365 дней весны

      Рюкзак, перегруженный аниме-значками, бряцает, падая на пол. Скинутые кроссовки летят в разные стороны, и Джисон валится на кровать, притворяясь мёртвым. Минхо, аккуратно разувшись, с разбега прыгает сверху, приземляясь ему на спину.       - Отвали, блять, тяжёлый!       Джисон, пыхтя, отпихивается, выползая из-под него и потирая ушибленные места. Минхо, с победоносным воплем занявший освободившееся пространство кровати, разворачивается на спину и подкладывает руки за голову.       - Не матерись: мама услышит.       - Будто бы она не знает, что я матерюсь, - Джисон садится рядом, взяв в руки плюшевого Сквиртла. - Она сама матерится.       - О, да, эта божественная пофигистичная женщина, - Минхо играет бровями. - Обожаю твою маму.       - Фу.       - Не, серьёзно: ей было бы похуй даже если б мы занимались тут всякими непотребствами.       - Это какими непотребствами? – Джисон косится на Минхо, переставая мять пузо игрушке.       - Заинтересовался?       Джисон громко фыркает, смотря как он поворачивается на бок, и отводит глаза, боясь натолкнуться на лукавый взгляд.       - Да: мне нужно заранее знать что творится в твоей башке, чтобы вовремя успеть позвонить в дурку.       - Но насколько ты уверен, что не заберут нас обоих? – Минхо незаметно скользит пальцами по его плечу, залезая под край рукава футболки. - Я заразный. А ты давно мной заражён.       - Да уж помню: до сих пор шрам от твоих зубов, - бурчит Джисон, складывая вместе лапы Сквиртла.       - Серьёзно? Какой шрам?       Минхо резко садится на кровати и Джисон кидает в него игрушкой.       - А ты не помнишь? Мы тогда в детстве играли в «Баффи - истребительница вампиров». И ты меня укусил! Прям вцепился! До крови!       - Чёт не помню такого, - пока Джисон, свесившись вниз головой, выдвигает ящик внизу кровати, Минхо вертит покемона, расставляя лапы в неприличные позы. - Но вполне могло быть: я всегда был бешенным.       - Нет, ты реально не помнишь?       Джисон откладывает вытащенную из ящика банку колы и закатывает рукав, демонстрируя старый бледный шрам.       - Этот? – пристальный взгляд скользит по плечу. - Ты же говорил тебя собака покусала.       - Блин, как ты всё помнишь? – Джисон шустро опускает рукав обратно и открывает банку. - Почему тебя не наебёшь?       - А тебе прям хочется чтобы я тебя укусил?       - Нет, конечно, я ж не ёбнутый.       - А я ёбнутый.       Минхо пододвигается ближе к ничего не подозревающей жертве, мирно попивающей газировку из банки.       - Я в курсе. Подожди… ты что делаешь?!       Минхо хватает за руку и широко открывает рот, метя зубами в кожу. Джисон вопит, дёргая рукой, но Минхо держит крепко и пару раз успевает прикусить, не сжимая челюсти, но оставляя влажные следы. Активно сопротивляющийся Джисон, не додумавшийся поставить колу на пол, закономерно обливается.       - Ну ёкарный бабай, - он разочарованно смотрит на расплывающееся по ткани футболки коричневое пятно. – Только вчера постирал.       - О, вчера был тот самый ежегодный день стирки? – усмехается Минхо, поднимаясь с кровати.       - Да не ежегодный он у меня! Раз в неделю!       - Раз в неделю, которая раз в год, который раз в десять лет?       Минхо распахивает шкаф, ловит упавшие сверху толстовки и носки, и шустро передвигает вешалки с одеждой, выискивая интересные варианты.       - Надо же: реально всё чистое. О, - он вытаскивает вешалку с весящим кегуруми в виде квоки. – Почему не носишь?       - Оно глупое. И в нём жарко.       - У меня дома такое же, но с котом, - кегуруми снимается с вешалки и летит в Джисона. - Зимой в нём очень хорошо, согревает. Надевай. Хочу тебя в нём.       - Чего, блять? – Джисон поднимает с лица пушистый рукав.       - Увидеть тебя в нём, ебанашка. Только об одном и думаешь, сперматоксикозник.       - Отвернись, придурок.       Минхо со смешком разворачивается и оглядывает комнату в поиске интересного. Джисон живёт как минимум в пещере Алладина, а как максимум – в берлоге гика. Здесь можно найти что угодно: от растущих в воде фигурок цветных динозавриков до набора юного химика-экспериментатора, от древней коллекции бегемотиков из киндера до коллекции лего-супергероев, от самодельного ловца снов до китайского космического проектора. Комната небольшая и все предметы и сокровища стоят друг на друге, но каким-то магическим образом не возникает сомнений, что всё на своих местах и нет вообще ничего лишнего. Даже если это вдруг жёлудь, притащенный с прошлогодней осенней улицы. Это - для истории. Время здесь останавливается, навеки запечатлевая десятки тысяч моментов и воспоминаний.       На рабочем столе на стопке учебников, которые надо было отдать в библиотеку ещё года два назад, гордо возвышается фотография в рамке. Минхо берёт её в руки, тихо усмехаясь под нос. Им с Джисоном по двенадцать-тринадцать, и они в своей самой безбашенной дачно-приключенческой эре. Оба раскрашены гуашью как индейцы, а на Джисоне ободок с вырезанными из бумаги цветными перьями. Это лето было таким тёплым и счастливым.       - Помоги, - пыхтит Джисон, застрявший в шкуре кегуруми, не найдя выход для головы.       Минхо спешит к нему, чтобы спасти от страшной участи помереть от нехватки воздуха внутри костюма, помогает просунуть голову куда надо, а руки пропихнуть не даёт – связывает рукава за спиной, заставляя сидеть в ловушке.       - Да хорош! Я же и так её надел! Хочешь, чтобы снял?       - А ты попробуй.       Джисон обиженно пыхтит, тщетно пытаясь шевелить руками, но быстро сдаётся, пинает Минхо, вынуждая поспешить с помощью, и, наконец-то полностью оказавшись в шкуре антропоморфной квоки, внаглую закидывает свои ноги на ноги Минхо.       - Что будешь делать летом? – Минхо кладёт ладони ему на лодыжки и щекочет пятки.       - На дачу, как обычно.       - О, я с тобой.       - Нет.       - Почему нет?       - Я поеду с девушкой.       Минхо пару раз тупо моргает, отказываясь верить в услышанное.       - С кем?       - С девушкой. Я пригласил Джию, она согласилась.       Минхо ещё несколько секунд вертит шестерёнками, и когда те наконец встают на свои места, резко подскакивает, пересаживаясь ближе.       - Чего?!       - А чего ты так удивляешься? – Джисон отклоняется назад, избегая смотреть ему в глаза. - Она давно мне нравится.       - И чего вы там вместе собрались делать?       - Ну, ничего особенного… на речку ходить купаться, в лес за ягодами ходить, на великах можно покататься…       - То есть ничего интересного?       - Ну… главное же хорошо провести время…       - Этого недостаточно, Джисон. Ты же пригласил её не просто как подругу?       - Да, знаю. Я поэтому… хотел попросить тебя.       Пальцы Джисона сжались на одеяле, а голова опустилась как можно ниже.       - Чего попросить?       Джисон отворачивается в противоположную от Минхо сторону и кусает губу.       - Я очень боюсь обосраться. Поэтому… научи меня.       - Чему научить? Как не срать?       - Целоваться.       В образовавшейся паузе Минхо незаметно сглатывает, прежде чем сказать с весёлой искрой в голосе.       - И как, интересно, я это сделаю?       В Джисоне – ни грамма веселья, а голос всё тише.       - Ну… на практике…       - И что мне за это будет? – Минхо склоняет голову, глядя на него заискивающе, хотя тот не видит.       - Что хочешь, то и проси, - Джисон изо всех сил стискивает одеяло, пугая своей безотказной покорностью, хотя помяться и поломаться – его незыблемое правило.       - Ладно.       Минхо пересаживается ближе.       - Серьёзно?! – Джисон впечатывается спиной в стену: его глаза округляются навыкате, и хочется на всякий случай подставить ладони (а вдруг совсем выкатятся?). Зато теперь он смотрит открыто.       - Ты же сам попросил, - Минхо старается смягчить интонацию, но из-за бешено скачущего сердца контроль даётся с трудом.       - Но я не…       - Так ты хочешь научиться или нет? – Минхо перебивает, лишая возможности подумать лишние пару секунд. Вообще-то им обоим не мешало бы подумать, но мозг уже почти полностью вырубился - работает лишь крошечная зона, ответственная за придумывание манипулятивных стратегий в угоду желаний сердца.       - Хочу, - Джисон опускает взгляд, вновь нащупывая одеяло.       - Тогда не двигайся.       Джисон послушно замирает, глядя вниз на свои пушистые лапы квоки. Когда Минхо пододвигается вплотную и двумя пальцами берёт за подбородок, - зажмуривается, сглатывая нервно. Первым чувствует чужой кончик носа, уткнувшийся куда-то в щёку, а затем губы накрывает мягким и нежным прикосновением, от которого замираешь, боясь пошевельнуться. Минхо двигает губами плавно, неторопливо, давая время привыкнуть, но Джисону и вечности бы не хватило. Это так странно: приятно, а тело отзывается тревожно-восторженными мурашками, живот тянет, и Джисон рефлекторно сводит вместе коленки. Минхо делает короткий перерыв, но Джисон забывает вдохнуть и задыхается в новом прикосновении к губам, щекотно-влажном и тёплом.       - Пробуй тоже, - шепчет Минхо, взяв его лицо в ладони, и вновь возвращается к губам, на этот раз меняя угол, пониже наклонив голову набок.       Джисон подаётся вперёд, подползая коленями и кладя ладони на плечи. Прижимается губами слишком крепко, стукается зубами и тут же виновато отодвигается, но Минхо кладёт ладонь на его затылок и продолжает целовать, показывая, что ничего страшного не произошло. Сердце стучит всё суетливей, подгоняя, и Джисон больше не боится – Минхо не осудит. От поцелуев нарастает жар, они пробуют разные углы, и Джисон шире открывает рот, но вздрагивает и вжимает голову в плечи, ощущая прикосновение языка. Минхо считывает мгновенно и сбавляет темп, давая передышку, но всего лишь на мгновение, а затем продолжает снова, пока Джисон, забывшись, не позволяет лизнуть себя вновь, а затем, словно в наказание, прикусывает нижнюю губу Минхо. Тот фыркает и заставляет запрокинуть голову и шире открыть рот.       - Не упирайся коленом мне в пах.       - Прости, - Джисон отвечает в полусознании, убирает колено, но цепляется за школьную рубашку Минхо.       Они целуются ещё очень долго. Сколько уже времени прошло? Это, наверно, слишком странно. А ещё он целуется с Минхо в костюме квоки - что может быть нелепей?       - Минхо, хватит.       Минхо, тяжело дыша, хватает его за голову. Его ладони горячие, а взгляд поблёскивает безумием.       - Так ты ещё ничему не научился. Думаешь она заведётся от простых поцелуев?       - Я больше не хочу.       - А до этого хотел?       - Нет, конечно! В смысле да, я сам попросил, но… Просто, блять, хватит ебать мне мозги! Иди домой.       В глазах Минхо что-то ставится на паузу и темнеет экран.       - Ладно.       Он спокойно, как ни в чём ни бывало, слезает с кровати и пододвигает ближе к себе примостившиеся снизу кроссовки. Но Джисон интуитивно улавливает: уголки губ напряжены, глаза не моргают, голова опущена вниз – что-то не так.       - Минхо, прости.       - За что ты извиняешься? – Минхо спрашивает вскользь, неаккуратно втискиваясь ногами в кроссовки, сминая задники.       Его любимые кроссовки, которые он бережёт как последнее сокровище в мире.       - Мне показалось, ты обиделся… я слишком грубо как-то выразился.       - Не грубо, а эмоционально, - Минхо поднимает голову и улыбается тепло. - Всё в порядке, Джисон. Мне правда пора.       Джисон кивает и остаётся на кровати, не провожая. Губы до сих пор горят, и пальцы скользят по ним, желая повторить ощущения. Ему понравилось, и Минхо действительно хорошо целуется. А вся эта тревога и трепет – от неопытности и от встречи с новым.       Минхо, выйдя за дверь квартиры в душный подъезд, тяжело выдыхает, запрокинув голову.

***

      - Почему ты вечно на него пялишься?       Феликс ухмыляется, не глядя на задавшего вопрос Минхёка.       - Потому что он течёт с меня.       Чонин, вошедший в класс, морщится от услышанного.       - С тебя течёт только пот, когда ты пытаешься придумать очередную отмазку, - бросает, проходя мимо.       Феликс ловит и замирает, раздавленный окружившим его смехом. Вытаскивает из рюкзака телефон и утыкается в экран, игнорируя дальнейшие насмешки.       Чанбин, ничего не замечая, рисует на доске вместе с Юхён. Крошки мела осыпаются на пол, пальцы белеют, и Чанбин несётся за подругой, грозясь вытереться о её белую блузку.       - Она же белая: всё равно ничего видно не будет!       Юхён смеётся, кидается в него мелом и в ответ грозится вмазать грязной тряпкой, которой протирают доску. Дружеские догонялки прерываются дребезжащим лязганьем звонка на урок и приходится разойтись - на английском следят за рассадкой и стараются развести всех друзей по разным углам. Впрочем, никого эти ограничения не возмущают: англичанку все любили, непрофильная группа была немногочисленной, а класс маленьким, и всё равно все сидят близко друг к другу.       Чанбин занимает своё место за партой, которую делит с Чангюном. Тот недавно подстригся, решив, что пора расстаться с прошлым и начать новую жизнь. Кажется, это было из-за неразделённой любви, но Чанбин особо не вдумывался: Чангюн хранил тайну своей личной жизни за семью печатями и никогда ни с кем не делился своими чувствами и эмоциями.       - Кайф.       Чанбин, положивший ладонь на его круглую голову, радуется лёгкому покалыванию от короткого ёжика волос. Чангюн фырчит и вертит головой, но не отбивается, позволяя себя гладить.       - Что ты делаешь? – раздаётся с парты сзади.       Чанбин, не поворачиваясь к Феликсу, чтобы не словить очередной приступ временной комы, предлагает ему самому потрогать, и Феликс наклоняется вперёд, чтобы дотянуться рукой.       - Недостаточно жёстко, - выносит вердикт спустя пару секунд. - Не как антистресс.       - Ладно, как скажешь, любитель пожёстче.       Хёнджин прыскает, глядя на стушевавшегося Феликса, и приобнимает его за плечи.       - Отстань, - Феликс пытается увернуться, но Хёнджин, издеваясь, берёт его в захват за шею и наклоняет к парте.       Чанбин оборачивается на шумную возню.       - Не раздави Ёнбока.       - Ёнбока? – Хёнджин удивлённо поднимает голову. - Он Феликс.       - Да какая разница?       - Как какая разница? – Феликс возмущается за спиной, но его дальнейшие комментарии прерываются вошедшей учительницей.       - Я надеюсь вы успели порадоваться жизни в моё пятиминутное отсутствие, потому что сейчас мы пишем диктант по тому вокабуляру, который я задала выучить наизусть к сегодняшнему дню.       Класс показушно-вымученно стонет, шуршат спешно перелистываемые учебники: кто-то пытается успеть повторить напоследок, а кто-то надеется на свою внезапно проснувшуюся фотографическую суперпамять.       Чанбин вырывает из тетради двойной листочек и делит напополам с Чангюном, у которого на парте нет ничего кроме учебника и огрызка карандаша. Записывая под диктовку слова, Чанбин действительно старается вспомнить написание и перевод всего зазубренного, но твёрдая уверенность есть только в половине написанных слов. В трети Чанбин уже не очень уверен, во второй трети – не уверен от слова совсем. Остаётся надеяться на свою удачу.       Ученикам дают время на доп.задание придумать ко всем словам примеры использования. Чанбин, усиленно думая, измазывается в ручке. Так хочется придумать хорошие сложные предложения, но на бумаге почему-то только простые и односложные.       - Не смотри на Чанбина, смотри в свою работу.       Чанбин реагирует на незлобно-колкий учительский голос, вылетая из узконаправленного тоннеля сосредоточенности.       - Да зачем на него смотреть, - сбитый с толку Феликс бормочет, роняя ручку.       - Действительно, зачем: рука закрывает, плохо видно, - англичанка зачем-то старается дожать. – И не списать, и не полюбоваться.       С парты сзади слышится гогот Хёнджина. Ладонь, в которую упиралась щека, тут же потеет. Чанбин видит боковым зрением, что Феликс всё никак не может успокоиться и поглядывает на него, а ручка в его пальцах продолжает вертеться и падать.       Вот что бы то ни было надо продолжать писать. А что писать? В голове только "Stop looking at me, fucking idiot".       Только после того, как Феликс окончательно отвернулся, ударило острым сожалением. Это последняя неделя учёбы перед каникулами. Чанбин уверен, что если бы осмелился посмотреть, не увидел бы насмешливого взгляда. Но слишком поздно. А дальше долгие летние каникулы, в которые они не будут видеться. Феликс вообще забудет о его существовании за эти три месяца.       Остаток урока проходит безысходно и безынтересно. Чанбин сам смотрит на Феликса, но тот ни разу не обращает внимания: болтает с Хёнджином, участвует в общих дискуссиях, отвечает на вопросы. Почему он вообще должен вспоминать о Чанбине?       Опустошение накатывает изматывающей волной. Чанбин отключается от урока и берёт в руки любимую тетрадку, исписанную почти полностью. Хочется чего-то романтичного, успокаивающего и будоражащего, но впереди по сюжету только главный герой, с помощью заклинаний пытающийся подкинуть Дженни любовные записки. Вообще не то.       Звонок с урока застаёт врасплох, и Чанбин вылетает за дверь, вспомнив, что так и не решил ту треклятую задачу по геометрии, которую сегодня должен отвечать у доски, демонстрируя короткий и длинный варианты решения.       Тетрадка остаётся на парте, и в скором времени перекочёвывает в любопытные руки с длинными выразительными пальцами. Хёнджин удивлённо заламывает брови, пролистывая страницы, оглядывается в поисках Феликса и, не найдя того рядом, хватает за руку Сынмина.       - Вот это зашквар, - Сынмин читает одну страницу и морщится.       Неизвестно, что ещё они бы успели прочесть, если б Ёнсон не вырвала тетрадь из рук Хёнджина.       - Давайте вы не будете трепать всем, что Чанбину нравится Дженни.       - Да там…       - А я не буду трепать кто там от кого забеременел.       Хёнджин, прерванный на полуслове, мрачнеет. Сынмин встревоженно косится на него, но никак не комментирует.       - Да тут и нечего трепать. Кому интересен этот додик, - толкнув Ёнсон плечом, он уводит Хёнджина, подхватив того под локоть.       Ёнсон выдыхает и прячет тетрадь себе в рюкзак.

***

      Персиковые солнечные лучи окутывают теплом, как только перешагиваешь порог школы. Десятиклассники, высыпавшиеся из дверей главного входа, заполняют пространство двора перед воротами, шумно болтая, гогоча и наслаждаясь долгожданной заслуженной свободой. Уроки закончились, последний учебный день подходит к своему завершению. Ещё слишком прохладно для полноправного наступления лета, однако погода выдалась приятно комфортной – нежарко, ветер освежает, солнце не шпарит.       Чанбин, остановившись на миг, прикрывает глаза и вдыхает воздух, в котором переплелись аромат молодой листвы, цветущих на клумбах цветов и немного землисто-травяного запаха. Так хорошо вырваться на открытое пространство улицы из давящих школьных стен, даже мышцы расслабляются и дышать становится легче.       - Я после английского забрала это у Хёнджина.       Открыв глаза, Чанбин видит подошедшую к нему Ёнсон, в ужасе выхватывает из её рук тетрадь и прячет в рюкзак. Оглядывается по сторонам обеспокоенно, но Ёнсон удачно подобрала момент: если рядом и стоят группами одноклассники, то все повёрнуты спиной и увлечены своими делами.       - Я сказала, что там про Дженни. Они ничего не поняли вроде бы.       - Там и есть про Дженни.       - Конечно, - Ёнсон легко соглашается, улыбаясь понимающе. – Только в следующий раз пеняй на себя и не забывай свои личные вещи. Я не смогу постоянно за тебя заступаться.       - Спасибо, правда. Как я могу отблагодарить?       - Да ничего не надо, - отмахивается одноклассница. - Хотя, может, дашь почитать? Я в последний раз читала что-то из твоего творчества только в классе седьмом. Ты тогда что-то для Юхён писал?       - Да, для Юхён…       Ёнсон знала, что это неправда. Она очень чуткая и смышлённая, и сразу же безоговорочно приняла правила игры: Чанбин даже не помнил, как так получилось, что он доверил ей почитать историю, что писал в седьмом классе. Его первую историю, написанную с целью вылить из себя все лишние и позорные мысли и чувства. Ёнсон никак не прокомментировала узнаваемые параллели с небезызвестными лицами в их классе, зато очень расхвалила работу, назвав её шедевром, и стала одной из причин, почему Чанбин решил не бросать писательство. Ей никогда ничего не нужно было объяснять: Чанбин говорил только факты-последствия некоторых ситуаций, когда надеялся получить помощь, и Ёнсон действительно помогала, всегда и в любом случае. Она очень удивительный, добрый и светлый человек. Только на ней одной держится здравомыслие в компашке Феликса, и только благодаря ей одной никто никогда не пересекал черту невозврата. Но Чанбин знал какой ценой ей это давалось: нынешняя стойкость, альтруизм и готовность видеть только хорошее в людях – это результат огромной тяжёлой работы над собой, ведь сама Ёнсон настрадалась в своё время, от своих же друзей. Чанбин не знал причин – они никогда не были близки настолько, но видел пару раз, как она плачет, догадывался о поводах, но ни разу не вмешивался, поскольку Ёнсон не любила быть зависимой и не любила, когда её видят в моменты слабости.       Феликс смотрел на Чанбина, стоя наверху лестницы, ведущей к школьному крыльцу. Подошедший к нему Хёнджин, неудостоившийся внимания, толкнул его в плечо:       - Ты опять на него пялишься.       Феликс моргнул и немного запоздало натянул ухмылку.       - Просто интересно с какого ракурса лучше видно очертания его члена.       - Ебать философ-созерцатель. С ракурса стояка, очевидно. Иди подрочь ему, точно станет лучше видно. И встанет, и станет.       Чанбин, заметивший, что эти двое смотрят в его сторону, почти бегом переместился в гущу толпы из одноклассников, уже начавших потихоньку выстраиваться на лестнице для очередной памятной фотосессии, которая происходит каждый раз в конце учебного года. Подниматься выше первого ряда не имеет смысла, и Чанбин становится внизу, зная, что из-за роста его всё равно вынудят встать спереди. Феликс остаётся со своими друзьями на верхних ступеньках.       - Мальчик в клетчатой рубашке, давай-ка в первый ряд, - машет ему фотограф, опустивший объектив камеры. – Там будешь лучше смотреться.       Чанбин знал, что так и будет, это происходит каждый год: фотографы слишком любят вытаскивать вперёд самых симпатичных – если при этом они нормального роста, то их всегда ставят в центр на средний ряд, а если же рост невыдающийся, то удел – первый ряд, с которого не выбирается никто, если только чудом не подрастает. Сколько уже было общеклассовых фотографий, где Феликс непременно где-то рядом.       Сегодня он, без чётких указаний местоположения, выбирает место справа от Чанбина. Походу хорошо получиться на фотографии на этот раз не выйдет. Впрочем, Чанбин никогда и не получался хорошо – с его-то внешностью стрёмного, тощего пацанка с вытянутым треугольным лицом с острым подбородком. Просто сейчас даже встать комфортно и расслабленно не получается – Феликс занял собой и без того малюсенькое свободное пространство, и теперь все в ряду стоят впритык друг к дружке. Приходится встать полубоком, только бы не касаться его плеча своим. Но даже так места катастрофически не хватает, и Чанбин чуть ли не падает в попытке встать ровно. Юхён, стоявшая с другой стороны, косится удивлённо и просит подвинуться. Вариантов не остаётся.       Чужая ладонь вдруг скользит по ягодице, а Феликс улыбается на камеру, будто не при делах. Чанбин, вынужденный так же улыбаться, ловит его руку и опускает вниз. Как раз в момент вспышки камеры. Блядское блядство.       Многослойная улыбка-торт не слезает с лица мелкого гадёныша: проказническая основа, пропитка наглостью, медовая начинка из гордости и довольства собой. Чанбин, ощущающий себя беспомощным и беззащитным, зажмуривается и изо всех сил сжимает зубы: голова идёт кругом, воздуха не хватает, а в висках горячо пульсирует.       Фотограф, наснимавший достаточно кадров, предлагает всем переместиться на задний двор и пофотографироваться парами и группами. Феликс растворяется в толпе школьников, обрадованных предложением, даже никак не прокомментировав ситуацию, – поиздевался и забыл. Для него это норма, любимое развлечение. Ему плевать как чувствует себя Чанбин.       Но при этом… нет никого, кому он уделяет столько же внимания. И Чанбин не может не признать, что, как бы противно ему не было, он ценит каждый такой момент. Потому что это чёртов Феликс и тут не нужно никаких объяснений. Всё равно в мире не найдётся ничего способного объяснить почему ему всё сходит с рук и как его обаяние способно затмевать гадское поведение.       Одноклассники выстроились группками в ожидании своей очереди. Шиён и Суа, отвоевавшие первое место, дурачились на камеру, делая максимально глупые фотографии, чем смешили остальных, кто на них смотрел. Чанбин стоял в группе с Юхён, Чонином и Хандон – неизменный состав, фантастическая четвёрка.       - Я ему предложу. Боже, нет, не предложу, - Юхён даже в десятом классе не изменяла себе. – О чём я вообще? Он даже мне давно не нравится. Но может сойдёт на память?       Чанбин вздыхает, зная только один способ прекратить поток идея-фиксного монолога подруги. Что ж, ради Юхён можно и побыть смелым. Феликс, завидя его, замирает, глядя с любопытством.       - Пойдём.       Получилось схватить за руку и даже дёрнуть за собой, но Феликс приходит в себя, вырывает руку и убегает куда подальше. Останавливается на самом краю асфальтированной площадки и выжидательно пялится оттуда. Чанбин скрещивает руки на груди, пялясь в ответ, но вскоре уходит. Ещё чего – унижаться и уламывать он не собирается. Феликс тоже не унизится и не уломается. Зачем тогда тратить время? Если бы Феликс правда хотел – подошёл бы сам. Поэтому, чтобы отвлечься и не расстраивается из-за всякой херни, Чанбин тащит фотографироваться первого попавшегося одноклассника – Чангюн стоял одиноко вдали ото всех и прямо напрашивался одним своим видом стать новой жертвой.       - Я максимум с Дженни могу сфоткаться. Но она не захочет со мной.       Чанбин смотрит в сторону самой популярной одноклассницы, постоянно окружённой подружками и неизменными обожателями, и паззл в голове постепенно складывается. Чангюн не первый и не последний – эта девушка многим разбила сердца, в большинстве случаев даже не подозревая об этом. Обдумывая, может ли помочь однокласснику, Чанбин вдруг услышал за спиной голос Ёнсон:       - Ликс, хочешь фото с Чанбином?       - С Чанбином? – Феликс громко фыркает. – Нет.       Его пренебрежительный тон – как плевок в лицо.       - А с Юхён? – Ёнсон, видимо, не теряет надежды совершить хотя бы одно благое дело, сведя нужных людей.       - Не особо.       - А с кем хочешь?       - Я уже со всеми сфоткался, - Феликс отвечает без энтузиазма и куда-то уходит.       Чанбин даже не оборачивается, чтобы посмотреть куда. Хватит на сегодня. И без того настроение в край испорчено.       Над головой пролетает какая-то птица, привлекая внимание к небу с лёгкими пушистыми облаками. Вот бы подняться туда же, сорвав с себя все переживания, тянущие к земле. Но Чанбин может только притворяться, болтая с друзьями, чтобы пережить этот день вместе с десятым классом.       А следующий год будет последним.