Снегом и кровью под ногами

Где-то в глубине души Антона мучил вопрос о том, почему в тот самый день, когда они с Ромой съебали с замены, никто и внимания не обратил на то, что Кати и Лилии Павловны нету в школе. И никто даже, кажись, сразу и не заметил, что в школе даже гул стих, стало как-то спокойнее. И всегда это означать могло то, что, скорее всего, сегодня нету Кати.  И долго задумываться над этим даже не пришлось. Не было нужды, ибо на следующий же день в воздухе уже висел не то траур, не то напряжение. Короче говоря, даже Катины подружки – те самые крысы из одноименного профкома, – места себе не находили: кто-то плакал, кто-то молча трясся, а кто-то, не веря, улыбался. Ритм жизни замедлился, и только тогда Антону удалось прочувствовать то, насколько Катя была авторитетным человеком в школе.  Пройдя пару минут по коридору с Ромой чуть ли не под руку – Рома после того самого «гаража» от Антона не отлипал ни на минуту, разве что кроме тех моментов, когда Петрову надо было идти домой, – Антон почувствовал на себе чересчур знакомый презрительный взгляд. Обернулся и тут же понял: с доски объявлений ему в спину наигранно улыбалась Катя, а сверху, в углу фотографии, была прикреплена черная ленточка.   А после урока-так третьего-четвертого Антона и Рому уже за уши вытаскивали из школы под заинтересованные взгляды нескольких других учеников. Константин Тихонов наведывался в школу чаще, чем некоторые учителя, и Антон словил себя на мысли, что почему-то видит его чаще, чем собственного отца.  И потом долгие четыре часа – Антон жадно поглядывал на часы чуть ли не каждые пять минут, выжидая момента, когда может будет поинтересоваться, когда его отпустят, – они с Ромой гнули спины на старых скрипящих стульях в ментовских кабинетах. И причем расфасовали их по разным местам: с Ромой мучился Константин Тихонов, с Антоном – Андрей Юрьич. И если Рома в ментуре уже прижился как свой-родной, и к тому же, по натуре своей, ему только повод дай – и он начнет пиздеть, то с Антоном было куда сложнее. Он сидел, как зек-наркоман, сгорбившись, неловко поглядывая на Андрея Юрьича исподлобья так, будто бы мент вот прямо сейчас сажает Антона за решетку и звонит в суд.  Менты сегодня были уж какие-то очень вяленькие. Обыденным тоном расспрашивали про Катю: какие были взаимоотношения, какого хуя они вообще делали тогда за гаражами, что увидели, кого увидели, быть может, предположительно кто бы мог навредить Кате и всякое тому подобное. Антон и Рома, как люди уж очень культурные и умные, все продумали наперед. И придерживались одной истории: ходили-бродили-гуляли, наткнулись на трупак, но близко не подходили, следов на снегу не было, пошли мимо. Почему не позвонили в ментуру – не хотели тревожить в столь поздний час и думали, что уже кто-то позвонил. Да и при всем желании бы не позвонили – не было с собой мобилы. И все это было, хоть и до мизера упрощенной и сокращенной, но правдой. Замолчали только про зверей, сов и всякую прочую хуйню: пацанам по 17 лет, а они в зверушек верят…  – … Звери растерзали? – в шутку предположил Рома, когда понял, что Тихонов уже подозрительно долго не хочет отъебываться.  – Какие звери? – свел брови лейтенант. – Пятифанов, звери живут в глубоком дремучем лесу. Примерно там же, где и твоя… шестерка? – риторически спросил мент, а потом продолжил так, словно объяснял ребенку: – А убийство было совершено среди пятиэтажек, жилых домов, за гаражами. Там дикие звери не водятся, так близко к людям. Совы принесли на крыльях и крови подлили?  – Тоха не шестерка, – будто бы не услышав остальных слов Тихонова, выпалил Рома. – … Да, на крыльях принесли. Аисты.  – Мг, раз уж говорим за это… Валентин тоже не шестерка?  – Какой нахуй Валентин? – Не сквернословить, уважаемый, — грозно зыркнул полицейский на Пятифана. — Ты когда бить рожи всем перестанешь? – Когда некоторые будут вести себя не как уебки, тогда перестану.  Константин злобно заглянул Роме прямо в глаза, даже чуть наклонившись:  – Мне таких, как ты, каждые тридцать минут приводят. Ты думаешь, мне и правда есть дело до какого то там Валентина? Нет. Так почему же, дабы сохранить время людей, работающих тут, тебе бы не перестать? Хотя б ты умнее будь, Роман, – лейтенант опять отдалился и открыл какую-то папку с документами со стола.  – Больше не буду. – Ты не в садике, – строго сказал Константин, на момент перестав писать. – Пообещал, чтобы потом вновь повторить… Ладно, сам потом будешь с матерями всех разбираться.  Константин Тихонов громко вздохнул:  – Ну, раз ты ничего больше сказать не можешь, – он с разочарованием оглядел лист, на котором только что писал, – то значит не можешь. В следующий раз носите с собой… мобилы и если что-то узнаете или хотя бы краем глаза заметите – сразу говорить. Это не может так продолжатся – третий ребенок…! – он кинул ручку на стол и откинулся на сиденье своего царского кресла. Рома такого себе позволить не мог, ибо стул держался буквально на добром слове.  – Но я думаю, ты знаешь большее. Вижу по лицу. Тебе правда лучше сейчас все сказать.  – А не то подвесят над озером лавы и будут бить током? – Рома по-деловому сложил руки на груди.  – Это я, «Костя Владимирыч» Тихонов добренький, который пальчиком помотает и отпустит. А вот начиная от Андрея Юрьича… Короче говоря, не хватает тут на вас нормальной милиции. – Дак Вы же старший лейтенант. Почему Вы так «халатно» относитесь к своей работе? Константин Владимирович хмурится, после чего грустно вздыхает. Морщины на его лице медленно разглаживаются. – Уже нету того желания... – Ой, нет, блять, только не надо мне этих историй про советскую юность, – Рома поморщился и наклонил голову. – Я уже их наслушался тут достаточно, Вы только мне скажите: кока-колу пили или нет?  – Чего только не пил и где только не был. «Место встречи изменить нельзя» в реальной жизни, – мечтательно сказал Тихонов, но продолжить не смог.  Рома мог бы ещё четыре часа сверху дополнительно сидеть и принудительно слушать рассказы мента, если бы не внезапный стук открывающейся двери. А звук этот такой, что можно на землю лечь, обхватив голову руками. Как Рома понял, из-за двери показался Андрей Юрьич, а рядом с ним, где-то ещё за дверью – Антон. Андрей Юрьевич – мужик стрёмный, но по нынешним меркам все считали его героем, тем самым, про которого пишут в совковских книжечках. Он ниже Антона на голову точно, но выглядел он так серьезно и мощно, и аура у него была такая сильная, что рядом с этим бородатым, грозным, крепким мужиком Антоша выглядел будто игрушка, подобранная у какого-то бездомного ребёночка. – Кость, допроси этого, я тебя молю, – Андрей Юрьевич кивает в сторону Петрова. – Ты же всем жопы лижешь, не я. Тихонов, тут же посерьезнев, кивнул и оглядел Антона, что вполне уверенно стоял возле Андрея, с ног до головы. Юрьич ушел, а Константин тихо вздохнул, видимо обиженный тем, что выглядел самым добрым, то есть самым худшим милиционером в глазах других, несмотря на свой статус.  – Что делали? – спросил у Антона Тихонов. – Били, убивали?  – Не били и не убивали, – хрипло и тихо ответил в край заебанный Антон. – Андрей Юрьич сам отчего-го решил, что я его боюсь.  Рома почему-то вдруг подумал, что Антон сейчас от усталости без остановки начнет пиздеть про все, как это бывало: про зверей, про сову и Олю. И Рома, в попытке это как-то предотвратить, кинул на него беглый взгляд «с предупреждением», зная, что Антон почувствует его, даже полностью сосредоточившись на менте. Но предательский взгляд никак не хотел с Антона сползать. И Рома отчего-то на него пялил и пялил, уже без злости и предупреждения.  Но Антон не стал ничего говорить. Да и Константин Тихонов больше не стал никого допрашивать. Лишь напомнил про то, что если что-то узнают, то скажут – ага-ага, обязательно, – и отпустил, кинув что-то на прощание.  И они, как и обычно, пошли вместе курить. Если Рома раскуривался где угодно, то Антон почему-то себе такую роскошь не позволял, и курил только в определенный момент, и сейчас, после ментовки, он, естественно, в этом нуждался. Рома отчего-то очень развеселился, и даже Антона как-то приобнял, ведь тот ничего не рассказал ментам.  – Эй, голубки! – прокричал кто-то издалека и присвистнул.  Антон и Рома синхронно оглянулись. Голос был шипилявым, странным, и сразу стало понятно, что это кто-то из школьных долбоебов, ибо все «самые четкие» – Ромины кенты так-то, самые ближние. А вот тех припизнутых пациков очень обижало то, что Рома с ними не хочет ничего общего иметь, и потому они пошли в нападение.  – Че, вы там Катьку треснули, на?!  А вот уже другой голос был очень хорошо знаком – Бяшин.  – Дак об этом уже все знают! И Лилия Пална тоже!!! – прокричал кто-то третий. И вся его «ОПГ», как утята за мамой, побежали к Пятифанову.