Солнце встает над мертвыми

Дверь скрипнула под моей рукой, когда я осторожно входил в дом. Рюкзак с провизией мягко шлёпнулся на пол, пока я, сжимая трубу в потных ладонях, осматривал прихожую. Тишина. Только часы на стене мерно тикали, будто ничего не произошло. Но на полу — кровавые следы, ведущие в мою же спальню. Чёрт возьми... — прошептал я, чувствуя, как учащается пульс. Труба в моих руках превратилась в бейсбольную биту — я готов был отбить любую атаку. Дверь в спальню приоткрылась с лёгким скрипом. На кровати — силуэт. Длинные волосы, женственный контур. Девушка? Мёртвая или живая? Я медленно обошёл кровать, не спуская глаз с незнакомки. Пепельные волосы, лицо во сне — или в смерти? Её правая рука была перемотана окровавленной тряпкой. Кровь успела засохнуть на простынях. Грудь едва заметно поднималась — жива. "Укус?" — пронеслось в голове. Я осторожно ткнул трубой в её ногу. Она вздрогнула, как от удара током. Глаза — огромные, испуганные — встретились с моими. — Не бойся, — голос сам собой стал мягче. — Я не сделаю тебе ничего плохого. Но скажи честно — тебя укусили? Она отшатнулась, прижимая раненую руку к груди: — А тебе какое дело? И кто ты вообще? — Во-первых, это мой дом. Во-вторых, — я показал на её повязку, — если хочешь выжить, эту рану нужно обработать. Её губы дрогнули: — А почему я должна тебе доверять? Я вздохнул, опуская трубу: — Если бы я хотел тебя убить, то сделал бы это, пока ты спала. Минута напряжённого молчания. Потом она медленно развязала окровавленную повязку. Под ней зиял глубокий порез — свежий, но не укус. — И чем ты мне поможешь? — в её голосе звучало отчаяние. — Ты же не врач. — Бывший студент-хирург, — поправил я, осматривая рану. — До апокалипсиса, конечно. Есть игла с ниткой, но обезболивающего нет — только бутылка виски. Выбирай: терпеть или пить. Она кивнула, стиснув зубы. На кухне мои руки дрожали, когда я стерилизовал инструменты. В колледже мы практиковались на лягушках, но человеческую плоть мне ещё не доводилось сшивать. "Главное — не занести инфекцию", — повторял я про себя, возвращаясь в спальню. Она лежала, уставившись в потолок, когда я начал обрабатывать рану. Первый стежок — её тело дёрнулось, но она лишь глубже впилась пальцами в простыню. Второй — она закусила губу до крови. К третьему — слёзы текли по её щекам, но не было ни крика, ни жалоб. — Почти готово, — пробормотал я, завязывая последний узел. Когда я накладывал чистую повязку, её пальцы вдруг слабо сжали моё запястье: — Спасибо... Я лишь кивнул, не находя слов. — Тебе нужен отдых, — наконец сказал я. — Крови потеряно не так много, но... — я запнулся, — я не знаю твоей группы крови, да и оборудования для переливания нет. Утром посмотрим, как ты себя чувствуешь. На кухне я разложил припасы — консервы, вода, шоколад. Отнёс ей часть, но она уже спала, сжавшись калачиком. Я осторожно поставил еду рядом и вышел, прикрыв дверь. Перед сном я ещё раз проверил замки. Мир за окном был тих и безжизнен. В соседней комнате спала незнакомка, чьё имя я так и не спросил. "Завтра", — подумал я, падая на кровать. Завтра будут ответы. Завтра — новые вопросы. Но сейчас, в тёмной комнате, под мерный звук чужого дыхания за стеной, я впервые за семь дней не чувствовал себя одиноким. Сон накрыл меня, как волна, унося все страхи — по крайней мере, до утра. Я проспал до полудня, что для апокалипсиса было непозволительной роскошью. Время сверял по отцовским часам - массивным, с потёртым ремешком, последнему подарку перед тем, как мир сошёл с ума. Их размеренный тик-так был единственной привычной вещью в этом хаосе. Первой мыслью было проверить незнакомку. Дверь в её комнату скрипнула предательски громко, открыв пустую кровать с помятыми простынями. На подушке остался едва уловимый след её аромата - что-то среднее между дымом и полевыми цветами. "Сбежала?" - комок подкатил к горлу. "Или... может, её забрали?" На кухне всё лежало на своих местах - банки с тушёнкой, бутылки воды, даже нож, который я оставил на столе. Только её не было. Странное чувство - смесь облегчения и досады - сковало грудь. Радио молчало, как могила. Я выставил частоту, на которой обычно вещал Аноним - наш таинственный радиопроповедник. Только шипение статики в ответ. Прошёл час, а я всё сидел, уставившись в потолок, пока скрип входной двери не вывел меня из оцепенения. Доброе утро, соня! - её голос прозвучал как глоток свежего воздуха. - Ну ты и спишь! Незнакомка стояла на пороге, залитая утренним светом. В руках - пакет с провизией, на лице - лёгкий румянец. Моя футболка болталась на ней, обнажая хрупкие ключицы. Я... думал, ты ушла, - вырвалось у меня, и я тут же пожалел о своей откровенности. Она рассмеялась, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони: Без тебя? Да я бы и дня не протянула. Поставив пакет на стол, она неловко потянулась за кружкой. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и по спине пробежали мурашки. Оба поспешно отдернули руки. Ладно, - она откинула прядь пепельных волос, - вчера мы так и не познакомились нормально. Я Нэлла Эвонс. Сэм Нильсон, - я кивнул, внезапно осознавая, как давно не представлялся никому. - Так что... что произошло вчера? Она глубоко вздохнула, её пальцы начали теребить край повязки. В этот момент я впервые разглядел тень усталости в её зелёных глазах - как будто скрывался кто-то очень уставший и очень одинокий. В день эвакуации нас погнали как скот на западную окраину Уотерсопа, — начала она, голос низкий и хриплый. — Блокпост, колючая проволока в три ряда, вышки с автоматчиками. Обещали защиту, а получился концлагерь." Она сделала паузу, глотнув воды. Я заметил, как дрожат её руки. На пятый день всё изменилось. Капитан Деррил — поднял мятеж, когда узнал о приказе 'ликвидировать' лагерь. Нэлла бессознательно потерла рану. Кайл был его правой рукой. Они с Далласом вывели нас через дренажный тоннель. Её голос дрогнул, когда она описывала хаос побега: взрывы, крики, а потом... те самые ужасные звуки, когда орда накрыла лагерь. Мы прорвались. Три машины. Но потом... Она резко выдохнула. Блейн — тот психопат — решил, что припасы важнее людей. Кайл остановил его. Ценой своей жизни. Слёзы блестели в её глазах, но не скатывались. Я невольно протянул руку, и она сжала её с неожиданной силой. Он успел сунуть мне это, — Нэлла раскрыла ладонь, показывая помятый медальон. — Сказал: 'Найди Далласа. Скажи — мы сделали всё по-честному'. Я молча кивнул, чувствуя, как её пальцы дрожат в моей руке. — Мы найдём их, — твёрдо сказал я. — Вместе. Нэлла замолчала, её пальцы всё ещё сжимали медальон Кайла. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием керосиновой лампы. Я не знал, что сказать — какие слова могут утешить после такого? — Знаешь, — наконец произнёс я, осторожно меняя тему, — я вот только сейчас понял, что даже не знаю, сколько тебе лет. Она удивлённо подняла брови, затем слабо улыбнулась: — Двадцать один. И да, до всего этого я училась на юриста. Бесполезно сейчас, конечно, но… — она пожала плечами. — Ничего не бывает бесполезно, — возразил я. — Может, когда-нибудь законы снова будут иметь значение. — Странно, — сказала она, — мы учились в одном колледже, но никогда не пересекались. — Разные корпуса? — Разные миры, скорее. Юрфак и меда — это как… — она задумалась. — Как Барселона и Реал, — подсказал я. — Ты тоже следишь за футболом? — её глаза загорелись. — Болел за Реал. — О нет, — она закатила глаза, но улыбка не сошла с её губ. — Ладно, в конце света можно простить даже это. Мы смеялись, спорили о матчах, вспоминали глупые студенческие истории — будто на мгновение забыли, что за стенами этого дома мир перестал существовать. Но ночь наступала, и разговор постепенно затих. Радио по-прежнему молчало, но теперь это не казалось таким страшным. — Завтра, — сказала Нэлла, задувая лампу, — мы найдём их. Далласа, Дэррила… остальных. — Завтра, — согласился я. В темноте её рука на мгновение коснулась моей — лёгкое, почти случайное прикосновение. Но в этом мире, где каждый день мог стать последним, даже такая малость значила больше, чем любые слова.