Цвет времени

Дом, в который Чонгук перевёз бабушку и куда он собирался вернуть Тэхена после командировки, словно сошёл со страниц старых альбомов с мечтами. Трёхэтажный, с белыми стенами, большими окнами и мягкой черепичной крышей. Двор утопал в зелени: сад занимал почти половину участка, и именно там бабушка проводила большую часть времени, заботливо подрезая кусты, ухаживая за грядками с зеленью и маленькими клумбами роз. По вечерам запах свежей земли смешивался с дымком от небольшого мангала у террасы, где иногда жарили мясо. Перед домом стояла просторная площадка для машины, а за домом открывалась уютная терраса, на которую выходили окна большой кухни. Кухня была центром их жизни: широкая деревянная столешница, длинный стол, где всегда хватало места для гостей, и тёплый свет ламп, отражающийся в медных кастрюлях. Здесь бабушка и Тэхен, когда он был рядом, любили готовить вместе: старушка показывала старые рецепты, а Тэхен записывал новые идеи и привносил в блюда что-то своё. На первом этаже находилась бабушкина комната — светлая, но всегда согретая теплом камина. Угол занимал небольшой телевизор, а напротив стояло кресло, где она любила вязать или дремать, пока пламя в камине мерно потрескивало. Чонгук заботился, чтобы ей было уютно: принёс мягкие пледы, купил удобные тапочки и повесил плотные шторы, чтобы зимние сквозняки не беспокоили её. На втором этаже были их спальни и гостевые комнаты. В их с Тэхеном комнате окна выходили на сад, а за стеклянной дверью скрывался небольшой балкон. Вечерами, когда бабушка засыпала, Чонгук выходил туда с чашкой горячего какао. Раньше он пил его вместе с Тэхеном — теперь же садился один, но всё равно оставлял рядом вторую кружку. Привычка, от которой не хотелось отказываться. Каждый вечер они созванивались. Иногда — короткое «спокойной ночи» на сонную улыбку в камеру. Иногда — долгие разговоры, когда Чонгук рассказывал, как тренирует своего подопечного перед соревнованиями, а Тэхен, уже в лабораторном халате, делился свежими открытиями. В Америке его дни были расписаны почти по минутам. Белые коридоры университетских лабораторий, холодный блеск металла и стекла, запах дезинфицирующих средств и бумаги с новыми формулами. Он погружался в лекции, на которых профессора с мировым именем обсуждали последние открытия в области химии. Читал длинные ряды уравнений, делал пометки в блокноте. Слушал о методах, о которых раньше мог только мечтать. Его глаза светились, когда он говорил об этом Гуку — светились той жаждой знаний, которую невозможно было погасить. — У меня сегодня была конференция, — рассказывал он, прижимая телефон к щеке, сидя на подоконнике своей комнаты в кампусе. — Ты бы видел этих людей, Гук… Я никогда не думал, что услышу их вживую. — Я всё равно горжусь тобой больше, чем они все вместе, — тихо отвечал Чонгук, сидя в своём кабинете, где на столе лежали планы тренировок. — Но помни: не забывай спать. Часовой пояс путал их дни и ночи. Иногда Тэхен писал короткое сообщение среди лекций: «Скучаю. Люблю. Ешь хорошо». А Чонгук читал его уже перед тренировкой, улыбаясь в телефон, как мальчишка. В ответ он присылал фотографии ужина, который приготовила бабушка, или снимки сада, где цвели её розы. Иногда они разговаривали так, словно расстояния не существовало: о том, как бабушка снова упрямо таскает тяжёлые ведра с водой, и Гук еле успевает остановить её. О том, как Тэхен впервые сам поставил опыт и дрожащими руками держал пробирку, в которой оживала его теория. Они делились всем — большими событиями и мелочами, смехом и усталостью. Но каждый разговор заканчивался одинаково. — Когда ты вернёшься, — говорил Чонгук, глядя в экран, — я приготовлю тебе какао. На нашем балконе. — Обещаешь? — улыбался Тэхен, прижимая ладонь к стеклу камеры. — Обещаю, родной. И Гук верил, что это обещание — самое прочное из всех, что он когда-либо давал.