Снегом и кровью под ногами

Отпиздили таки долбоёбов нормально. Ох, а как они старались, а как они задыхались все от того, что от резких движений не успевал воздух в легкие проходить – и напрасно всё. Человек их там было пятеро или шестеро – не суть, все равно как минимум двое из них разок кулаком махнули и стали в сторону. Рома их всех за минут пять на землю повалил, и громко хрустел снежок под ними, охлаждая пацанячие носы, из которых кровь лилась струями. И «пацаны» – хотя пацанами их назвать язык не поворачивался, и Рома на Антона злился сильно, когда тот ненароком именовал «лохов» честными и авторитетными парнями, – все носом хлюпали, головы опустили и еле принялись до домов ковылять.  А Бяша натура у нас, оказывается, очень тонкая и нежная. Как пиздилово закончилось, он кое-как с земли встал, обтрусился даже, и начал Роме что-то говорить, хуйню какую-то затирать, извиняться даже, вроде как, за что получил пизды ещё в три раза больше, чем все остальные. И Рома, крепко ухватив Антона, как своего ребенка, за руку, повел его в сторону дома.  – Ручки не болят? – саркастично спросил Рома Антона, смеясь, при этом руки́ его не отпуская.  Антон пиздиться не умел. Не с кем было, да и незачем. Насмотрелся, видимо, борьбы по телеку, да и на Рому, и сегодня впервые, собрав яйца в руки, ударил сам. Противники, благо, не Майк Тайсон, потому Антон даже расслабился и понял, что ещё нескольких пиздануть сможет – сил хватит. Так и случилось, но всю самую грязную работу доделывал Рома.  Антон силе Патифана в последнее время поражался, и даже отчего-то завидовал, хотя никогда сильным физически быть не стремился. Бил Рома просто охуенно.  И да, попытки Ромы скрыть легкие, отдаленные и непонятные переживания за Антона были крайне плохими.  И чето в последнее время Рома вдруг перестал скупиться на «объятия». Объятиями как таковыми эти прикосновения не считались у нормальных людей, но, зная Рому столько лет, Антон приохуевал. Как не идут откуда-то, из той же ментуры, например – чувствует на своем холодном плече что-то подозрительно теплое, вертит головой и в нос бьет стойкая вонь сигаретного дыма. Антон списывал все на дружескую поддержку, хотя понимал подсознательно, что никогда не замечал, чтобы Рома вел себя также с другими своими «братанами». Никогда.  – Только не бей по щекам, – говорил че-то Рома. – Старайся, по крайней мере. Толку никакого.  И Антон кивал, что-то поддакивал, и замечал, как Рома все кусает губы и как-то нервно сжимает его плечо, то до боли вцепляясь в него пальцами, то еле-еле приглаживая, то и дело метая взгляд из стороны в сторону.  – Не боишься за эту, ну, эту, бля… Училку? Мамку этой суки, – спрашивает Рома тихо, подозрительно долго не отпуская плеча Антона.  – А с чего бы мне? – не понял Антон.  – Ну ты же у нас… Ну, важно тебе это все, типа. Ты же хорошо учишься, ну. А если тя начнут считать убийцей типа… – Да похуй мне, не нервничай. Раз уж с таким, как ты, точнее с самим тобой, связался, то уже буду до конца идти. Как-то это не по-человечески, на полпути бросать. Как это там щас трактуется? Не по-пацански, типа? Главное, что мы с тобой знаем, что никто из нас не виноват. На остальных поебать. А язык у меня есть.  Рома замолчал, и все время, пока Антон говорил, взгляда с него не сводил. А потом, наклонившись так, что чуть ли не коснулся губами ушей Антона, Рома прошептал еле слышно:  – Лан, разберусь я как-то.  Щеку опалило огнем, и Антон, быстро сообразив, что перед ним перекресток, а идти им с Пятифановым в разные стороны, поспешил выбраться из-под роминой руки, как-то аккуратно, вежливо, хотя бы. Хотя какие там с Ромой вежливости?  – Все равно хуёво все идет, – пожал плечами Антон. – Смысл было вообще молчать? Мы ментам напиздели, что ничего не знаем, но все же, мы не перестаем считаться подозреваемыми. Тем более, если в ментуру придет Павловна. На меня-то ей по боку, а тебя вообще зароют.  – Не ссы, Тоха, – Рома сотый раз повторяет фразу, от которой тошно становится и башка едет от раздражения. – Жить как-то буду, пока что. На крайняк уеду. А если прям вообще крышка, то сяду, че уж мне. Я лично думаю, что месяцок пройдет, и дело замнут. Они с такими, как я, долго сраться не любят очень.  Он почесал затылок, откашлялся и повторил:  – Ряльно, главное, чеб тебя не запекли.  – Блять, да похуй мне, сука, – прикрикнул вечно спокойный Антон. – Мне не двенадцать лет, блять! Мне не страшно, сука! – а потом уже тише: – Мне просто интересно. Интересно, что с ними всеми случилось. Мне не до себя сейчас дело есть. И уж точно, даже вдвойне не до себя будет, если следующей будет моя сестра, которая не базарит ни с кем, кроме ебаной совы!  – Дык давай я её стрельну, хули. Сову, не Олю, – развел руками Рома, недовольно приговаривая: – Вечно те все не нравится, бля. Или ты не понимаешь, бля, че за жизни бороться надо, а не сидеть в ментуре, сложа руки, пиздеть всё всем налево и направо и ждать, пока за нас все сделают. Или лучше бы мы сдались мусорне, чтобы нас ещё в психиатрическую упекли?  – Я понял уже, что сдавать ментам – не вариант. Убедил. И что предлагаешь кроме того, как стрельнуть сову?  – В лес за ней пойти, – сказал Рома, как отрезал, хотя, зная его, эта сомнительная идея могла прийти ему в голову вот только что.  Антон невольно скривился не то от хуевости и нереальности предложения, не то от того, что это и правда, к сожалению, единственное и самое реальное решение. Он, хоть и думал еще, прекрасно осознавал, что Рома чего-то дельного предложить не может, но, не соглашаясь на его выдумки, человек многое теряет. Тоха знал, что может противиться сколько хочет – все равно следом упрется.  – Понимаю, че в семнадцать лет пиздошить за совой – хуёво звучит. Но больше вариков нету. Мы в безвыходной ситуации, – Рома развел руки, чуть не выронив из пальцев кривую и косую самокрутку. – Лан, давай завтра решим, хорошо?  У Ромы, как только он на сиги смотрит, сразу желание отпадает что-либо делать. Вот только Антоху до дома провожать ему хотелось всегда. Какой бы снег не падал, летит он медленно хлопьями или беспощадно наваливается толстым шерстяным одеялом под ноги – Рома в любом случае тащится следом и часто прикуривает, и дыхалка его с каждым таким проводом заметно слабеет, и сам он с наступлением все более глубокой зимы, с каждым вечером как-то медленно гаснет, как жженый табак… Как только Антон домой запихивается, с порога набрасывается разъяренная мать. Она вся измученная и растрепанная, в халате и с телефоном в руках, и смотрит она вынуждающе, агрессивно, но молчит, сцепив зубы. А Антон после курева с Ромой вообще мало что соображает, потому и тратить оставшиеся силы, дабы догадаться, что мать хочет в очередной раз прошипеть или прокричать, если честно, желания вообще нет. Уже много лет.  Мать невнятно говорит что-то о каком-то телефонном звонке от Лилии Павловны. Она спрашивает, правда ли то, что рассказала русичка: Катя, смерть, слезы, ненависть, буллинг… От усталости и неестественной жары в доме слова мешаются, перед глазами плывет. У матери на глазах выступают мелкие слезы, голос её дрожит, как и рука, сжимающая телефон так, будто бы это рука любимого человека, уходящего навсегда. Мать переходит на отчаянный крик, начинает Антона толкать, а он отрицает все, и даже не пиздит, но мама этого не понимает, да и подавно не верит: по виду Антона нельзя сказать, что он говорит правду, сожалеет, удивляется. Он мямлит что-то о «завтра», что расскажет все потом, когда все успокоятся. Мать договаривает что-то ещё и замолкает, уходит не то на кухню, не то к себе в комнату, чтобы явно все переварить.   В комнате Антона же наоборот, холодно, да так, что хоть инеем кройся. Он мигом с Ада до Рая добрался. Окна открыты нараспашку, одеяло, свисшее немного с дивана, болтается на ветру, а сквозняк, гуляя по дому, раздражительно весело свистит. Под Антоном кровать жалостливо скрипит, а металические прутья, которых он случайно касается рукой, до того ледяные, что кожу обжигает.  Поведение Ромы только сейчас Антона стало настораживать. Он глянул на свое плечо, которое Пятифанов совсем недавно сжимал аж до боли – красноватых следов не осталось, на удивление. В мыслях невольно пронеслась Полина. Когда они с Ромой «встречались» – полтора года назад, может, два, – они редко обнимались. Чаще целовались, кротко, быстро, по крайней мере тогда, когда были на людях. Реже – держались за руки. Постоянно Полина хватала Рому за запястье, а он лениво, как бы нехотя, отзывался, и, пока Полина о чем-то ему рассказывала, щебетала на ухо, Рома плелся рядом. Но Антон, глядя на них, думал, что как-то они друг другу не вяжутся вовсе. Может, из-за обиды. Может, из зависти. Может, из ревности. Почему-то Поля выбрала не Антона. Но то, почему Рома с ней расстался, было непонятно.  – Тоша! А-а-а… – зарёванно запищали из коридора. – Тоша-а-а! Ы-ы-ы…!  Оля в комнату Антона влетела, чуть ли не выломав дверь. Все лицо её раскраснелось и щеки от слез были мокрющие. Антон хотел было уже цыкнуть языком – все эти женщины, блять, сегодня как сговорились, – но на Оленьку в таком состоянии Антон злиться не мог, и несмотря на то, что он вырос, и уже ведется на детские слезы куда реже – всё равно, хоть и чуточку, но ведется. Он проморгался, приподнялся на локтях, как пьяный, и, не убирая с лица растрепанные волосы, на сестру уставился, и еле смог выдавить вопрос о том, что случилось.  – Вова, Вовочка, он на меня… ы-ы-ы… обиделся, а-а-а…! – Оля неуклюже растирает слезы по лицу. – Тоша, у меня… нету теперь друзе-е-е-ей!  Она плюхнулась Антону на грудь, и он, через несколько секунд только сообразив, что надо бы её приобнять, что ли, ответил хрипло и тихо: – Какой Вова.  – Совушка, совушка моя, сказала… – Оля шморгнула носом. Антон почувствовал, как футболка намочилась от слез. – Сказала, что её, – Оля опять шморгнула, – Вова зовут.  У Антона ком в горле стоял, и ничего он спросить не мог, хоть и хотел инстинктивно уточнить: тот ли Вова, который пропал пять лет назад? Еще в то время всем жителям городка настолько мозги проели с этим пропавшим мальчиком, что до сих пор одно только имя «Вова» сразу наталкивает на мысли о пацане. Антон сам, лично, в подобное переселение душ, конечно же, не верил, но Оля ведь его не высмеет. Она ведь сама такая же – ситуация её даже ещё хуже.  – Вова, вот… – она чуть успокоилась и смотрела теперь стеклянно прямо Антону в глаза. – Она… Он, сказал, что не будет больше со мной дружить, потому что ты – мой брат.  – А я тут причем? – сухо спросил Антон.  – Я не знаю… Но… Он сказал, что ты плохой, – Оля помолчала, ведь, видимо, вспомнила, что говорить об этом сова ей наверняка запретила, но все же продолжила: – Потому что ты плохой, и… суёшь не туда свой нос, и… Н-но я так не считаю, Тоша! Я не знаю, почему сова так сказала, но-о… Я… я ей не верю! – она вновь разрыдалась и зарылась в объятия Антона. – Но это ведь не так! Ты у меня самый хороший! Что же ты мог сделать ей, а-а! – Да ничего я ей не делал, Оль… – сказал ей Антон, поглаживая по спине. – Ты… не верь… сове… Как она вообще может… говорить?  Оля, до того горько хныкая, вдруг перестала, и, шморгая носом, отчего-то стала Антона вынюхивать. Она вскоре отдалилась, и, строго, как-то по-взрослому, посмотрела на Антона:  – Ты что, куришь…?  – Нет, – сказал Антон, как отрезал.  – А это что? – Оля тыкнула пальцем Антону в плечо. – Похоже на помаду, как у мамы, – и спросила неловко, тихо: – Тебя какая-то девочка целовала? В плечо?  – Нет.  Он глянул на свое плечо, в этот раз уже в ярком свете луны. Красовались еле-еле заметные пару следов на нем. Антон разглядел их даже сейчас не сразу, и не понимал, как Оля, с зареванными глазами, да ещё и думая совершенно о другом, заметила следы.  – Ударился, наверное, о косяк дверной… – махнул рукой Антон, и задал вопрос ещё раз, тот, на который Оля так и не ответила: – Так как сова разговаривать может?  – Ну… Как-то… – задумчиво и отчего-то виновато протянула Оля.  – И долго ты с ней уже… дружишь… – Не помню. Но она прилетала ко мне ещё тогда, когда мы только-только сюда приехали с мамой и папой, и с тобой. – И о чем вы разговаривали?  – Много о чем разговаривали, – Оля почесала макушку. – Я ей рассказывала, как у меня дела, про маму рассказывала, и про папу, что он много работает. И про тебя тоже рассказывала, рассказывала, как ты хорошо учишься, какие у тебя одноклассники, ну, то, что ты маме и мне рассказывал тоже. Я рассказывала про мальчиков, которые пропали. А совушка мне о себе рассказывала. Про её жизнь в лесу. Это так интересно, Тоша, прям как в сказках, которые мне папа покупает! А ещё она приносила мне конфетки. Сказала, что от лисичек, от её друзей в лесу.  – Понятно-о-о, а почему ты ее… это… Вовой называешь? – протянул Антон, а Оля его почти что перебила:  – А ещё сова сказала, что пропавшие мальчики не умерли, и им там хорошо. И сказала, что это Вова со мной общается через совушку, и мне, конечно, грустно было, что я теперь не с совушкой, а с Вовой общаюсь, но все равно, он мой друг, – она довольно улыбнулась, но тут же скривилась от печали: – Уже не друг… Может, это и правда, ты все испортил? – на лице Оли появилось внезапно отвращение и обида.