состоянии Сухо вряд ли может замечать, что Сиын — не в порядке. Для Сухо весь этот кошмар с пробуждением смазывается в один бесконечный момент бессознательного бреда. И, тем не менее, сейчас нельзя не заметить, что с Сиыном что-то не так — его поведение не поддается никаким объяснениям. Ясно только одно — психика Сиына разрушена. Он сам развален. Он — поломанная кукла, выброшенная на свалку истории, вжимающаяся в стену у ног Сухо. Сухо, который даже его не узнаёт. — Сиын-а? Тихий, слабый голос яркой вспышкой ослепляет Сиына. Она выдергивает его из панического припадка. Это жёстко. Это больно. Жар ужаса проходит по спине Сиына. Что, если это всё — ненастоящее? — Сиын-а, — хрип раздается снова. Голос Сухо так слаб, но слишком громок для слуха Сиына. Что-то внутри взрывается. Волны тепла накрывают Сиына, а слезы выжигают глаза. — Где ты, Сиын-а? И вдруг — всё рушится снова. Сиын медленно переводит взгляд вверх. Он смотрит на Сухо, который пытается пошевелиться, но тело не слушается его. Руки нервно дрожат, вторя спазму, пробирающему Сиына насквозь. Глаза Сухо смотрят в пустоту. Сиын сидит перед ним — прямо на полу у стены. Сухо смотрит практически на него, но… Он должен видеть нормально. Так почему же… — Сухо, я… — Сиын подрывается с места так стремительно, что сносит рядом стоящий стул. Сиын наклоняется к его лицу. Взгляд мечется по всему телу Сухо. Сиын не понимает, в чём проблема. — Я здесь, — сердце ещё колотится, вибрируя в лёгких, но Сиын подавляет себя, глушит эмоции, ураганом вырывающиеся наружу. Он должен держать себя в руках. Ради Сухо. Рука Сухо взлетает вверх. Его пальцы дергаются, будто он пытается на слух определить местонахождение Сиына и дотронуться до него. Это ужасает их обоих. Сиын перехватывает его руку, переплетая их пальцы. — Эй, — он шепчет, поднося их к своим губам, едва касаясь дыханием чужой кожи. — Я здесь. Сиын не будет об этом думать. Нет. Пока врачи не подтвердят то, что ему показалось, Сиын не станет строить теории в своей голове. Взгляд перемещается за спину Сухо, где находится кнопка вызова медперсонала. Сиын, не раздумывая ни секунды, жмёт на неё. Сухо перед ним затихает. Паника отступает перед эмоциональным и физическим истощением. То, что Сухо сделал за эти пять минут — больше, чем он сделал за последнюю неделю. Прежде чем медперсонал успевает прийти, Сухо снова отключается. Это сводит Сиына с ума. Врачи не дают никаких прогнозов. Им ещё нужно провести множество тестов, и Сиын старается не думать о плохом. Но, к счастью, Сухо всё чаще приходит в сознание — это главное. Периоды ясности становятся значительно дольше. Он начинает узнавать людей вокруг, но воспоминания всё ещё обрывочны. Физическая активность для него — настоящая пытка: Сухо не говорит, но Сиын видит всё. Сильные, привыкшие к бою руки не слушаются Сухо, не могут удержать даже ложку или мячик для тренировки. Каждое движение даётся с огромным трудом, и это сокрушает их обоих. Сиын не может выдерживать того, с какими трудностями ежедневно сталкивается Сухо. Сиыну не удаётся думать ни о чём другом. Все его проблемы отходят на второй план — их затмевает Сухо. Хочется верить, что Сиын осознан и предан настолько, чтобы исключать любые мысли. Но, на самом деле, у него просто не хватает сил. Если Сиын отвлекается на своё состояние, то он уже не может сосредоточиться на Сухо. В особо неудачные дни, когда от ломки Сиын не может даже встать с кровати утром, голова раскалывается, а желудок скручивает спазмом, он подолгу лежит на полу в ванной, пытаясь прийти в себя. Кафельная плитка приятно охлаждает разгоряченного от лихорадки Сиына, и дышать сразу становится легче. После долгих часов слабости, борьбы за возможность элементарно подняться на ноги Сиын отправляется в больницу, каждый раз собирая в кулак остатки своей воли. Он больше не может позволить себе не присутствовать рядом с Сухо — даже в качестве молчаливой поддержки. Не после того, как первым, что он сказал, было разрывающее «Сиын-а». Это знание стрелой пробивает его сердце и по сей день, словно к этой стреле привязана верёвка, которая тянет Сиына к ногам Сухо. Потому что у Сухо тоже бывают плохие дни — дни, когда всё получается из рук вон плохо, когда нарушенную черепно-мозговой травмой нервную систему раздражают даже малейшие неудачи. Сначала у Сухо уходили часы на то, чтобы справиться даже с самой простой задачей. К примеру, с тем, чтобы при помощи ходунков с позором дойти от койки до окна и обратно. Расстояние — всего в несколько метров, но в плохие дни у Сухо уходит много времени на его преодоление. Это перенапряжение в связке с упрямством становятся катализатором — его размытое, временами затемнённое зрение выключается. — Просто гаснет свет, — равнодушно описал Сухо, когда Сиыну показалось, что прошло достаточно времени, чтобы он мог без зазрения совести спросить об этом. Сухо говорил так легко, будто это не он несколькими днями ранее в ужасе сотрясался от очередного приступа. Причиной оказался шрам. Буквально. Не на коже — внутри, в самой ткани мозга Сухо. Невидимый рубец, который остался после череды жестоких ударов. Сиын прочитал об этом всё, что смог найти. Этот шрам — эпицентр бури. При переутомлении и стрессе он может взорваться хаотичным электрическим импульсом, и тогда мир Сухо просто гаснет. Эпилепсия. Это слово отдаётся в голове Сиына безжалостно вынесенным приговором. Он с трудом подавляет волну собственной паники, вцепившись пальцами в край стула так сильно, что белеют костяшки. Сейчас Сиын не может себе этого позволить. Любой его срыв, любое резкое движение может стать для Сухо тем самым переутомлением, той самой искрой, которая подожжет фитиль. Сиын знает все триггеры: стресс, недосып, переутомление. Он и сам — как ходячий триггер. Его собственная паническая атака, его дрожь и сбившееся дыхание — все это может стать последней каплей для хрупкой нервной системы Сухо. Яркий свет и громкие звуки тоже причиняют Сухо сильную физическую боль. Мозг просто не может нормально воспринимать их. Сиын не знает, как помочь Сухо справиться с этим. Он не знает, как всё починить, как внушить Сухо, что это — не навсегда. Он — не слаб и беспомощен, и скоро тело вновь начнёт его слушаться. Но, к сожалению, в те самые плохие дни, несмотря на равнодушие и апатию, в которую он скатывается, Сухо капризничает: отказывается есть, не проходит физиотерапию и выгоняет медработников. В такие дни Сухо кричит, что такая жизнь хуже смерти. И Сиын его понимает. Сиын ощущает тоже самое и не может отрицать его слов. Но он приходит в больницу, даже если делает шаги из последних сил, потому что знает: как только его глаза увидят Сухо, он получит всплеск серотонина и сможет двигаться ещё какое-то время. Двигаться, чтобы Сухо не заметил его состояния. Они практически не разговаривают. Сиын не знает, откуда в его голове взялась эта навязчивая мысль, что он небезразличен Сухо. Возможно, из-за тетради по каллиграфии, о которой Сиын запретил себе думать, или из-за того, как Сухо хватает его за руку, сжимая своей дрожащей ладонью грубые пальцы Сиына. Сухо не просит, но Сиын слышит его «останься» каждый раз. Сиын и не собирается уходить. Он будет сидеть у кровати Сухо до тех пор, пока его силы не иссякнут. С поправкой на плохие дни. Сиын собирается проводить с Сухо столько времени, сколько сможет, пока Сухо сам не потребует, чтобы Сиын убирался с его глаз как можно дальше. Сиын не думает, что его чувство отвращения к самому себе — неправильное. Возможно, Сухо поспорит с ним, если они поговорят чуть больше, чем обычно, если Сиын позволит себе говорить о своих эмоциях. Сиын думает, что Сухо просто сильно устаёт, поэтому не наседает на него. Сиын никогда не был инициатором их разговоров. Однако отчего-то именно сейчас хочется говорить, хочется слышать Сухо как можно чаще. Возможно, Сиын слишком жаден. Вероятно, ему стоит набраться терпения, чтобы жизнь снова не выжгла их дотла. Поэтому Сиын будет терпелив, учтив и вежлив. Он будет крепко держать руку Сухо, помогая ему есть. Несмотря на то, что Сиын будет продолжать думать о том, что он — грязный, пока Сухо не докажет ему обратное, Сиын будет продолжать касаться Сухо, воруя эти мгновения. Тихо умирая каждый раз, когда его кожа ощущает чужую — такую тёплую и мягкую. Сиын не может не касаться. Честно. Он больше не способен себя остановить. Именно поэтому он моет руки до скрипа, до покраснения. Именно поэтому он мочалкой в душе трёт кожу так сильно и долго, пока она не начинает жечь. Именно поэтому он смотрит на своё отражение во всех поверхностях, желая убедиться, что его одежда — не в крови, а волосы опрятно уложены. Но это неважно. Всё теряется, исчезает в тот момент, когда Сиын входит в палату под аккомпанемент разбившейся вазы для цветов. Он удивленно наблюдает, как вода растекается по всему полу, а стеклянные осколки теряются в цветах, накануне принесённых госпожой Ан. Ничто больше не имеет значения, потому что это вовсе не случайность. Это — Сухо, который буквально только что перевернул вверх дном всё, до чего мог дотянуться. Палату заливает яркий утренний свет, причиняя дискомфорт даже Сиыну. Мозг включается моментально, обрабатывая информацию: медсестра, которая сейчас сидит на посту — одна из новеньких, потому что Сиын не видел её раньше, а она, вероятно, не видела рекомендаций по уходу за конкретным пациентом. Сиын анализирует пространство палаты, пробегаясь взглядом по каждой детали. Он осознает причину за секунду до того, как Сухо взрывается: — Я ЖЕ ПРОСИЛ НЕ ОТКРЫВАТЬ ШТОРЫ! Сухо кричит так зло, так истошно. В уголках сильно зажмуренных глаз скапливаются слёзы. Сиын помнит, что Сухо не переносит яркий свет, помнит, что это провоцирует переутомление и повышает вероятность нового приступа. Сиыну отчаянно трудно с этим справляться, потому что в такие моменты происходит самое страшное для Сухо — свет исчезает. Глаза, которые до этого и так видели не всегда чёткий, обрывочный, весь в пятнах мир, теперь лишаются даже этого. Сухо искренне ненавидит тьму. Сиын — тоже. После приступов Сухо не может спать ещё несколько ночей в страхе, что вновь провалится в небытие. Сиын тоже этого боится. Сухо прячет глаза в ладонях, и Сиын видит порез на тыльной стороне его руки — прямо под косточкой на запястье. Нежная, смуглая кожа Сухо рассечена, и алые капли вырываются наружу. Что-то в голове Сиына щёлкает. Он мгновенно оказывается возле штор и задергивает их, не понимая, как смог так быстро добраться до окон. Сиын бросается к Сухо. Он падает на колени, бережно убирая от лица руку Сухо — ту, по которой тонкой струйкой стекает кровь. Свет больше не представляет угрозы, но глаза Сухо всё ещё закрыты. Красные линии, расчерчивающие кожу, будоражат. Сиын чувствует нарастающую тревогу, сковывающую внутренние органы. Сердце Сиына сжимается спазмами, причиняя боль. Мозг услужливо, как самый надёжный архив персональных ужасов Сиына, проецирует перед глазами отвратительную сцену избиения Сухо. Кровь на лице Сухо яркими вспышками врывается в сознание Сиына. Он стонет от боли — физической, духовной. В последнее время Сиын становится намного чувствительнее, чем когда-либо прежде. Отступившая деперсонализация прежде действительно защищала его. Сейчас же она будто покинула Сиына, а подавляемые эмоции, страхи и тревоги — накатили в стократ сильнее. Сиын поддаётся неведомой силе, которая ведёт его за собой. Губы касаются точки на коже Сухо, на которой обрывается красный след. Сиын подымает глаза вверх, внезапно встречаясь с абсолютно дезориентированным взглядом. Рука больше не прикрывает лицо. Сухо, чуть закинув голову назад, смотрит на Сиына снизу вверх, а его язык застывает в уголке губ. Сиын уже не может остановиться — алая дымка пьянит его рассудок. Сиын понимает: он так отчаянно слаб и болен, так жалок и безнадёжен, что если не пойдёт на поводу у этой аддикции, то обязательно вернётся к прошлой. Сиын срывается и ведёт языком вверх. Душа поёт, пока он собирает все капли. Это похоже на освобождение. Язык мажет по порезу, убирая остатки. Глаза Сиына дерзко, бесстрашно, бесстыдно пожирают Сухо — каждую его реакцию, каждый вздох, прищур, новую мимическую складку. Сиын впитывает всё. Каждая клетка, каждое нервное окончание ликует, посылает сигналы одобрения по телу. Сиын трепещет от волнения, потому что его действия вызывают на лице Сухо абсолютно новое выражение. Голова склоняется вбок, язык проходится между губ, смачивая их. И, Боже милостивый, зрачки Сухо расширены так же сильно, как, наверное, и у самого Сиына. Дыхание у обоих синхронно сбивается. Градус повышается. Сиын дуреет от всего этого. Сумасшествие захватывает, подчиняет. Он не знает — не хочет знать — что действует на него более фатально: реакция Сухо или его кровь, металлическим привкусом оседающая на языке. Сиын чуть ли не закатывает глаза от удовольствия. Порез снова кровоточит. Сиын чувствует странную вибрацию в груди. Его веки дрожат, когда он прижимается губами к открытой ране на руке Сухо. В этом поступке не нежность — клятва — отчаянная, поверженная, как и сам Сиын. Вкус крови у него во рту — самое реальное, что Сиын чувствует в последние недели. Он отчаянно хватается за это чувство, чтобы как можно дольше удержать персональный период ясности сознания. С губ Сухо срывается шумный вздох. Эти ощущения творят с Сиыном невероятное — внутри него нарастает что-то чудовищное. Оно чувствуется, как нечто совершенно греховное, как падение, которое поглощает, поднимается из живота к груди Сиына, заполняя жаром. Его сердце стучит в горле, лёгкие больше не выполняют своей функции, а голова кружится от переизбытка эмоций. Осознание того, что он делает, накатывает медленной, поглощающей волной. Она мгновенно остужает жар, тушит огонь, который подчинил Сиына на короткое мгновение. Сейчас, именно в этот пиковый момент, Сухо попросит его убраться немедленно. Сиын уверен в этом. Он резко дёргается, закрываясь, пытаясь сбежать. Ладонь, которую он бережно держал в своей руке, вдруг обретает невиданную силу — она так сильно сжимается, что Сиын от шока практически врастает в землю, так и не поднявшись на ноги полностью. Впервые с момента пробуждения Сухо проявляет такую силу. — Даже не думай! — тяжелый и хриплый голос Сухо придавливает Сиына к полу, заставляя вновь упасть к нему без сил. Сиын чувствует, как пятки упираются в ягодицы. Он выглядит как загнанное в ловушку дикое животное, покусившееся на свежую кровь и плоть. Вот только хищник сейчас — отнюдь не Сиын. Сухо смотрит на него слишком внимательно. Сиын не может долго выдерживать его взгляд — впервые такой ясный и сосредоточенный. Несмотря на всё произошедшее и на плачевное состояние Сухо, те сила и стержень, что таятся внутри него, всё ещё бескомпромиссно лишают Сиына воли. И он понимает, что сделает всё, что угодно. Всё, чего пожелает Сухо. Сухо смотрит на него слишком внимательно. Он медленно приподнимается с подушек и нависает над Сиыном. Даже в этой нелепой больничной рубашке и в таком положении Сухо выглядит так, словно ему принадлежит целый мир. Эта несокрушимая аура исходит от него, как жар от огня, и Сиын, как всегда, сгорает в ней дотла, теряя себя. Он растворяется в присутствии Сухо, теряет контуры, волю, самого себя, становясь ничем. Как один человек может обладать такой властью над другим одной лишь сутью своего существования без применения жестокости? Этот вопрос — бездна, в которую можно падать вечно. Его встревоженный разум, прежде используемый лишь для решения логических задач, бьется об эту стену снова и снова не находя никакого ответа. Возможно, причина в том, что Сиын не в форме для решения столь сложных уравнений. Он не способен найти сложные переменные, скрытые условия. Решение — до унижения простое. Оно лежит не на поверхности. Оно и есть поверхность. Потому что это — Сухо. Не теорема, которую нужно доказать, а аксиома. Истина, не требующая доказательств. Основа его собственного, разрушенного мира. Простота решения кроется в элементарном: для Сиына не существует никого, кроме Сухо. Ни до, ни после, ни даже вместо. Именно в тот самый момент, когда он глубоко тонет в этой мысли, взгляд напротив меняется, заставляя сердце Сиына замереть. Привычная пустота уходит. Рассеянность сменяется фокусом — острым, как лезвие. Сухо смотрит на него так пристально и жадно, будто пытается запомнить каждую черту, каждую мелкую деталь на его лице. И Сиына пронзает ледяное осознание. Оно почти так же сокрушительно, как и сама власть. Его затянувшаяся галлюцинация закончилась. Или, может быть, только началась. Сухо видит его. Чётко. — Ты сильно похудел, — Сухо сжимает его ладонь и тянет на себя. Сиын легко поддается. Сухо укладывается на подушки, а Сиын садится прямо на постель. Его бедро касается локтя Сухо. Их переплетённые пальцы, лежащие на груди Сухо, заставляют появившихся бабочек в животе Сиына наводить абсолютный хаос: с горящими крыльями они целой стайкой подымаются с низа живота к его горлу. Сиын чувствует, что сердце Сухо колотится о ребра так же, как и его собственное. — Ты тоже, — Сиын не удерживается, язвит, мягко улыбаясь. Наконец, он впервые за эти недели видит, как глаза Сухо теплеют. Никто из них не акцентирует внимание на выходке Сиына. Сухо с превеликим удовольствием анализирует обстановку вокруг, которую так чётко видит. Они дожидаются врача и вместе рассказывают о произошедшем, впрочем, упуская некоторые детали. Врач приходит к вполне очевидному выводу и предлагает Сиыну присутствовать по возможности во время физиотерапии Сухо. Почему-то Сухо смотрит на Сиына так, что мурашки бегут по позвоночнику и волосы шевелятся на затылке. Сиыну неудобно под его прожигающим взглядом — внимательным, изучающим. Сиын решает, что Сухо просто рад тому, что Сиын будет проводить с ним больше времени. А иначе что это вообще значит? Сиын сталкивается с новыми вызовами каждый день. Ему приходится ещё жестче контролировать собственные реакции и не позволять вспышкам тревоги или апатии проявляться во вне. Сиын также пристально следит за руками, а, вернее, за тем, чтобы те не дрожали в присутствии Сухо. Однако, как назло, это неизменно случается в самый неподходящий момент: например, когда он подаёт Сухо чашку, кормит или застегивает пуговицы на больничной рубашке. Внезапные вспышки гнева неизменно беспокоят его. Даже на третьей неделе реабилитации Сухо Сиын из последних сил подавляет в себе эти импульсивные реакции. Громкие звуки или крики до предела накаляют потрепанную нервную систему. Сиын становится слишком резким. Не в словах — в действиях. Он отключается, действуя на автомате: подать воды, поправить одеяло, принести что-либо. Сиын делает это не потому, что хочет. Он физически не может проявить искреннюю заботу, от которой разрывается его сердце. Сиын сейчас не способен испытывать весь спектр эмоций — лишь мимолётные вспышки. Он ограждает себя от опасностей в страхе, что при любом перегрузе нервная система просто-напросто даст сбой. Именно поэтому каждое движение Сиына продиктовано пресловутым «надо», потому что это — его единственная мантра, единственная зона контроля. Не думай, не чувствуй —действуй. Потому что ты должен. Он избегает смотреть Сухо в глаза — банально боится разрыдаться или понять, что это все нереально. Сиын, правда, пытается контролировать себя, но с каждым днём ему становится только хуже. Медсестра отрапортовала о завершенном экспресс-курсе ещё неделю назад, утверждая, что дальше продолжать без наблюдения врача нельзя. Она не настаивала на госпитализации или чём-то подобном, но Сиын до ужаса боялся открыть миру эту покалеченную, истерзанную фентанилом часть себя. Сиыну кажется, что всё под контролем, и он не имеет проблем с ломкой. Он думает, что может её контролировать, уверен, что справится. Но… Сиын также старается не думать ни о чём, что может ещё сильнее пошатнуть его и так неустойчивое состояние. Мысли о том, что Сиын — в глубокой яме, не помогут Сухо. И тем не менее, Сухо что-то замечает. Сиыну кажется, что Сухо замечает. Сухо задерживает на нём взгляд дольше положенного, словно сканируя, но ничего не говорит. Потому что, как бы старательно Сиын ни вымывал своё тело, как бы ни обливал кожу маслами и кремами — это не меняет её серого цвета. Истощение просто невозможно скрыть. Отсутствие нормального питания также не делает лучше. Напротив, Сиын всё больше теряет в весе. С каждым днём он выглядит всё ужаснее: истощенный, с темными кругами под глазами и кожей нездорового оттенка. Его организм разрушается изнутри. Сиын не может бороться. В определенные моменты он доходит до предела. Обычно это происходит тогда, когда до предела доходит и Сухо. Тот не видит собственного прогресса, хотя его движения становятся всё более уверенными. То, что рука не слушается его, приводит Сухо в бешенство. Именно концентрация Сухо на себе и своих проблемах задевает Сиына сильнее всего. Это не должно быть так. Сухо вообще не должен беспокоиться ни о ком, кроме себя, но Сиын ничего не может с собой поделать. В его груди клубится что-то тёмное и злое. Сиын отчаянно идентифицирует это чувство как обиду. Он не хочет испытывать это к Сухо, но это разрушает Сиына, сдвигает его, шатко балансирующего между бездной депрессии и нервным срывом, в сторону последнего. Сиын отчаянно хочет быть увиденным. Это иррациональное желание вызывает в нём диссонанс. Сиын мечется между желанием спрятаться и закричать на весь мир. Закричать так, чтобы Сухо услышал: «Сиыну тоже больно, Сиын тоже страдает». Поэтому самым верным решением кажется подавление эмоций. Он напоминает себе, что, в отличие от Сухо, вина за состояние Сиына полностью лежит на Сиыне. Следом же его обухом бьёт по голове осознанием: состояние Сухо — тоже. Желание обеспечить безопасность Сухо становится маниакальным. Это выглядит немного тревожно и, вероятно, могло бы напугать. Внешне Сиын старается казаться спокойным. Никто и не догадывается, что вся его воля уходит на то, чтобы оценивать каждый шаг медсестёр и врачей, для чего он ночами напролёт изучает специальную литературу. Особенно усердно он следит за физиотерапией Сухо. Наверное, именно в такие моменты сумасшествие Сиына наиболее очевидно. Однажды реабилитолог даже указывает Сиыну на его место. — Парень, уймись, — бросает он раздражённо, когда Сиын ловит врача после завершения процедур Сухо. Сухо уснул от переутомления, поэтому спрашивать сейчас — безопасно для Сиына. Каждое действие все ещё дается ему с огромным трудом. — Я не стану обсуждать с тобой программу, которую составил для пациента. Я — профессионал. У меня нет ни времени, ни желания составлять программу так, как хочется тебе и… — он внезапно осекается. Наконец, врач обращает внимание на Сиына, неотрывно наблюдающего за его лицом. Видимо, что-то в сосредоточенном взгляде напротив смущает, поэтому он позволяет себе тронуть Сиына за плечо. — Просто доверься мне, ладно? Я делаю всё, что в моих силах, чтобы Ан Сухо поправился как можно скорее, — голос доктора даже более дружелюбен, чем до этого. — Мы уже научились чистить зубы правой рукой. Сегодня он даже ни разу не уронил зубную щетку! Его голос звучит так, словно он действительно искренне рад успехам своего подопечного. Это немного успокаивает Сиына, поэтому он отступает, но не перестает пристально следить за всем, что делает специалист. Маниакальные приступы у Сиына случаются редко, и обычно он может себя контролировать. Но реабилитологу не повезло попасть в её пик. Как правило, Сиын не рвётся прижать врача к стенке, предпочитая наблюдать со стороны и делать заметки, обучаясь. Он может уточнить какие-либо детали, аккуратно преподнеся сомнения в эффективности метода, потому что читал, что специалист из США разработал инновационную методику. Сиын никогда не действует из агрессии, но, видимо, что-то в его мозгу надламывается. В следующую их встречу Сиын абсолютно пассивен и молчалив. Он всё так же пристально следит за процессом, но даже не пытается взаимодействовать с окружающими в реабилитационном зале. Сиын истощён. Вспышка проходит, и сил больше не остается. Единственное, что удерживает Сиына от полного распада — сам факт того, что Сухо дышит и смотрит на него. Но, наступает момент, когда даже вина перестаёт бодрить Сиына, — она вытягивает из него последние силы. Сиын устало валится на кровать и не может заснуть, пока мозг не отключается на несколько часов от истощения. Отец не облегчает Сиыну жизнь. Последние дни он проводит дома и отчего-то чересчур увлечен сыном, его учёбой и постоянными визитами в больницу. Отсутствие синяков и ссадин на теле сына не дают допросам зайти дальше, как и отсутствие жалоб с новой школы, но это все равно давит на Сиына. Сиын незаинтересованно ковыряется в тарелке разогретого фастфуда, который отец купил им на ужин, пока слушает новости о том, как продвигается его дело в суде. Если б у Сиына были силы, то он бы усмехнулся. Но их — нет. И, тем не менее, новость о том, что депутат О действует, как сумасшедший, пытаясь замять инцидент, — всё же забавна. Кажется, Сиыну не стоит ни о чем беспокоиться, ведь этот бессовестный чиновник занят своим любимым делом — фальсификацией. В противном случае, Сиын всегда может обнародовать видео с избиением Сухо, и тогда ко дну пойдут все. Эта мысль тешит его уставший мозг, но пришедшая на смену острой боли серость не даёт насладиться ею сполна. Сиын хотел бы разделить этот момент с Сухо, если б мог. Если б мог почувствовать азарт, если б мог рассказать Сухо о произошедшем, если б мог… — Поешь со мной, Сиын-а, — канючит Сухо. Сегодня он — в хорошем настроении, поэтому снова заставил Сиына сидеть практически на нём. Сиын теснится на его кровати, снова бедром прижимаясь к боку Сухо. Его острый локоть больше не впивается в ногу Сиына. Теперь Сухо рукой обнимает Сиына за талию. Сиын ощущает лёгкие поглаживания, которые задирают край его футболки. Касания обрывочны из-за тремора рук, но Сиын не смеет жаловаться. Когда он чувствует тепло Сухо, все проблемы отступают на второй план. Сиын с ужасом вспоминает вчерашний ужин с отцом, и желудок сковывает спазмом. Он качает головой, мягко перехватывая руку Сухо и меняет траекторию её движения. Ложка с густым крем-супом оказывается прямо у губ Сухо. Консистенция супа не выглядит нормальной, и Сухо сто раз жаловался, что это — несъедобно, но пока что ему нельзя есть ничего существеннее этого. Идёт уже четвёртая неделя Сухо в сознании, а он буквально только что восстановил свою глотательную функцию. — Отлично справляешься левой, — подбадривает Сиын. — Левый хук у меня всегда был лучше правого, — ворчит Сухо. Он открывает рот, позволяя Сиыну и в этот раз избежать порции больничной еды. Возможно, если бы Сиын хоть иногда шёл на уступки и съедал пару ложек, то Сухо мог бы стать счастливее, но… пока — так. Сиын ловит себя на будоражащей мысли, что он слишком близко склонился к Сухо. Да, Сиын тщательно следит, чтобы тот съедал ложку за ложкой, но всё же они остаются слишком близки друг другу. В этом, как и в помощи с обедом, абсолютно нет необходимости. Рука Сухо, лежащая на талии Сиына, не смущает никого — даже медперсонал, который, кажется, уже привык к любому взаимодействию этих двоих. — Голубки! Ну-ка, подите сюда! — Сиын часто слышит что-то подобное от грубиянки-медсестры, которая спасла ему жизнь. Она частенько прерывает их, когда Сиын толкает инвалидную коляску ко внутреннему двору больницы, чтобы погулять на свежем воздухе. — Да-да, Ён, не делай вид, что не слышал меня! Кати своего героя сюда. У него процедуры через пять минут. Шустрее! У Сиына больше нет сил, чтобы выдерживать её издёвки. Его уши все время краснеют, а Сухо только забавляет такое отношение. Кажется, сильнее всего Сухо веселит то, что практически вся больница считает их парой. Конечно, это отвлекает его от насущных проблем, поэтому Сухо не гнушается поддразнивать Сиына. Он делает это так часто, что нестабильная нервная система Сиына скоро не выдержит. Его сердце не выдержит. — Скоро мы сможем оставаться наедине без риска быть прерванными, Сиын-а, — шепчет Сухо. Он снова оказывается так близко, потому что хочет рассмотреть Сиына как можно тщательнее. Свободной рукой Сухо убирает чёлку с глаз Сиына. Дрожащие пальцы нежно заправляют чужие пряди за ухо, отчего мурашки сковывают позвонки Сиына, заставляя его напрячься ещё сильнее. Он слишком сосредоточен на том, чтобы контролировать всплески своих перепадов настроения. Сухо не помогает, создавая новые препятствия для беспокойной психики Сиына. — Что ты имеешь ввиду? — Сиын не знает, почему шепчет в ответ, но голос хрипит. Он медленно моргает, продолжая неотрывно смотреть в глаза Сухо. Видит, как его зрачки расширяются, а взгляд фокусируется и теплеет. Зрачки Сиына, скорее всего, выглядят еще хуже. — Врач сказал, что на следующей неделе они проведут финальные тесты. Если всё будет в порядке — и с телом, и с мозгом — меня выпишут. Сухо переплетает их пальцы, и Сиын чувствует, как выжженное чувство радости отзывается где-то глубоко внутри него. Это невыносимо. Сиын не замечает, как это произошло, но шутливые поддразнивания переросли в привычку. То, как Сухо смотрит на него, когда его глаза более-менее сфокусированы. То, как он касается, стирая любые границы личного пространства между ними. То, как Сухо расслабляется, когда знает, что Сиын рядом с ним. Сиын замечает разницу. Видит, насколько Сухо безмятежен, когда засыпает в присутствии Сиына, и как напряжено его тело во сне, когда Сиын приходит утром. Однако стоит ему слегка коснуться ладони Сухо, переплетя их пальцы и тихо пожелав доброго утра, как Сухо тут же расслабляется. Сиын позволяет себе помечтать, хотя бы на мгновенье представить, что дарит Сухо чувство защищенности. Рука Сухо по-хозяйски перехватывает талию Сиына, словно именно там ей и место. Сиын неизменно сидит к нему лицом и, если быть абсолютно честным, хочет изолироваться, потому что ему неуютно. Сухо спит. Он не делает ничего, но эта тишина даёт импульс в мозг Сиына, который ощущает, как выжженные фентанилом нейромедиаторы пытаются послать застарелые сигналы по его нейронам. Что-то подымается — лениво и безучастно. Сиын чувствует трепет, маячивший глубоко внутри, в отдалении, будучи чужим и невидимым. В голове Сиына мелькает мысль: раньше он мог испытывать целый калейдоскоп эмоций и захлёбываться от них, стоило Сухо лишь взглянуть на него. Даже воспоминания о том, как сердце Сиына билось в аритмии, а колени подкашивались во время касаний Сухо, и вовсе казались частью прошлой жизни. Чем-то, произошедшим с кем-то другим, но явно не с ним. Сиын даже не может расстроиться, как следует. За неимением сдерживающих его чувств Сиын позволяет себе исследовать. Он касается пальцами щеки Сухо. Сиын всегда хотел прикоснуться к ней. Совсем недавно Сиын помог Сухо справиться с таким нелёгким делом, как бритьё, поэтому сейчас его щека — нежная и мягкая. Наклоняясь чуть ближе, он улавливает даже лёгкий аромат средства для бритья. Сиын любит этот запах. Ему безумно нравится то, как тот мешается с естественным запахом Сухо. Он позволяет себе вдохнуть глубже, закрыв глаза. Его ладонь всё ещё лежит на щеке Сухо, большим пальцем аккуратно поглаживая скулу. Он позволяет себе ещё немного: гладит его веки с пушистым рядом ресниц, касается переносицы и густых бровей. Сиын хочет поцеловать их, но запоздало осознаёт, что это — скорее багаж застарелых воспоминаний, чем настоящий импульс. Эмоций просто-напросто нет. А те жалкие отголоски трепета, которые он ощущает, — или думает, что ощущает, — даже не похожи на реальность. Просто какая-то насмешка. Сиын так сильно хотел уйти от зависимости в лице Сухо, что лишил себя возможности ощущать что-либо вообще. Единственное, что он все-таки может ощутить — стыд. Это чувство возникает столь же редко, как и похвала больничной еды с уст Сухо. Например, сейчас, когда рука Сухо, действуя совершенно неосознанно, как он делал десятки раз, когда они спали вместе, скользит под футболку Сиына и касается его обнажённой кожи. Сухо нежно гладит, чуть сжимая бок, именно в тот момент, когда дверь отворяется. В комнату заходит бабушка Сухо. Стыд затапливает Сиына стремительно, равномерно заливая его лицо краской, особенно кончики ушей. Он порывается встать, но рука Сухо внезапно становится каменной преградой, крепко удерживая его на месте. Сухо приоткрывает один глаз, улыбается бабушке, которая целует каждого в лоб по очереди — первым делом Сиына, а следом и Сухо. Интересно, как давно Сухо не спит? Сиын думает, что, если исключить стыд из подобных моментов, то ему нравятся их посиделки втроём. Бабушка в каждую их встречу учила его играть в карты, поэтому теперь, применяя свои аналитические навыки, Сиын обыгрывает даже её. Карты — это весело. Они помогают отвлечься и перезагрузить его сознание. — Нет, я не могу присоединиться к вам, — отстаивает свою позицию Сиын. — Я не собираюсь играть в азартные игры на деньги. Сухо не встревает. Возможно, он даже испытывает удовольствие, наблюдая за их перепалкой. Нет, Сухо однозначно наслаждается тем, что видит: его глаза буквально горят интересом, словно он очень хочет увидеть, чем же закончится это противостояние. Возможно, Сиын звучит грубовато, но энтузиазм бабушки заставляет его говорить жестче. Она абсолютно игнорирует два предыдущих аргументированных отказа и пытается затащить Сиына на посиделки с подружками, чтобы отыграться, потому что — как она настойчиво заверяет — «старые негодницы вовсю жульничают». Сухо же абсолютно плох в этой игре. Сиын не винит его. Раньше он несколько раз видел, как Сухо обыгрывал госпожу Ан, честно выигрывая себе право не мыть посуду. Но всё равно мыл её. Его бабушка — та ещё картёжница. Её действительно сложно победить без жульничества, поэтому сам факт победы радовал Сухо. Сейчас Сухо не расстраивается из-за своих поражений. Учитывая ситуацию, его мозг отлично справляется с задачей. Врач даже хвалит Сухо за такой досуг, объясняя это тем, что карточные игры помогают нейронным связям восстановиться. Однако Сухо очень устаёт как от физической, так и от интеллектуальной активности. Несмотря на то, что Сухо достигает большого прогресса в восстановлении, плохие дни все еще присутствуют неизменным атрибутом его жизни. О своих плохих днях Сиын не думает, игнорируя всё негативное, пока не попадает в собственную квартиру. Оказавшись в трещавшей осколками скорлупе, он обессилено падает на кровать и пытается не сойти с ума. Удерживать себя в приемлемом состоянии с каждым днём даётся ему всё сложнее. С каждым днём его личная планка приемлемости снижается. Апатия и полная потеря смысла жизни сказывается на Сиыне ужасным образом. Ангедония, о которой он читал в первую очередь для контроля над ситуацией Сухо, поглотила первым именно Сиына. Он совершенно не чувствовал былой радости и стал абсолютно безразличен к любому занятию или увлечению. Сиыну всё сложнее совершать рутинные задачи. Он больше зацикливается на компульсивных действиях, таких как, например, мытьё рук. Его кожа высохла настолько, что никакие увлажняющие крема уже не помогают. Она трескается и кровоточит. Сиын даже не может использовать обычные пластыри, чтобы не спровоцировать себя. Он старается игнорировать свои проблемы, а саднящая боль немного отвлекает от резких перепадов настроения и вспышек тревоги. Сиын отчаянно контролирует их, буквально ощущая, как его нервная система скрипит от перенапряжения. Он боится, что триггером может стать любая мелочь: событие, слово, движение. Когда это случается, Сиын просто не может противостоять захлестнувшей его панике. Впоследствии он понимает, что дальше так продолжаться не может. Сегодня с самого утра стояла хоть и холодная, но солнечная погода. Они с Сухо отлично проводили время на свежем воздухе. Сегодня Сиын сопровождал его без инвалидной коляски, и это не могло не радовать Сухо. Это должно было его радовать, но почему-то ни персональные успехи, ни прекрасный безоблачный день не оказывали на Сухо положительного воздействия. Сухо был молчалив, задумчив и чрезмерно раздражителен. Сиын в своей привычной манере не начинал разговор, опасаясь столкнуться с ситуацией, когда ему вновь придется увиливать от расспросов Сухо о коме и её причинах. Врачи не настаивали, но Сиын считал, что Сухо должен сам обо всём вспомнить, иначе ему эти воспоминания просто не нужны. Сиын и сам хотел бы лишиться некоторых из них. Он эгоистично молчал, потому что и сам не был готов с этим столкнуться. Для Сухо было нетипично отказываться от помощи Сиына, но он сделал это и опустился на кровать самостоятельно. Прежде Сиын всегда обнимал худое тело, бережно опуская его на матрас. Но не сегодня. Сиын ощущает гудящую тревогу. Она маячит где-то на периферии опасностью, скорым срывом, который он может позволить себе лишь за стенами этой больницы. — Я отойду в магазин за водой, — тихо произносит Сиын, наблюдая, как Сухо с трудом укладывается на подушки. Сиыну срочно нужно бежать как можно дальше. Он должен успокоиться. Если Сиын помоет руки, ему обязательно станет легче. Он прекрасно знает причину нежелания Сухо касаться его — Сиын запачкан. Он чувствует грязь и кровь на собственных руках, но боится на них посмотреть. Сиын умрёт, если увидит подтверждение. Он даже не разочаровывается, потому что и так достаточно долго игнорировал этот факт, надеясь, что Сухо не заметит. Но он также знает, что это — неизбежно. Теперь Сухо больше никогда не захочет коснуться Сиына. — Эй, — окрикивает его Сухо, вырывая того из ступора. Его голос не звучит грубо, но Сиыну отчего-то становится не по себе. Застыв в так и не отворенных дверях, он медленно поворачивается. — Только не долго. Дольше пяти минут ждать не могу. Я серьезно. Внутри Сиына всё рушится. Сиын сам рушится. Он падает. В глубокую-глубокую яму. Он ощущает себя погребенным заживо. Сухо не мог. Он просто не мог повторить ту же фразу, которую бросил ему перед тем, как всё пошло наперекосяк. Спокойное лицо Сухо вдруг становится серьезным. От шуточного тона не остаётся и следа. В воздухе мгновенно воцаряется напряжение. Сиын сглатывает. Его взгляд мечется по лицу напротив, считывает каждую смену эмоции. Собственное сердце стучит громко и не в такт. Грудь перетягивает металлическим жгутом — давление на рёбра слишком сильно. Он забывает сделать вдох, пропускает следующий и поздно понимает, что больше вдохнуть не получается. Его тело дрожит от напряжения, а руки трясутся. Челюсти сжаты, но всё равно Сиын слышит, чувствует их стук друг о друга. Воздух поступает в лёгкие маленькими толчками, и его катастрофически не хватает. Голова кружится. Он так надеется потерять сознание, но этого не происходит. Судьба не благосклонна к Сиыну. Сухо вспомнил. Он всё вспомнил. — ТЫ НЕ ГОВОРИЛ МНЕ! — Сухо кричит так, что Сиын практически задыхается. Это звучит так громко, что возмущение эхом отражается от стен палаты. Из последних сил Сиын пытается обратить внимание на Сухо — его состояние далеко от нормального. Сиын не видит всего, но Сухо — явно на пределе. Он выглядит злее, чем в самые худшие дни, когда у него не получалось даже встать с кровати из-за слабости. — Почему ты не говорил мне?! Сиын сжимается, словно от удара. Его ноги немеют, а спина встречается со стеной позади — словно Сухо отшвыривает его к ней силой своего голоса. Сиын дрожит и сопротивляется гравитации изо всех сил, не желая создавать проблем, и всё равно съезжает на пол. Тошнота давит на горло. Перед глазами всё вращается, поэтому он закрывает их. Безуспешно. Вращение переходит на бешеную скорость, будто Сиын прилипает к стене центрифуги и не может из неё выбраться. Хватая воздух ртом, он всё ещё не имеет сил вдохнуть нормально. Гипервентиляция — не сюрприз для него, но именно сейчас Сиын не знает, как с ней справиться. А Сухо не замечает ничего. Он сосредоточен лишь на лжи Сиына. На его молчании. И Сухо кричит. Этот звук пронзает Сиына стрелой, оглушая. — У меня сейчас голова лопнет! — Сухо с силой сжимает руками голову. Он накрывается ими, словно спасаясь от сваливающихся на него обломков забытых воспоминаний. — Ты совсем, что ли? ЁН СИЫН! Почему ты молчал?! Я тебя спрашиваю! Сиын не может ответить. Он не смог бы, даже если б захотел. Картинка перед глазами рябит мелкими волнами, как на экране сломанного телевизора. Сквозь бегущие помехи он больше не может различить лица Сухо. Его крик рвется сквозь их плотный слой, но слова рассыпаются на шипящие, бессмысленные обрывки. Тени в углах палаты шевелятся. Они вытягиваются, чернеют и медленно ползут к нему по полу и стенам. Неподвижные предметы начинают едва заметно дрожать, вибрировать на грани восприятия. Язык немеет, как после укола новокаина. Во рту разливается знакомое ощущение «заморозки», будто он сидит в кресле у стоматолога. Сиын не может даже пошевелить губами. Страх холодом замораживает внутренности Сиына, сковывая его действия, лишая дыхания. Сиын молчит, потому что предал. Сиын знает это — Сухо знает это. Каждый его выбор — пре да тель ство. Предал, когда заклеивал собственное сердце пластырем, лишь бы не чувствовать любви к Сухо. Предал, когда глухое упрямство заставило проигнорировать слова о Бомсоке. Предал, когда пошёл на те разборки в одиночку, опьянённый собственной правотой. Предал, когда молчание стало его оружием против Сухо. Предал, когда своими же руками толкнул его в кому. Предал, когда прикрыл свою жажду крови его именем, назвав это местью. И предал окончательно, когда не смог сознаться в содеянном. Сиын был так жалок — жаден — воруя моменты безмятежности, пока Сухо оставался в дураках. Пока Сухо ничего не помнил. Даже сейчас Сиын предаёт Сухо, потому что единственное, о чём он может думать — это фентанил. Упаковка, лежащая под матрасом кровати в его комнате, ожидает его, хранит в себе покой и безопасность. — Блять, — тихо ругается Сухо. Сиын дрожит — от страха, от боли, от поглотившего его отчаянного желания спастись. — Ничего не вижу, — глухое раздражение следует за вспышкой гнева Сухо. —Блядская темнота… Его голос звучит надломленно, повержено. Нет. Нет-нет-нет. Нет. Пожалуйста. Не сейчас. Сиын плачет. Он ничего не может с этим сделать. Надрывные рыдания льются из его души, его израненного сердца. Это — необратимо. Это происходит именно сейчас. Сиын стал триггером приступа Сухо. Сиын опять всё испортил. Сиын никогда не должен был находиться рядом с Сухо. Он должен был исчезнуть, а не быть таким жадным. Он должен был быть честным и не бояться того, что Сухо всё вспомнит. Он должен был дать этому случиться, но не быть рядом с ним. Не воровать последние мгновения до того, когда Сухо окончательно возненавидит его. Сиын не обеспечивал Сухо безопасность. Сиын и есть прямая угроза жизни и благополучию Сухо. Сиын не чувствовал себя настолько грязным с того момента, как кровь нападавших на него хулиганов окрасила его белую школьную рубашку. Крупная дрожь сотрясает тело Сиына. Он хочет встать и поскорее уйти, но не может. Он пытается подняться, но тело не слушается его. Всё бесполезно. Сиын — бесполезен. Он чувствует, как снова падает, проваливается в бездну, из которой больше не выберется. Сиын ещё никогда так сильно не мечтал о фентаниловом пластыре, как в этот момент. Звук, раздавшийся внезапно, — не просто грохот. Это похоже на звук ломающихся костей. От этого неправильного, рваного звука внутри у Сиына что-то оборвалось. Запрокинув голову, он видит, как Сухо на дрожащих, неживых руках пытается подняться с пола. Каждая мышца на его теле вздувается от непосильного напряжения. Лицо искажает гримаса боли. Зрелище пытки, причина которой — Сиын. Что он делает? Зачем он себя калечит? Но тьма уже поглотила Сиына, пригвоздив того к месту. — Сиын-а? — голос Сухо пробивается до ушей через помехи, сквозь вакуум. Тихий, сорванный от напряжения. — Сиын-а. Эй, Ён Сиын… Лицо Сухо — перед ним. Приступ панической атаки превращает мир в мутное месиво, но лицо Сухо, искажённое тревогой — единственное, что остаётся в фокусе. Сухо, тяжело дыша, сидит на полу рядом. Его ладони — холодные, дрожащие — ложатся на щёки Сиына, а лоб прижимается к его собственному. — Сиын-а, скажи что-нибудь… — едва слышно шепчет Сухо. Его губы — так близко. Его выдох пахнет мармеладом, который Сиын принёс ему тайком. Сладость, смешанная с запахом больничного отчаяния. Этот запах — ещё одно обвинение. — Пожалуйста, поговори со мной. Дай мне тебя хотя бы услышать. Сиын — марионетка в его руках, сломанная кукла, которой Сухо может вертеть так, как ему хочется. Сиын разваливается. Прикосновение Сухо не лечит. Оно клеймит горячим, прожигающим до костей доказательством того, что Сухо готов сломать себя ради него ещё раз. И ещё. Сухо уже не вглядывается в его пустое лицо своими незрячими глазами. Его руки ползут по телу Сиына. Сухо обнимает, почти забираясь на колени, вкладывая в это объятие последние силы. Сиын чувствует, как бешеная дрожь Сухо — дрожь от слабости и нечеловеческого усилия — сливается с его собственной дрожью ужаса. — Ён Сиын, прошу… — продолжает шептать Сухо ему на ухо, и Сиын чувствует, как чужие губы касаются его липкой от пота шеи. Сиын не знает, как Сухо ещё не рухнул от переутомления. Сиын не знает, каких нечеловеческих усилий для Сухо стоит каждый сантиметр этого пути по полу. Сиын не знает, откуда у едва живого Сухо берутся силы на это удушающее, отчаянное объятие. Сиын не знает, почему Сухо не отшатывается от него, покрытого липким потом с запахом животного ужаса. В этом объятии — всё: забота, отчаяние и абсолютное, слепое саморазрушение во имя него. Сухо убивает себя, чтобы спасти того, кто уже его предал. Но Сиын знает одно совершенно точно. Как только он придёт в себя, как только доберётся до своей квартиры — он больше не станет себя сдерживать. Это должно прекратиться.