Кровь Шадарии

793 год н. э. Совет Дюжины Чон Чонгук — Итак, правительство Салариона, — с ленивой ухмылкой протянул Чон Джихун, — изменились ли ваши условия? В зале повисла тяжелая, вязкая тишина. Нескольких политиков подбросило в креслах — страх, паника, надменность, уверенность, интерес… и она — непокорность. Всё смешалось в напряжённой тишине, как в урагане, готовом сорваться. — А что с условиями? — спокойно ответил представитель Салариона. — Они остались прежними. Мы не собираемся ничего менять. Наш цветок жасмина слишком ценен. Я прикрыл глаза. Сколько раз я предупреждал эту низкопробную шавку, что будет хуже? И вот он сидит передо мной, спокойный, как будто это он выиграл. Кровь закипает от ярости. Лицо отца искажено гневом — такое же, как у меня. А эти надменные ублюдки едва сдерживают усмешки. Омеги. Самоуверенные, словно бессмертные. Пора преподать им урок. Интересно, насколько сладка будет расплата, если вырезать великую династию Ким? Я жестом подозвал Минхо и наклонился ближе, шепча, чтобы никто не услышал раньше времени. — Хо, собирай армию. Пусть точат клинки и полируют броню. Ночь обещает быть… интересной.

***

Ким Тэхён Утро началось не с тарелки любимого, сочного манго, а с очередного заседания Совета. Как же надоели эти надменные снобы, вечно меряющиеся землями, титулами, богатством. Всё заседание не отпускало чувство тревоги. Это была не просто интуиция — инстинкт, глубинный зов чего-то зловещего. После завершения я попросил отца отпустить меня домой пораньше. Сейчас бы — горячую ванну, свежевыжатый сок и в мягкую, тёплую постель. Повозка остановилась у дворца. Как же я ждал этого момента. После долгой ванны я буквально рухнул в подушки. Тело ломило от усталости, мышцы ныли, кости казались свинцовыми. Голова не просто болела — она будто пульсировала от давления вокруг. В горле пересохло, сердце бешено колотилось, всё перед глазами плыло. И это чувство… Тень. Преследующее, липкое предчувствие. Оно не покидало меня ни на шаг, шептало на ухо: «Беги…» Кажется, я схожу с ума. Чтобы уснуть, пришлось выпить крепкий успокоительный чай. Горячий напиток обжёг горло и мягко разлился внутри, как сладкая патока. Веки стали тяжелыми, тело сдалось. Я провалился в сон.

***

Позже… Грохот. Это было первое, что я услышал, выныривая из сна. Сердце мгновенно забилось в панике, по спине пробежал холодный пот. В голове, будто криком, прозвучала только одна мысль: Подонки Шадарии проснулись. Я метнулся к окну. Город был охвачен огнём. Башни Совета пылали, будто факелы, а в небе плясали тени от огненных стрел. Крики, вой, звон мечей — вся Саларионская ночь превратилась в один сплошной вопль. Это был не налёт. Это была расправа. Шадария начала войну. Дверь в мои покои выбило ударом. — Господин! — вбежал слуга. — Вставайте! Они прорвали восточные ворота! Армия Шадарии уже в городе! — Где мои родители? — Уже бегут, — мрачно ответил он. — С южного входа. Они… не стали ждать вас. У меня всё внутри оборвалось. — Что? — Они приказали вывести их через старый тоннель. Без лишних свидетелей. Простите. Я осел на край кровати. Сердце стучало в висках. Даже в этот час… даже когда город в огне… они спасают только себя. В тот же момент раздался грохот, на этот раз совсем близко. Стёкла вылетели из окон. Слуга повалил меня на пол, закрывая собой. Осколки посыпались по комнате. Один особенно большой вонзился ему в шею, другие — в спину. Его тело обмякло. Он умер. Моё сердце рухнуло в пятки. Ладони вспотели, живот скрутило от страха. «Я мог оказаться на его месте». Эта мысль раздавалась эхом в голове. Каждый новый грохот врезался в сознание, будто удары в грудь.

***

Хан Джисон Приют находился на самой границе между Саларионом и Шадарией. Я проснулся от грохота. Один выстрел — и всё сжалось в груди. Все были в панике. Кто-то плакал, кто-то кричал. В комнату вбежала воспитательница. Её глаза были полны страха и отчаяния — она уже знала: мы, скорее всего, не выживем. Через несколько минут нас спустили в холодный подвал. По углам шныряли крысы. С труб капала вонючая вода, её запах будто впивался в лёгкие. Воздух был густым, как гниль. Было темно. Лишь старая, мерцающая лампа висела под потолком. Я не знал, сколько из нас осталось наверху… а кто уже погиб. Прошло, наверное, несколько часов. Мы сидели в темноте, сбившись в кучу, как щенки, брошенные в подвале. Никто не говорил. Кто-то всхлипывал, кто-то просто смотрел в пол, не мигая. Воспитательница сидела у двери и всё повторяла шёпотом: — Тихо… тише… не дышите… И вдруг — грохот сверху. Ближе, чем прежде. Потолок дрогнул. Лампа мигнула… и погасла. Кто-то закричал. Потом — стуки. Сначала глухо, потом резче. Будто кто-то бился в дверь. — Не открывайте… — прохрипела воспитательница. — Не открывайте… Дверь распахнулась. Сначала появилась тень. Потом вторая. Тяжёлые сапоги. Мутное серое свечение от факела. И… тишина. Мёртвая. Холодная. — Найдите их. Всех. — голос был глухой, чужой, как будто из-под воды. Я забился в самый дальний угол, за ржавыми трубами. Не дышал. Не двигался. Перед глазами — мама. Её улыбающееся лицо. Её шёпот: «Я люблю тебя, Хани…» Воспитательница, которая только что говорила “всё хорошо”, теперь кричала, плакала, умоляла… Потом — резкий крик. И тишина. Один за другим… дети исчезали в этой тьме. ⸻ Ли Минхо Ночь пахла железом, гарью и ожиданием. Я стоял у раскрытого балкона и наблюдал, как над горизонтом коптятся облака. Ветер нес с собой дым чужого города — Саларион горел. Наконец-то. — Красиво, — сказал Чон Чонгук, подходя ко мне и заложив руки за спину. — Какой-то особенный свет у города, когда он гибнет, да? Почти… поэтично. Я не ответил. Он и не ждал. — Они думали, что мы будем ждать, — продолжил он с ухмылкой. — Что будем торговаться, склоняться, вымаливать. Омеги, одетые в золото и духи, забыли вкус крови. Пришло время напомнить. — Всё идёт по плану, — отозвался я сухо. — Северные ворота прорваны. Центральная площадь под контролем. Разведка доложила: семья Ким бежала. Почти вся. — Почти? — Чонгук приподнял бровь. — Наследник остался. Тэхён. По рапорту — не сбежал с родителями. Он усмехнулся. — Брошенный сынок… Интересно. Его родители были готовы за него глотки рвать. А теперь бросили — как щенка. Я посмотрел на него. В его голосе не было ни злобы, ни сочувствия.