Глава 12. Корбен, детка
28 августа 2025 г., 21:56
Минхо медленно спускался по лестнице, потирая ладонью лицо и пытаясь прогнать остатки дремоты. В доме царила непривычная тишина, нарушаемая лишь монотонным стуком дождя по крыше. Однако стоило ему преодолеть последнюю ступеньку, как он начал улавливать странные звуки, доносящиеся из гостиной. Сначала это было едва слышное пыхтение, затем к нему присоединился низкий, сдавленный стон.
Ли сделал несколько бесшумных шагов, прислушиваясь, и звуки стали отчетливее, теперь к ним добавилось легкое шуршание ткани. Минхо заглянул в дверной проем, и его глазам открылась картина, на мгновение полностью вытеснившая все возможные логические объяснения.
Посреди комнаты, на расстеленном перед диваном тонком коврике, стоял Хенджин. Он упирался ладонями в пол, а его ягодицы, обтянутые черными лосинами, были высоко подняты.
— Мммф… держись… — прошипел сквозь зубы Хван, явно борясь с собственным телом и силой тяжести, судя по тому, как мышцы ног напряглись до каменной твердости.
Минхо, оправившись от первоначального шока, прислонился к косяку двери, скрестив руки на груди. Его губы сами собой растянулись в широкой ухмылке, а в глазах загорелся смешанный огонек из искреннего любопытства и нескрываемого развлечения. Он позволил себе несколько мгновений просто понаблюдать за этим неожиданным представлением, прежде чем нарушить концентрацию своего гостя.
— Утро доброе, — хрипло произнес мужчина, прозвучав в тишине комнаты неожиданно громко. — Это новый ритуал для призыва солнца?
Хван вздрогнул от неожиданности, его идеальный баланс мгновенно разрушился, и он с неловким шлепком рухнул на коврик, перекатившись на бок. Лицо, залитое румянцем и покрытое каплями пота, выражало крайнее смущение, смешанное с досадой.
— Боже! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Ты… я думал, ты уже ушел!
Блондин сел, скрестив ноги по-турецки, и потянулся за майкой, стараясь хоть как-то прикрыть свой полуобнаженный торс, внезапно показавшийся ему слишком уязвимым под пристальным взглядом Минхо.
— Я… я вообще-то постоянно занимаюсь, — начал он зачем-то объяснять. — Просто обычно у себя в комнате, а сегодня… сегодня мне показалось, будто ты уже ушел по своим делам.
Минхо не двигался с места, приподняв бровь. Он бросил выразительный взгляд на запотевшее окно, за которым сплошная серая стена ливня продолжала обрушивать на землю потоки воды.
— Куда я пойду, — Ли иронично развел руками, — там третий день льет как из ведра. Даже курицы во дворе уже строят ковчег и собираются парами. Единственный маршрут в такую погоду включает разве что путь от дивана до холодильника и обратно.
Хенджин покраснел еще сильнее, опустив глаза и с интересом разглядывая узоры на своем коврике, словно впервые видел их.
— Ну… я не особо следил, — пробормотал он. — Просто подумал, что раз тихо…
— Тишина обманчива, — парировал Минхо, наконец оттолкнувшись от косяка и делая несколько шагов вглубь комнаты. — Особенно когда кто-то решил устроить цирк с переворотами в гостиной.
Его взгляд скользнул по всему телу Хенджина, все еще сидящего на полу, оценивающе и заинтересованно, и блондин почувствовал, как по спине пробежала новая волна мурашек, на этот раз не от усилия, а от пристального, неспешного изучения.
Минхо, все еще сохраняя на лице ухмылку, медленно прошел дальше, обходя по широкой дуге разбросанные по полу спортивные принадлежности своего гостя. Его движения были неторопливыми, почти ленивыми, как у большого хищника, изучающего новую для себя территорию. Он опустился на диван, закинув ногу на другую, и откинулся на спину, будто занял лучшее место для представления.
Хенджин нервно кашлянул в кулак, пытаясь вернуть себе хоть каплю потерянного достоинства и концентрации, и потянулся за бутылкой с водой, стоявшей рядом на полу. Сделав несколько глотков прохладной жидкости, он поставил ее обратно и с решительным видом вернулся на коврик.
— Ладно, — пробормотал он больше для себя, чем для своего зрителя, — где мы там остановились…
Он снова принял свою первоначальную позу, стараясь не обращать никакого внимания на присутствие другого человека в комнате. Его мышцы, уже разогретые предыдущей попыткой, легче поддавались растяжению, а дыхание, хоть и все еще немного сбитое, начало выравниваться, находя свой привычный ритм.
Минхо, тем временем, не сводил с него глаз. Его первоначальная ирония постепенно растворялась, уступая место чему-то более глубокому. Взгляд скользил по линии напряженной спины Хенджина, отмечая игру мускулов, задерживался на узкой талии, плавно переходящей в округлые, идеальной формы ягодицы, так ярко выделявшиеся в обтягивающих лосинах. Он наблюдал, как те напрягаются и расслабляются в такт движениям, и его собственное дыхание чуть замедлилось, став глубже. Он не пытался это скрывать или как-то комментировать, просто сидел и смотрел, погруженный в молчаливое созерцание, будто перед ним разворачивалось самое захватывающее зрелище в мире.
Хенджин, закончив с одной асаной, плавно перетек в другую, опускаясь в низкую планку. Его тело вытянулось в идеально прямую напряженную струну от пяток до макушки. В этом положении его фигура казалась одновременно и хрупкой, и невероятно сильной.
Именно в этот момент в комнате появился Муни, влетев в дверь с характерным цокотом когтей по деревянному полу. Его любопытный нос задрожал, а блестящие глаза мгновенно сфокусировались на знакомой фигуре, замершей в необычной позе. Издав короткий, вопросительный писк, он помчался к коврику и принялся тыкаться своим влажным, холодным носом в бок Хенджина, выказывая явное желание поучаствовать в происходящем или, по крайней мере, обратить на себя внимание.
— Муни, не сейчас, — пробормотал Хенджин, стараясь сохранить равновесие и не рассмеяться от щекотки, но хорек, почувствовав слабину, удвоил усилия. Он начал обнюхивать его руки, тыкаться в подмышку, пытаться залезть под грудь, издавая при этом довольное сопение.
Не добившись желаемой реакции в виде немедленной игры или хотя бы ласки, Муни на секунду задумался, склонив голову набок, а затем принял другое решение. Он аккуратно, с видом полного собственника, улегся прямо на коврик, в сантиметре от лица Хенджина, растянувшись во всю свою длину и демонстративно перебирая передними лапками, приглашая к игре прямо здесь и сейчас.
Хван, чувствуя, как его концентрация тает на глазах под натиском этого двойного внимания — пристального, молчаливого взгляда Минхо и навязчивой ласки хорька, — не выдержал и фыркнул, опускаясь на коврик и позволяя мышцам расслабиться. Он перевернулся на спину, и Муни тут же воспользовался моментом, запрыгнув ему на грудь и принялся облизывать его подбородок, громко и довольно урча.
— Сдаюсь, — рассмеялся Хенджин, поднимая руки в знак капитуляции и почесывая хорька за ухом. — Ты победил. Утро принадлежит тебе.
Муни, устроившись на нем победителем, продолжал свои нежные атаки, тычась мокрым носом в шею и щеки, сопровождая каждое движение громким, блаженным урчанием. Парень погрузил пальцы в густой белый мех на загривке хорька, вызывая новый взрыв довольного мурлыканья.
С дивана донесся низкий, грудной смех, заставивший Хенджина повернуть голову. Минхо наблюдал за всей сценой, его поза на диване оставалась расслабленной, но в глазах теперь плескалась открытая, ничем не прикрытая усмешка.
— Кажется, у тебя появился персональный тренер, — прокомментировал Ли, его взгляд скользнул с лица Хенджина на довольного хорька и обратно. — И судя по всему, он очень строгий и требует полной отдачи. Никаких поблажек для опоздавших и ленивых.
Хенджин фыркнул, осторожно приподнимаясь на локтях, что заставило Муни сползти к нему на живот с недовольным ворчанием, но не прекращать своих мурлыкающих атак.
— О, он не просто тренер, он надсмотрщик, — парировал блондин, почесывая зверька под подбородком. — Если я пропускаю хотя бы день, он ходит за мной по пятам и смотрит на меня взглядом, полным немого укора.
Он медленно сел, подтянув колени к груди, и Муни, словно пушистый шар, перекатился к нему на колени, свернулся калачиком и принялся вылизывать свои передние лапки, довольный исходом событий.
— Черт, — тихо выдохнул блондин, устало и немного потерянно. — Я уже не знаю, куда себя деть. Спать надоело до тошноты, встаешь разбитый, будто и не ложился. Книгу эту, с Хранителем, дочитал еще вчера вечером и теперь перечитываю самые интересные моменты. Связь не ловит уже который день, мир словно забыл, что мы тут вообще существуем.
Он провел рукой по лицу, смахивая остатки пота.
— Просто делать нечего. Сидишь и ждешь, когда эта водяная стена за окном наконец закончится, и можно будет снова увидеть солнце. Или хотя бы просто выйти во двор, не рискуя утонуть по дороге.
Минхо слушал его, не перебивая, однако взгляд, словно против воли, уплыл от лица говорящего вниз, скользнув по линии ног, обтянутых темной тканью, задержавшись на округлостях, так ярко выделявшихся даже в этой сидячей позе. Он быстро отвел глаза, снова уставившись в окно, и слегка сглотнул, чувствуя, как в груди разливается предательский жар.
— Погода и правда достала уже всех, — наконец произнес он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно и нейтрально. — Даже куры отказываются выходить из курятника, а они обычно на все плевать хотели.
Он помолчал, словно обдумывая что-то, перебирая варианты в голове.
— Телевизор посмотреть не хочешь? — предложил мужчина. — Я, конечно, не кинотеатр, каналов тут у меня всего пара, и те в основном показывают или новости с плохим сигналом, или старые мыльные оперы, от которых мозг вянет. Может, хоть что-то найдется.
Хенджин горько усмехнулся, качая головой.
— Я уже все эти мыльные оперы знаю наизусть, вместе с заставками и рекламой средств для мытья посуды между ними. Вчера пытался смотреть, в итоге просто сидел и слушал, как дождь стучит по крыше, потому что это было куда интереснее сюжета.
Он осторожно поднял хорька, поставил его на пол и поднялся на ноги, чувствуя, как мышцы приятно ноют после недавней тренировки.
— Слушай, а что вы тут вообще делаете, когда такая погода затягивается? — он сладко потянулся, растягиваясь. — Вот серьезно. Неужели просто сидите по домам и смотрите в потолок, пока не кончатся запасы еды и терпения?
— Лично я обычно навожу порядок, — мужчина пожал плечами, подняв взгляд. — В такие дни самое время разбирать залежи хлама, которые копились годами. Чердак или подвал, всегда находится куча вещей, которые давно пора было выбросить, отдать или, наконец, посмотреть, что же там внутри.
Хенджин поежился, представив себе внутренности темного подвала.
— Пошли на чердак? — он старательно одергивал футболку, пытаясь закрыть оголенный живот.
Минхо оценивающе посмотрел на него, цепляясь взглядом за полоску кожи, которая все равно оголялась, несмотря на усилия.
— Хочешь тоже покопаться в моих старых вещах и воспоминаниях? Нарыть фотоальбом со мной малышом? — Ли провел рукой по волосам, с усмешкой глядя на модель. — Ладно, пошли.
Мужчина поднялся с дивана и протянул руку Хенджину, потянув его за собой.
— Только переоденься, а то будет сложно находиться там в такой одежде… мне, — Минхо подмигнул ему и улыбнулся еще шире, заметив покрасневшие щеки Хенджина.
Хван кивнул слишком быстро и резко, практически выпорхнув из гостиной, чувствуя, как этот оценивающий взгляд следует за ним до самого поворота.
В своей комнате он прислонился спиной к прохладной поверхности двери, закрыв глаза и пытаясь унять бешеный стук сердца. Спустя пару минут Хенджин оттолкнулся от поверхности и подошел к комоду, где аккуратной стопкой лежали вещи.
Пальцы скользнули по мягкой, хорошо знакомой ткани просторных спортивных штанов, которые он надевал для отдыха. Они были мягкими от многочисленных стирок и идеально садились на бедра, не обтягивая и не подчеркивая ничего лишнего. Затем он выбрал простую длинную футболку и быстро переоделся, чувствуя, как комфортная ткань приятно холодит разгоряченную кожу.
Минхо ждал его в конце коридора, прислонившись к стене возле узкой, почти незаметной двери, ведущей на чердак. В руках он держал фонарь, который уже успел зажечь, и желтоватый свет отбрасывал причудливые тени, делая черты лица более резкими.
— Готов к путешествию в прошлое? — спросил он с легкой усмешкой.
— Пойдем, — ответил Хенджин, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. Почему-то на ум приходили хорроры, в которых на чердаках было заключено зло.
Ли кивнул и повернулся к двери. Ручка скрипнула, словно не желая открываться, но он нажал на нее с силой, и та поддалась, открывая взгляду деревянную лестницу, уходящую вверх, в полную темноту. Пахло старым деревом, пылью и чем-то еще, сладковатым и затхлым.
— Осторожно на ступенях, — предупредил Минхо, начиная подниматься первым. — Некоторые доски могут быть подгнившими. Лучше держись за перила.
Хенджин последовал за ним, напряженно вглядываясь в темноту. Они поднялись наверх, и мужчина отступил в сторону, позволяя ему выйти на небольшое свободное пространство. Он поднял фонарь выше, и свет рассеял мрак, постепенно открывая взгляду содержимое чердака.
Воздух здесь был спертым и наполненным миллионами частичек пыли. Пространство под самой крышей было загромождено до отказа: повсюду стояли картонные коробки разных размеров, многие из них просели под тяжестью содержимого, а некоторые и вовсе разорвались, выпуская наружу свои сокровища. Рядом с ними темнели старые сундуки с коваными уголками, их крышки были прикрыты, но не заперты.
Хенджин замер на месте, его глаза широко распахнулись, пытаясь охватить все это богатство забытых вещей. Он чувствовал, как дыхание перехватывает от восторга и благоговейного трепета. Это было похоже на вход в сокровищницу или в машину времени.
Минхо улыбнулся на эту реакцию, будто тот попал в Нарнию, а не на старый чердак. Проведя пальцем по сундуку, Ли тотчас стряхнул пыль и прошел вглубь.
— Как же давно я тут не был. Признаться, даже не помню, что здесь находится.
Половицы скрипели под шагами, создавая иллюзию, что нужно опасаться скримера, который вот-вот выпрыгнет. Минхо увидел валяющегося клоуна и незаметно взял его в руки, пока Хенджин озирался, и нажал на него, резко выбрасывая руку вперед. По чердаку разнесся скрипучий смех клоуна, который запустил реакцию модели, как по щелчку пальцев.
Его тело среагировало еще до того, как сознание успело обработать и опознать источник угрозы. Короткий, высокий визг, больше похожий на испуганный писк животного, вырвался из его горла абсолютно непроизвольно. Он отпрыгнул назад, зацепившись за край какой-то коробки, и равновесие безнадежно покинуло его.
Хван полетел назад, беспомощно взмахнув руками, но все равно упал на пыльный пол, болезненно ойкнув при встрече с ним. Он сидел, широко раскрыв глаза, в которых все еще была паника, и пытался отчаянно отдышаться. И лишь потом, через секунду, показавшуюся ему вечностью, до сознания начало доходить что произошло.
Минхо стоял всего в паре шагов от него, прислонившись к коробкам, и его плечи слегка вздрагивали от беззвучного смеха. В одной руке он все еще сжимал клоуна с идиотской ухмылкой, а другой прикрывал собственный рот, явно пытаясь скрыть приступ веселья, который, судя по всему, готов был вот-вот вырваться наружу.
— Вот черт, — наконец выдавил из себя Ли, срываясь на смех, который он уже не мог сдерживать. — Вот это реакция! Я думал, ты просто вздрогнешь, а не устроишь тут представление с падениями и трюками.
Он оттолкнулся от коробок и сделал шаг вперед, протягивая свободную руку, чтобы помочь Хенджину подняться. Его пальцы были теплыми и сильными, когда они сомкнулись вокруг запястья блондина.
— Прости, я не хотел так сильно пугать, — он все еще смеялся, и его смех, низкий и грудной, теперь звучал открыто, заполняя все пространство чердака и каким-то странным образом растворяя в себе остатки страха Хенджина. — Просто ты так сосредоточенно все рассматривал, такой серьезный… Я не удержался.
Хенджин, все еще чувствуя, как дрожь постепенно покидает его тело, позволил поднять себя на ноги. Он отряхнул ладонями штаны, поднимая новые клубы пыли, и смерил Минхо взглядом, в котором теперь читалась уже не паника, а скорее возмущение, под которым пряталась досада за собственную несдержанность.
— Классика, — пробормотал он, смахивая пыль с футболки. — А следующий шаг в этой классике это вызвать у меня инфаркт в двадцать пять? Поздравляю, ты почти достиг цели. Я уже видел всю свою жизнь перед глазами, включая провальное выступление на утреннике в детском саду.
— О, теперь мне интересно, — глаза Минхо заблестели, и он сделал шаг ближе, все еще не выпуская его руку из своей. — Это же куда любопытнее, чем старые коробки. Расскажешь про это выступление? Что-то мне подсказывает, что там была очень драматичная история.
Он стоял совсем близко, и в полумраке чердака его улыбка казалась особенно ослепительной. Хенджин фыркнул и демонстративно отвернулся, внезапно садясь обратно на пол после короткой мысли, что он все равно уже испачкался.
— Никаких тебе историй за твои выходки, — блондин недовольно надул губы.
Минхо опустился на корточки и склонил голову, смотря на эту обиженную модель.
— Но я хочу узнать эту историю, расскажи.
— Нет.
Минхо лишь шире улыбнулся, а после резко наклонился вперед, чмокнув эти надутые губы.
— А если так, все равно не простишь? — он протянул руку и огладил подушечками пальцев линию челюсти модели.
"Он всегда был таким милым, что хотелось сжать и усадить на колени".
Внутри разливалось такое тепло к этому парню, что, казалось, скоро Ли не сможет все это уместить в себе.
Глаза Хенджина широко распахнулись, губы, все еще сохранявшие тепло неожиданного прикосновения, разомкнулись в безмолвном вопросе, но голос отказался повиноваться, застряв где-то глубоко в горле вместе с перехваченным дыханием.
Прошло уже несколько долгих дней с того момента на сеновале, когда их тела говорили на языке, не требующем слов. Но с тех пор между ними выросла невидимая стена из невысказанных фраз и нерешительных взглядов. Каждый из них существовал в своем пространстве, разделенные общим молчанием и редкими задушевными разговорами. Этот внезапный, пусть и короткий поцелуй обрушился на Хенджина подобно грому среди ясного неба, выбивая почву из-под ног.
— Ладно, — блондин неловко кашлянул, нарушая тяжелое молчание, и отвел взгляд в сторону. — Ты выиграл. Только не смотри на меня так, пока я буду рассказывать.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями и нервно поправляя футболку.
— У нас должен был быть утренник, родительское собрание и все такое. Меня поставили в хор. Я должен был стоять в первом ряду, прямо по центру, в костюме зайчика. С ушами, — Хван жестом показал на свою голову, и на губах мелькнула кривая, смущенная улыбка. — Белый костюм, розовый нос... полный комплект.
Он замолчал, снова кашлянув, и на этот раз звук получился более естественным.
— Мы репетировали долго. Очень долго. Целый месяц. Две песни: одну про весну, другую про маму. Я знал их наизусть, даже во сне бормотал слова. И вот представь полный зал, все родители, фотоаппараты, воспитатели улыбаются... Музыка заиграла, мы все открыли рты...
Хенджин закатил глаза к потолку, словно ища там спасения, и провел рукой по лицу.
— И я начал петь. Только это была не та песня. Я перепутал. С самого начала. Вместо весенней я как начал петь про маму… Во весь голос.
Он издал странный звук, нечто среднее между смешком и стоном, и снова уставился в пол, его уши стали малиновыми.
— А потом... потом ко мне подключился весь хор. Они же дети, они услышали знакомые слова и подхватили. Воспитатели замахали руками, дирижер чуть в обморок не упал... а мы как запели! Громче, чем на репетициях! Зал просто лежал. Родители плакали от смеха. А я стоял в своем дурацком костюме зайчика, с ушами торчком, и орал про любовь к маме, пока меня не стащили за кулисы.
Он закончил свой рассказ и рискнул поднять глаза на Минхо, ожидая увидеть насмешку или, в лучшем случае, снисходительную улыбку.
— Зайчик так любит свою маму, что сообщил об этом всем. Умелый руководитель людьми с самого детства, — Минхо не замечал, что вместо ехидной усмешки губы растянулись в очевидно нежной улыбке. — Но знаешь, я бы посмотрел на тебя с заячьими ушками на голове. Только без розового носа и, возможно, без того костюма.
Поддавшись вперед, Ли приблизился к его уху и прошептал, обжигая своим дыханием кожу.
— Ты так мило краснеешь, что это выглядит так, будто я волк, загнавший добычу в западню.
Облизав губы, Минхо отстранился и встал, глядя на реакцию Хенджина на свои действия. Хван попеременно краснел и бледнел, что было слабо заметно в полумраке чердака. Кожа покрылась мурашками от этих провокационных слов мужчины, и он почувствовал непрошенную волну тепла в паху. Почти на автомате, повинуясь внезапному импульсу, блондин потянулся вперед. Он уже почти коснулся руки, когда Ли вдруг развернулся, разрывая зарождающийся контакт.
— Ладно, хватит болтать, — его голос прозвучал на удивление ровно и деловито, без тени той интимности, что висела в воздухе секунду назад. — Пора уже и делом заняться, а то так до вечера просто просидим здесь, вспоминая детство.
Хенджин замер с протянутой рукой, чувствуя, как холодок замешательства и досады стремительно сменяет разливавшееся по телу тепло. Минхо наклонился к ближайшей картонной коробке, стоявшей у подножия горы из старого хлама. Она была средних размеров, из плотного, когда-то прочного картона, но теперь ее углы были основательно помяты, а сама она просела под тяжестью содержимого и лет. Он взял ее в руки, поднял с пола, сдувая с крышки облако серой пыли, от которого ему пришлось на мгновение зажмуриться и отвернуться.
— Интересно, что тут у нас припрятано, — пробормотал мужчина и поставил коробку между ними.
Картон с неприятным скрипящим звуком поддался, открывая взгляду пожелтевшие, хрупкие от времени газеты. Минхо аккуратно развернул первый сверток, касаясь чего-то холодного и твердого. На свет появился край тарелки, покрытой сложным синим узором.
— О, — произнес он с неподдельным интересом. — Смотри-ка.
Ли полностью освободил тарелку от бумажной обертки и поднял ее на уровень глаз, осторожно поворачивая в руках. Она была старой, очень старой: белая глазурь местами потрескалась и потемнела от времени, а традиционный рисунок — какой-то цветочный орнамент, переплетающийся с изображениями птиц — сохранил лишь бледные следы некогда яркого пигмента.
— Это же бабушкина посуда, — прошептал Минхо. — Она ее очень любила. Доставала только по самым большим праздникам... в основном на Чхусок, говорила, что она приносит в дом благополучие.
Он протянул тарелку Хенджину, чтобы тот мог рассмотреть ее лучше. Парень медленно, почти боязливо, принял посуду в руки, чувствуя под пальцами холодную поверхность и шероховатость мелких трещинок. Он повертел ее, рассматривая причудливый узор, в котором угадывались следы мастерства и большой любви.
— Она такая изящная, — тихо сказал он, подстраиваясь под настроение момента.
Минхо кивнул, уже разворачивая следующий сверток. Оттуда появилась глубокая пиала того же набора, а затем еще одна, поменьше. Он расставлял их на полу перед собой, создавая сервиз на пыльном полу чердака.
— Я и не знал, что они тут, — пробормотал мужчина. — Думал, все разбилось или потерялось.
Он поднял на Хенджина глаза, и в них светилась смесь грусти и светлой ностальгии.
— Знаешь, бабушка всегда говорила, что самая вкусная еда получается именно в этой посуде. Что у нее есть своя душа, своя память о всех праздниках и застольях, что она в себя впитала. И что эта память делает вкус еды особенным.
Он провел пальцем по краю тарелки, стоящей перед ним, и его лицо озарила мягкая, задумчивая улыбка.
— Может, она была права. Может, в этом что-то есть.
Хенджин поднял глаза, задумчиво глядя на этого сурового и в то же время такого сентиментального мужчину, ценящего семью.
— Возможно... — его голос прозвучал тихо, почти шепотом, но в тишине чердака слова прозвучали удивительно четко, — возможно, еда становилась особенной совсем не из-за посуды.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями, опустив взгляд на тарелки.
— Может, все дело было в том, что твоя бабушка готовила именно для вас, — продолжил парень. — Вкладывала в каждое блюдо свою заботу, мысли о вас, желание сделать что-то хорошее, порадовать, увидеть ваши улыбки за столом. И эта любовь, вот что делало еду по-настоящему волшебной. Она впитывалась в нее гораздо лучше, чем любые воспоминания о прошлых праздниках.
Он осторожно поставил тарелку обратно на пол, рядом с другими, и на его лице появилась мягкая, немного грустная улыбка.
— У моей мамы... никогда не было такого красивого сервиза. Она готовила в самой обычной посуде, часто разной, купленной в разных местах в разное время. Иногда кастрюля могла быть из одного набора, а сковорода из совершенно другого, и все это выглядело как полная бессистемность. — Он тихо рассмеялся, и в его смехе слышалась нежность. — Но я никогда в жизни не ел ничего вкуснее, чем ее простые блюда. Самые обычные супы, самые простые гарниры... все это имело какой-то совершенно особенный, ни с чем не сравнимый вкус.
Он замолчал, его взгляд стал отрешенным, устремленным куда-то вглубь себя, в те дни, когда кухня их дома наполнялась знакомыми ароматами, а он, еще маленький, сидел на табурете и смотрел, как мама ловко управляется у плиты.
— Она всегда очень старалась, — продолжил Хенджин. — У нее не всегда получалось, иногда что-то пригорало, иногда пересаливалось... но она всегда вкладывала в готовку всю себя. Потому что для нее это было способом показать свою любовь и заботу. Ее главной целью было накормить меня досыта, чтобы я рос здоровым и сильным, чтобы у меня было все хорошо. И это чувствовалось в каждой ложке, в каждом кусочке. Это было... это было вкусно именно потому, что это было с любовью.
Он закончил свой рассказ и снова посмотрел на Минхо, и в его глазах теперь не было ни смущения, ни досады — лишь тихая, светлая грусть по тому безвозвратно ушедшему времени и та самая, знакомая каждому человеку, тоска по материнской заботе, которая с годами не слабеет, а лишь становится глубже и острее.
Минхо кивнул, мягко улыбнувшись, и отодвинул коробку с посудой в сторону, освобождая пространство, и потянулся к следующей, большей по размеру. Картон прогибался под весом содержимого, а углы были замяты и истерты от долгих лет хранения.
— Давай наведем здесь порядок по-настоящему, — Ли аккуратно поддел картон. — Раз уж мы здесь, стоит сделать все тщательно. Сортировать все по трем стопкам: то, что точно оставляем, то, что еще под вопросом, и то, что уже свое отслужило.
Внутри лежали старые книги в потрепанных переплетах, их страницы пахли сладковатым ароматом старой бумаги и легкой затхлости. Хенджин наблюдал за ним несколько секунд, затем, словно зарядившись его решимостью, тоже потянулся к другой коробке, стоявшей рядом. Его движения поначалу были осторожными, почти робкими, будто он боялся потревожить что-то важное, но постепенно тоже вошел в ритм.
Они работали молча, погруженные в свой процесс, и тишину на чердаке нарушали лишь шорох бумаги, скрип картона и их ровное дыхание. Свет фонаря, все так же стоявшего на своем месте, выхватывал из полумрака их руки, перебирающие содержимое коробок, и лица, сосредоточенные и серьезные.
Минхо взял первую книгу из своей стопки, аккуратно сдул с обложки слой серой пыли и открыл ее.
— О, — тихо выдохнул он, и его пальцы замерли на странице. — Это же дедушкина книга. Я и не знал, что она сохранилась.
Он перелистнул первые, на которых ровным почерком были записаны стихи и короткие рассказы, и на его лице появилось выражение глубокой, светлой грусти. Он подержал книгу в руках еще мгновение, ощущая ее вес и значение, а затем осторожно, с особым почтением, положил ее в стопку, располагающуюся справа от него, означавшую, что это обязательно останется.
Следующая книга была старой технической инструкцией по ремонту автомобилей, вся в жирных пятнах и с вырванными страницами. Он бегло пролистал ее и без тени сомнения отправил в левую стопку, предназначенную для мусора. Она не пригодится даже Чану.
Хенджин, тем временем, обнаружил старые журналы мод, некоторые страницы слиплись от времени, но яркие иллюстрации все еще поражали своей стильностью. Он перелистывал их, временами издавая восхищенные возгласы или тихо смеясь над особенно экстравагантными моделями.
— Смотри, — он протянул один из журналов Минхо, показывая на фотографию женщины в широкополой шляпе, — твоя бабушка, случайно, не такую носила?
Минхо взглянул и фыркнул, качая головой.
— Нет, ее стиль был куда скромнее. Это, должно быть, тетушкины увлечения. Она в Сеул уехала и, видимо, пыталась идти в ногу с модой, — он взял журнал, полистал его и положил в среднюю стопку. — Может, кому-то из местных рукодельниц будет интересно, для вдохновения.
Так они продолжали работать, коробка за коробкой, погружаясь все глубже в пласты семейной истории Ли. Стопки вокруг них росли, приобретая свои очертания. Справа от Минхо формировалась аккуратная башня из вещей: несколько книг, пачка писем в конвертах, перевязанных бечевкой, старый фотоаппарат, который он поклялся починить, и несколько других безделушек, каждая со своей историей.
— А это что? — Хенджин достал из очередной коробки странный деревянный предмет, похожий на ручку с прикрепленным к нему металлическим шариком.
Минхо взглянул и улыбнулся.
— А, это дедушкин самодельный массажер для спины. Говорил, что лучше всяких аптечных помогает, когда поясницу прихватит, — он взял его в руки и повертел. — Дерево, видишь, уже рассыхается... а шарик шатается сильно. Думаю, свое он отработал.
Ли уже было потянулся отнести его к мусору, но рука замедлила движение. Он посмотрел на нехитрую вещицу, потом на Хенджина, и на лице мелькнуло сомнение.
— Хотя... Может, мне его починить? Новую ручку сделать, шарик прикрутить покрепче... — он подбросил массажер в воздухе и поймал его. — Проверим, правду ли дед говорил о эффективности.
Он с усмешкой посмотрел на Хенджина и положил массажер обратно. Блондин с интересом копался в вещах, пока не наткнулся на старый фотоальбом. Минхо заметил боковым зрением альбом и чуть не свалив коробку, кинулся вперед.
— Не открывай!
Хенджин тут же машинально спрятал фотоальбом за спину.
— Что же там такое, что ты, Минхо, сразу так всполошился? — губы растянулись в улыбке, а в глазах появилась задорная искра.
Ли подошел ближе, протягивая руку вперед, чтобы ему отдали спрятанное.
— Не знаю насколько там все плохо, поэтому не стоит смотреть.
— О, неужели господин Ли чего-то так стесняется? Мне стало еще интереснее.
— Просто отдай, — голос был серьезным, но уши стали подозрительно красными, контрастируя со спокойным внешним видом.
Хенджин приподнял брови, выражая на своем лице преувеличенное, почти театральное недоумение, смешанное с лукавством. Он на всякий случай отодвинулся от мужчины на почтительное расстояние, словно это была не книга с воспоминаниями, а самый ценный приз, который нужно защищать любой ценой.
— Погоди-ка, — его голос прозвучал с нарочитой обидой, в которой явственно слышались игривые нотки, — это как вообще понимать? Я тут перед тобой всю свою душу распахнул, историю про зайчика и утренник рассказал... а ты мне даже старый альбом посмотреть не даешь? Это как-то нечестно, знаешь ли. Односторонняя игра какая-то получается.
Он говорил это, продолжая отодвигаться по пыльному полу чердака, создавая между ними все большее расстояние. Пока он изрекал свою обвинительную речь, его руки сами нашли металлическую застежку на альбоме, отщелкнули ее, и он, почти не глядя, открыл страницу наугад.
И замер.
Его глаза, еще секунду назад лукаво щурившиеся, вдруг распахнулись до предела, а из приоткрытых губ вырвался короткий, совершенно непроизвольный звук, нечто среднее между сдавленным смешком и умиленным вздохом.
Взгляд прилип к фотографии, занимавшей почти всю правую страницу альбома. На пожелтевшем от времени снимке был запечатлен маленький мальчик, лет четырех-пяти, с невероятно серьезным, даже суровым выражением на круглом, пухлом личике. Но весь его вид совершенно противоречил этой серьезности. На нем был надет комбинезон ярко-оранжевого цвета, к которому на спине была пришита мохнатая полосатая ткань, изображающая хвост. На голове красовался ободок с двумя маленькими, остроконечными ушками, а на ногах огромные, непропорционально большие для его роста сапоги, явно сшитые из какого-то искусственного меха.
Мальчик стоял, подбоченясь, и поза пыталась выражать уверенность и браваду, но получалось крайне неубедительно, вызывая вместо уважения непреодолимое желание улыбнуться и потрепать по голове.
— Кот... — прошептал Хенджин, его голос дрожал от сдерживаемого смеха и внезапно нахлынувшей нежности. — Кот в сапогах... Да ты просто... Ты просто...
Он не смог подобрать слов, и вместо этого издал еще один умиленный звук, поднося альбом ближе к лицу, чтобы рассмотреть фотографию во всех подробностях. Он видел каждую деталь, и самое главное — это серьезное, почти грозное выражение на детском личике, так контрастирующее с нелепо-очаровательным нарядом.
— Боже мой, — он наконец поднял глаза на Минхо, и в них плескалось такое восхищение и веселье, что стало ясно, что остановить его теперь уже невозможно. — Ли Минхо... Да ты... Да ты просто нечто! Ты... Ты должен был выиграть все конкурсы на свете в этом наряде!
Он снова уткнулся в фотографию, его плечи предательски подрагивали, а из груди начали вырываться сдавленные, клокочущие звуки, которые он тщетно пытался подавить.
— И выражение лица... — он снова взглянул на Минхо, сравнивая взрослые, резкие черты с этим круглолицым малышом. — Ты и тогда уже таким серьезным был? Котенок в сапогах, боже…
Он не выдержал и разразился счастливым, громким смехом, который эхом разнесся по всему чердаку, смешиваясь с гулом дождя за окном. Он смеялся так искренне и заразительно, что даже его глаза наполнились слезами, которые он поспешно смахивал тыльной стороной ладони, не выпуская при этом альбом из рук.
— Прости, прости, — он пытался взять себя в руки, но его тело сотрясали новые приступы смеха. — Я не смеюсь... Ну, почти. Это... Это просто самое милое, что я видел в жизни. Честное слово. Ты должен был сохранить этот костюм. Это же историческая ценность!
Минхо провел рукой по лицу, слегка нахмурившись.
— Все, посмотрел, давай его сюда, — он снова подошел ближе.
— Нет! Вдруг там есть такое же милое! — Хенджин снова отодвинулся дальше, перелистнув страницу.
— Ты считаешь, что я милый и хочешь посмотреть еще... Почему? — Ли склонил голову набок. Это не было похоже на простое высмеивание, казалось, что Хенджин и правда хотел увидеть еще больше. Сердце слегка ускорило свой ход, а пальцы покалывало.
Смех Хвана постепенно стих, уступая место более серьезному, задумчивому выражению лица. Он все еще держал альбом, но его пальцы теперь не сжимали его с силой, а скорее бережно касались поверхности обложки, ощущая шершавость старой кожи под подушечками.
— Мне интересно, — произнес он наконец, тихо, но с искренностью, без тени прежней насмешки. — Мне правда интересно посмотреть на твоего дедушку. На маленького тебя. И... да, ты был... очень хорошеньким. Серьезным таким, но хорошеньким. Как маленький гризли, который пытается выглядеть грозным, но у него пока получается быть только милым.
Он рискнул поднять глаза на Минхо, ожидая увидеть раздражение или смущение, но вместо этого встретил взгляд, в котором читалась скорее усталая покорность, смешанная с легкой, едва уловимой нежностью.
Ли тяжело вздохнул, и этот вздох прозвучал как капитуляция после недолгого, но упорного сопротивления. Он медленно опустился на пыльные половицы рядом с Хенджином, усаживаясь по-турецки, так что их плечи почти соприкасались. Луч фонаря освещал теперь их обоих, сливая тени в одну.
— Ладно, — Минхо кивнул. — Раз уж ты такой любознательный... Только смотри не смейся слишком громко, а то балки старые, мало ли что.
Он взял альбом из рук Хенджина и положил его себе на колени, аккуратно перелистнул несколько страниц, минуя ту самую, с котом в сапогах, и остановился на другом развороте.
— Вот, — он указал на другую фотографию. — Это мои бабушка с дедушкой. Снято как раз вскоре после свадьбы.
На снимке была запечатлена молодая пара, стоящая на фоне этого самого дома, только выглядевшего тогда намного новее. Мужчина, высокий и плечистый, с уже знакомыми Хенджину пронзительными глазами и упрямым подбородком, обнимал за талию женщину, хрупкую и улыбающуюся, в простом светлом платье. Они смотрели друг на друга, и даже сквозь потускневшее от времени изображение было видно, как они излучают счастье и любовь.
— Дедушка всегда говорил, что бабушка была его самой большой удачей в жизни, — тихо проговорил Минхо, легонько коснувшись изображения женщины. — Что она научила его не только работать на земле, но и любить ее, чувствовать ее. И... и видеть красоту в простых вещах.
Он перелистнул страницу к фотографии, на которой та же женщина, но уже заметно постаревшая, стояла в саду с корзинкой яблок, а рядом с ней, обняв ее за ноги, стоял маленький мальчик. Но внимание Хенджина привлек другой снимок.
— А это уже мои родители, — он показал на изображение молодой пары, очень похожей на предыдущую, стоявшей у только что посаженного молодого деревца. — Они посадили эту яблоню в день своей свадьбы. Это та самая, на которую ты запрыгивал, когда тебя гонял Сан.
Он продолжал листать страницу за страницей, и с каждым новым снимком история семьи Ли обрастала плотью и кровью, превращаясь из набора старых фотографий в живую, дышащую хронику любви, труда и простых человеческих радостей. Вот молодой дед с отцом Минхо чинят забор, вот бабушка учит маленького Ли собирать виноград, вот они все вместе за большим столом, уставленным блюдами, и все смеются.
— А вот эту бабушка любила больше всего, — Минхо остановился на фотографии, где он, лет шести, с совершенно серьезным видом пытался помочь деду нести два огромных ведра с водой, которые были явно ему не по силам. — Уже тогда воображал себя главным помощником. Деду пришлось идти мелкими шажками, чтобы я успевал, а вода из ведер все равно расплескивалась.
Он тихо рассмеялся, и в этом смехе слышалась теплая грусть. Хенджин слушал, не перебивая, его собственное дыхание замедлилось, и он забыл даже о желании подшутить или как-то прокомментировать. Он просто смотрел на эти лица, на эти моменты, пойманные в объектив, и чувствовал, как что-то щемящее разливается в груди. Хван видел не просто историю, а истоки того самого Минхо, которого знал сейчас: его упрямство, трудолюбие, связь с этой землей и странный, спрятанный глубоко внутри мягкий центр, который он так неохотно показывал кому-либо.
И в этот момент парень понял, что ему подарили нечто гораздо большее, чем просто возможность посмотреть фотографии; ему позволили заглянуть в самое сердце другого человека, и это было одновременно и страшно, и невероятно прекрасно.
— Это чудесный альбом. Почему он здесь, а не в доме? — Хван неуверенно коснулся чужого плеча.
Минхо задумался, поглаживая листы и выпрямляясь. На его лице промелькнула едва уловимая улыбка, которая сменилась обычным выражением лица.
— Может, потому что, когда ты один, то грустно смотреть на все те лица и моменты, которые прошли и не будут рядом, — моргнув пару раз, он склонил голову набок. — Ну или я просто забыл о нем. Так бывает, вон сколько тут всего.
Минхо не понимал, как так легко открывается этой модели, этому урагану, что изменил его привычное времяпровождение. С сомнением, но он все же посмотрел на Хенджина, будто неосознанно ждал его реакцию.
Искренняя грусть, что мелькнула в его глазах, вызвала в нем внезапный прилив нежности и желания как-то сгладить эту уязвимость. Он медленно протянул руки, бережно взяв тяжелый альбом.
— Знаешь, ты можешь забрать его отсюда. И просматривать вместе со мной.
Он сделал паузу, позволяя своим словам достичь сознания Минхо, смотря на него без тени жалости или снисхождения, лишь с пониманием и предложением поддержки.
— Если, конечно, захочешь. Мне правда интересно. Интересно узнавать тебя через этих людей, через твою историю. Видеть, откуда ты взял вот это свое упрямство, — он легонько ткнул пальцем в плечо мужчины, — и свою скрытую мягкость, которую так прячешь ото всех.
Он не отводил взгляда, показывая всю искренность своих слов, готовность разделить с ним не только смешные моменты, но и те, что могли вызывать тоску.
— Мы можем сделать это какой-нибудь традицией. Например, по вечерам, после ужина, доставать альбом и листать по несколько страниц. Рассказывать истории, которые приходят на ум, — он осторожно положил свою руку поверх чужой.
Мысли путались в голове Минхо, сталкиваясь друг с другом: привычное желание отступить, защититься, сохранить границы нетронутыми, и новое, пугающее и одновременно манящее желание принять это предложение, позволить кому-то заглянуть в свой мир еще глубже, разделить груз воспоминаний, который он так долго нес в одиночку.
— Ладно, — это слово вырвалось почти неслышно, больше похожее на выдох, чем на осознанное согласие. Он слегка кашлянул, чтобы прочистить горло, и повторил чуть громче, уже с большей уверенностью. — Ладно. Давай попробуем. Несколько страниц.
Хенджин тут же расплылся в улыбке, такой искренней и радостной, что у мужчины закололо под ребрами.
— Только, — он поднял указательный палец свободной руки, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля над ситуацией, — без обсуждения каждого моего детского наряда. Одного кота в сапогах на вечер более чем достаточно для моей репутации.
На его губах дрогнула слабая улыбка, и в глазах, наконец, появилась теплота, пробивающаяся сквозь привычную суровость. Он аккуратно высвободил руку из-под ладони Хенджина, чтобы закрыть альбом и отложить его в сторону.
— Ну что, — Ли потянулся, хрустнув суставами после долгого сидения в одной позе, и окинул взглядом все еще многочисленные коробки, окружавшие их. — Раз уж мы здесь и настроились на рабочий лад, давай продолжим наше археологическое исследование. Кто знает, какие еще сокровища мы можем откопать.
Он потянулся к следующей коробке, уже не такой большой и на вид более легкой. Отодрав скотч, мужчина обнаружил сложенные стопкой кассеты.
— О, не думал, что что-то из этого сохранится, — Ли постепенно перебирал их, пока не наткнулся на покемонов. — Мьюту против Мью? Сколько лет сколько зим, я все еще помню как выглядят покемоны.
— Не думал, что ты этим увлекался, — Хенджин с носом залез в коробку, начиная копаться и рассматривать, что там есть.
— Почему же. Они были популярными, так что мне скупали разные кассеты, — Минхо пожал плечами и отложил ее.
— Знаешь, а у меня любимыми всегда были Флареон и Снорлакс, — отозвался Хван, складывая вокруг себя стопки.
Мужчина перевел на него удивленный взгляд, приподняв бровь.
— Флареон это еще куда ни шло, — Ли даже наклонился к нему, заглядывая в лицо. — Но Снорлакс? Серьезно? Я бы скорее представил тебе с кем-нибудь, ну, более элегантным. Грациозным. С Анитой, например, с этой красивой лошадью. Она же куда больше подходит под твой... стиль.
Хенджин лишь пожал плечами, его улыбка стала шире, и он снова погрузил руки в коробку, продолжая свою неторопливую инвентаризацию.
— Флареон был огненным, — объяснил он, как будто это было самым очевидным объяснением в мире. — И пушистым. Таким... гордым на вид, знаешь ли? Смотрел на всех свысока, с этими своими шикарными воротником и хвостом. И да, мне было безумно жалко бедного Иви, которого все время заставляли эволюционировать против воли, но Флареон... Флареон был прекрасен. Не могу соврать.
Он помолчал, перекладывая несколько кассет с места на место, и пальцы наткнулись на особенно потрепанную обложку.
— А Снорлакс... — он весело фыркнул. — Ну, он просто был смешной. Такой большой, неповоротливый, вечно спящий увалень... вызывал у меня улыбку. В нем не было никакого пафоса, одна только неподдельная расслабленность. Иногда это именно то, что нужно.
Он отложил кассету в сторону и поднял глаза на Минхо, нарочно поддаваясь навстречу.
— А у тебя? — спросил он, наклоняясь вперед. — Кто был твоим фаворитом в этой вселенной? Дай угадаю... какой-нибудь суровый боевой тип? Или, может, наоборот, что-то милое и беззащитное, что ты тайно обожал?
Хван механически перебирал содержимое коробки, и вдруг его движение замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Его взгляд, еще секунду назад устремленный на Минхо, упал вниз, на ту самую кассету, которую он только что держал в руках и почти автоматически отложил в стопку.
Он неосознанно повертел ее в руках, и глаза расширились от внезапного узнавания. На потускневшей обложке была изображена знакомая ему до мелочей сцена: ярко-рыжая девушка с оранжевыми волосами в белых широких лентах, а за ее спиной футуристическое летающее такси.
— О боже, — прошептал он с таким изумлением, что Минхо тут же перевел взгляд с его лица на коробку. — Да быть не может... Пятый элемент? Сто лет его не видел! Жаль, что нельзя посмотреть.
— Ну, — Минхо задумчиво потер подбородок, — если нам удастся откопать древний проигрыватель, и если он, каким-то чудом, еще будет подавать признаки жизни после всех этих лет забвения... то да. Думаю, мы сможем устроить себе небольшой киносеанс. При условии, конечно, что пленка не сгнила и не слиплась от времени и сырости.
Он сделал паузу, глядя на то, как Хенджин прижимает кассету к груди, словно это величайшее сокровище, а не кусок пластика с лентой внутри.
— Только не завышай ожиданий, — добавил он уже более серьезно. — Шансы, что все это заработает, не очень большие. Но попробовать, конечно, можно.
Глаза Хенджина, и без того сиявшие, загорелись с новой силой, а на лице расцвела такая радостная, воодушевленная улыбка, что, казалось, она могла бы осветить собой весь темный чердак и без помощи их старого фонаря.
— Так чего же мы ждем? — воскликнул он, уже поднимаясь на ноги, не выпуская при этом свою драгоценную находку. — Нам нужен проигрыватель! Где мы в последний раз его видели? Точнее, где ты его видел? Он должен быть здесь, да?
Энтузиазм, с которым он еще несколько минут назад перебирал кассеты, показался теперь вялым и ленивым по сравнению с той энергией, что теперь била ключом. Хван уже не просто копался в вещах, он отодвигал коробки, заглядывал под старые покрывала, сдувал пыль с непонятных ящиков, издавая при этом шум при виде каждого более-менее подходящего по размеру предмета.
— Вот этот? — он указал на темный, прямоугольный предмет в углу, покрытый толстым слоем пыли и паутины.
Минхо, однако, лишь покачал головой.
— Это старый радиоприемник деда. Он уже лет двадцать как не работает.
— Понял, — кивнул Хенджин, переключаясь на следующую потенциальную цель. — А этот? — он потянулся к другому предмету, похожему на видеомагнитофон, но меньшего размера.
— Тоже не то, это… — Минхо нахмурился, рассматривая предмет. — Даже я не понимаю что это.
Хенджин издал разочарованный звук, но не сдавался. Он пробирался глубже в лабиринт хлама, просто раскладывая вещи вокруг мужчины, который успевал только показывать рукой в какую из сторон положить ту или иную вещь.
— Ладно, — он остановился перед очередной грудой, загородившей путь в самый дальний угол чердака. — Это похоже на последний рубеж. Если он здесь, то должен быть там.
Хван принялся аккуратно разбирать завал, состоящий из старых рам от картин, свернутого ковра и нескольких непонятных деревянных деталей. Он работал быстро и эффективно, и вскоре проход был расчищен. И там, в самом углу, на самодельной полке из грубых досок, стоял тот самый предмет его поисков. Большой, тяжелый, покрытый пылью, с множеством кнопок и лампочек, он выглядел как настоящий артефакт из прошлого века.
Хенджин замер, затаив дыхание, и медленно протянул руку, смахнув грязь с поверхности.
— Нашел, — он широко улыбнулся и повернулся к Минхо, крепко прижимая проигрыватель к себе.
Ли не мог сдержать улыбки при виде этого радостного парня, который стоял там в паутине и слегка съехавшей футболке с видом человека, обнаружившего клад.
— Ты такой счастливый. Приятно это видеть. Здесь будто стало намного светлее, — решив последовать рекомендации Чана и сказать то, что подумал Минхо протянул к нему руки. — Давай тогда спустим все и посмотрим будет ли он работать.
Хенджин подошел к нему ближе и мужчина осторожно забрал проигрыватель, осматривая тот на наличие поломок, но внешне все было хорошо.
— Ты молодец, нашел то, что хотел. Добытчик, — рука снова потянулась и слегка взъерошила волосы парня.
Хенджин постоял еще мгновение, наслаждаясь неожиданной лаской и видом сосредоточенного мужчины, а затем развернулся и быстрыми, шагами направился к лестнице, спускаясь на кухню. Он безошибочно нашел рулон плотных мусорных мешков в нижнем шкафу рядом с раковиной, и, оторвав несколько штук, так же стремительно помчался обратно на чердак, чувствуя прилив новой энергии и желания действовать.
Вернувшись, блондин развернул один из мешков, и громкий шелест пластика на мгновение нарушил тишину. Он начал с самой большой кучи, той, что они обозначили для выбрасывания. Его руки двигались быстро и ловко: Хенджин решительно сгребал в мешок старые, порванные журналы, сломанные игрушки с оторванными лапами и потускневшими глазами, треснувшую посуду и прочий хлам, который уже давно потерял всякую ценность и смысл.
Парень работал молча, полностью погрузившись в процесс, и по его лицу было видно странное удовлетворение от этого простого физического действия, от видимого результата своего труда. Когда первый мешок наполнился и был завязан, он отодвинул его к двери, чтобы потом было легче выносить, и принялся за следующий. Хенджин двигался по периметру чердака, подбирая разбросанные по углам отдельные предметы, которые они упустили из виду сначала: засохший тюбик клея, рассыпавшуюся от времени елочную гирлянду, пачку пожелтевших тетрадей с выцветшими чернилами.
Заполнив и завязав второй мешок, он остановился, чтобы перевести дух, и окинул взглядом результат своих трудов: чердак уже выглядел значительно просторнее и опрятнее, теперь можно было разглядеть пол и стены, скрытые до этого под завалами прошлого.
Тогда же он подумал про метлу. Сбегав вниз еще раз, парень принялся подметать. Метла шуршала по грубым доскам пола, поднимая в воздух пыль, и по-хорошему нужно было все вымыть, но вряд ли они займутся этим сегодня.
Закончив, Хенджин прислонил ее к стене и снова взял мусорный мешок, чтобы собрать в него результаты своей уборки. Теперь чердак преобразился. Он все еще был полон коробок, но уже не выглядел заброшенным и пугающим. Теперь это было скорее хранилище, а не свалка.
Он вытер лоб тыльной стороной ладони, оставив на коже грязную полосу, и пошел вниз теперь уже для того, чтобы посмотреть как продвигаются дела с подключением.
Минхо тем временем стер пыль с видеомагнитофона и подключил его к телевизору. С самого первого раза ничего не получилось, но разобрав его и продув от пыли, он снова попробовал, и заветная кнопка включения загорелась.
— Ну давай же, малыш, нам нужно порадовать Хенджина, — с этими словами Ли просунул кассету внутрь и ловкий захват утащил ее внутрь.
Сначала что-то внутри затрещало и заскрежетало, но после долгих минут на экране появилась заставка фильма.
— О да, — руки сами собой поднялись вверх и тут мужчина услышал хлопки за спиной. Испугавшись, он развернулся и увидел Хенджина, что стоял, прислонившись к косяку.
— У тебя получилось, Минхо. Ты точно порадуешь Хенджина, — лукаво посмотрев на мужчину, Хван прошел в комнату.
— Тц... Ты все слышал...
— Не стоит стесняться своих желаний, Минхо. Мне приятно, что ты хочешь меня… порадовать.
Эта заминка перед последним словом заставила сердце на миг остановиться, а губы снова растянулись в привычную ухмылку.
— Тогда, думаю, для хорошего просмотра принцессе не хватает закусок.
Хенджин уже открыл рот, чтобы полюбопытствовать о чем он, однако Минхо, предвосхищая расспросы, лишь загадочно улыбнулся, и эта улыбка, теплая и немного таинственная, сама по себе стала ответом.
— Потом узнаешь, — произнес Ли. — Сначала приведи себя в порядок. Ты весь в пыли, будто в угольной шахте поработал, а не хлам разбирал.
Взгляд скользнул по фигуре Хенджина, отмечая прилипшие к ткани пятна пыли, легкую паутинку в волосах и размазанное по щеке темное пятнышко. На удивление, Хван хотел было возразить, сделать вид, что его внешний вид совершенно неважен для просмотра фильма, но собственное тело выдавало его: он почувствовал зуд на коже и легкую стянутость от высохшего пота. Блондин фыркнул, но кивнул, разворачиваясь и покорно бредя в сторону лестницы.
Прохладная вода оказалась благословением. Он умылся с особым усердием, смывая с лица и шеи не только пыль и пот, но и остатки неловкости, легкое напряжение, все еще витавшее между ними после разговора на чердаке. Он даже провел мокрыми пальцами по волосам, пытаясь пригладить непослушные пряди, и поймал себя на том, что смотрит в зеркало с большим вниманием, чем обычно.
Когда Хенджин вернулся в гостиную, его встретила картина, от которой на мгновение перехватило дыхание и по телу разлилось приятное, теплое чувство.
Минхо стоял у низкого деревянного столика перед диваном и расставлял на нем еду. Из кухни доносился сладкий, ягодный аромат, и Хенджин сразу узнал тот самый земляничный морс, который тот обещал ему еще в тот раз, когда напился. В двух высоких стаканах, покрытых легким конденсатом, плескался напиток, в котором плавали кусочки свежих ягод.
Но главным сокровищем была большая, широкая тарелка, на которой горкой лежали брускетты. Ломтики поджаренного хлеба источали аромат чеснока и оливкового масла, а сверху на них краснели кусочки спелых помидоров, темнели оливки, зеленели листья базилика и белели крошки сыра. Все это выглядело настолько аппетитно, что у Хенджина невольно потекли слюнки. Минхо, услышав его шаги, обернулся.
— Ну что, — произнес он, разводя руками, как бы представляя свой скромный пир. — Готово к киносеансу. Присаживайся, принцесса, сейчас начнется.
Он сделал легкий, почти театральный жест в сторону дивана, на котором уже лежали мягкие пледы и подушки, составленные так, чтобы было удобно смотреть фильм. В груди Хвана что-то екнуло, теплое и щемящее, смесь благодарности, нежности и того странного чувства, которое он все еще боялся назвать своим именем.
— Ты это все… для меня? — он неловко потеребил низ футболки.
— Да, для тебя. Хочу, чтобы ты почувствовал комфорт и с удовольствием провел время за просмотром, — улыбнувшись, Минхо протянул руку. — Пойдем, принцесса, насладимся этим временем.
Потянув блондина на диван, Ли удобно устроился в подушках. Потянувшись за пультом, он нажал на воспроизведение и, склонившись, пододвинул тарелку с едой ближе.
Хенджин полностью погрузился в яркий шумный мир, разворачивающийся на экране. Его глаза, широко раскрытые, с жадностью ловили каждое движение героев, каждый всплеск цвета и спецэффектов. Периодически он тянулся к столику, нащупывая край тарелки, брал брускетту, поднося ее ко рту почти механически.
И каждый раз, когда вкус раскрывался на его языке, из груди вырывалось тихое, непроизвольное довольное мычание, больше похожее на мурлыканье сытого котенка, чем на звук взрослого мужчины. Он даже не осознавал, что издает их, настолько внимание было занято просмотром.
Сначала Хван просто глубже утонул в мягких подушках, затем его плечо легонько коснулось плеча Минхо, ища опоры и тепла. Не встретив сопротивления, а лишь ощутив твердую, надежную поверхность, он продолжил свое бессознательное движение, по миллиметру сокращая расстояние между ними.
Через некоторое время он уже прижался боком к Ли, его голова находилась всего в паре сантиметров от плеча мужчины, а тепло от их тел смешалось, создавая уютный, общий кокон. Во время особенно напряженных или зрелищных сцен пальцы непроизвольно впивались в ткань дивана или в собственные штаны, а во время комичных моментов тихое мурлыканье сменялось сдержанным, но искренним смешком, который он тут же приглушал, словно боясь пропустить что-то важное.
Хенджин комментировал происходящее на экране тихими отрывистыми возгласами, даже не осознавая, что говорит это вслух.
— Смотри, смотри как она летит! — он ткнул пальцем в экран, сияя от восторга. — Это же просто нереально! Как они это сняли?
Он покачал головой, впечатленный, и машинально потянулся за очередной брускеттой. Ли мог наблюдать, как эмоции сменяются на его лице: вот блондин замирает от напряжения, вот заливается тихим смехом, вот его брови ползут вверх от удивления, а губы складываются в беззвучное «вау». Он был живым, дышащим воплощением вовлеченности, и это зрелище было, возможно, даже увлекательнее, чем сам фильм.
Во время одной из самых громких и хаотичных сцен он совсем забылся и в порыве волнения схватил Минхо за руку.
— Ой, — он тут же отпустил его, словно обжегшись. — Прости, я не... Я просто…
Ли приподнял бровь, а потом сам взялся за руку Хенджина.
— Что ты какой робкий? Хватайся, если хочется. Не сдерживай искренние эмоции… при просмотре, — мужчина улыбнулся, чтобы показать, что в этом ничего такого нет и, освободив руку, прижал его к себе за талию. — Наслаждайся просмотром, принцесса. Я защищу тебя от всех межгалактических войн.
Дыхание Хенджина замерло в груди, превратившись в легкий, почти неслышный вздох, когда тело оказалось полностью прижатым к мужчине. Каждый нерв внезапно обострился, воспринимая малейшие детали этой близости: тепло, исходящее от тела сквозь тонкую ткань футболки, ритмичное движение груди при дыхании, легкое напряжение в мышцах руки, лежащей на талии.
У него возникло почти непреодолимое животное желание перекинуть ногу через чужое бедро, устроившись еще удобнее, полностью раствориться в этом тепле и безопасности, которые Ли предлагал так просто и естественно.
Блондин подавил этот порыв, стараясь дышать как можно тише и двигаться как можно меньше, будто любое неверное движение могло разрушить это хрупкое, совершенное мгновение. Его комментарии к фильму, еще недавно такие оживленные и громкие, теперь стихли, превратившись в редкие, едва слышные шепоты, больше предназначенные для самого себя, чем для кого-либо еще.
Но когда на экране началась одна из самых напряженных сцен, Хенджин, не в силах сдержать переполнявшие эмоции, повернул голову, чтобы поделиться ими.
— Смотри, как она...
Слова замерли на губах, когда он осознал, что Минхо повернулся к нему одновременно. Их лица оказались разделены буквально сантиметром пространства. Он мог чувствовать тепло дыхания на своих губах, видеть каждую ресницу, обрамляющую темные, такие глубокие глаза, различать мельчайшие детали кожи.
Воздух между ними сгустился, наполнившись внезапным безмолвием, в котором тонули даже звуки, доносившиеся с экрана. Хенджин видел как взгляд Минхо скользнул с глаз на губы, задержался там на долю секунды, что показалась вечностью, и снова поднялся. Хван не отодвигался, загипнотизированный внезапной близостью и тем немым вопросом, что витал в воздухе между ними.
— Как она что? — вопрос был задан слишком тихо и прямо в губы другого.
"Какие же все-таки красивые у него глаза. Хочется смотреть в них постоянно."
Пальцы неосознанно погладили поясницу, а рот так и остался слегка приоткрытым после вопроса. Минхо казалось, что он никогда не был так сосредоточен и не ждал ответа на такой простой вопрос.
Вместо ответа Хенджин двинулся вперед, повинуясь безмолвному притяжению. Он видел, как глаза Ли закрываются, его движение навстречу, и мир сузился до точки предвкушения. И именно в этот миг, когда их губы почти коснулись друг друга, из динамиков телевизора вырвался оглушительный рев взрыва. Звук был настолько громким и неожиданным, что Хенджин вздрогнул всем телом как от электрического разряда.
Момент рассыпался в прах, унесенный этим дурацким звуком. Хенджин медленно, почти машинально, повернул голову обратно к Минхо. В его взгляде читалась растерянность, досада и почти комичная неловкость от того, как грубо интимный порыв был прерван голливудскими спецэффектами.
Он попытался что-то сказать, открыл рот, но из него вырвался лишь бессвязный, сдавленный звук, потерявшийся в грохоте продолжающейся сцены боя. Его плечи опустились в немом разочаровании, а рука, все еще лежавшая на груди Минхо, разжалась и медленно опустилась на диван.
Ли прикусил щеку изнутри и уселся удобнее, как ему казалось, обращая внимание на телевизор, но другой рукой найдя ладонь модели, нежно сжал пальцы, перебирая их и очерчивая контур.
— Все-таки, Руби Род делает эту картину очень смешной и комичной.
Пытаясь перевести разговор в безопасное русло, Минхо не заметил, что все ближе придвигается к Хенджину.
— Как ты думаешь, на кого ты больше похож и почему?
Блондин почувствовал, как тепло от руки Ли медленно растекается по его ладони, и это ощущение помогло немного рассеять остатки неловкости. Его пальцы ответили на легкое давление, слегка сжимаясь в ответ, пока он погружался в размышления.
— Хм, на кого я похож... — Хенджин повернулся к Минхо, все еще сохраняя контакт их рук. — Знаешь, мне всегда нравился Корбен Даллас. Он такой... обычный парень, попавший в необычные обстоятельства. Да, он бывший военный, но не супергерой, просто делает что должен. И при этом сохраняет свое человеческое обаяние, иронию. Но я бы, наверное, с его работой не справился, наверняка заблудился в этом мегаполисе и разбил бы такси о первый же небоскреб.
Он тихо рассмеялся, представляя эту картину, и его большой палец невольно провел по костяшкам Минхо.
— Если честно, — продолжил Хван тише, — мне кажется, я больше всего похож на самого себя в этой ситуации. На того, кто пытается разобраться в происходящем, кто часто чувствует себя немного потерянным, но все равно продолжает двигаться вперед. Кто ценит простые вещи вроде хорошей еды, интересной беседы, возможность быть рядом с кем-то... важным.
Он произнес последнее слово чуть тише, почти шепотом, и почувствовал, как по его щекам разливается легкий румянец. Он быстро перевел взгляд на экран, где в этот момент мелькала сцена с участием Зорга.
— А вот на него я точно не похож! — воскликнул Хенджин. — Никаких злодейских планов по уничтожению мира, никакого стремления к абсолютной власти.
Он снова повернулся к Минхо, его выражение лица стало более игривым.
— А ты? На кого из них похож ты сам? На храброго, но немного циничного Корбена? Или может быть, на кого-то другого? — блондин слегка наклонился вперед, его глаза сияли любопытством и интересом, полностью отвлекаясь от фильма и сосредотачиваясь на человеке рядом. — Мне почему-то кажется, что ты мог бы быть отличным лидером. У тебя есть эта уверенность. Способность принимать решения.
Он произнес это с легкой улыбкой, но в глазах читалась искренность. Он действительно видел в Минхо эту силу, внутреннюю опору, которая так привлекала и одновременно немного пугала.
Ли задумался, смотря в экран телевизора, а потом четко и уверенно ответил.
— Думаю да, я точно был бы Корбеном, не только из-за лидерства и уверенности, но и той тормознутости, с которой он не понимает, что рядом находящаяся Лилу для него нечто большее. Что она для него не пятый элемент, что он может дать ей любовь, которую она заслуживает. Она не предмет, не какая-то безделушка, а очень чувственная, красивая, временами забавная, но сильная… девушка.
Минхо моргнул пару раз, понимая, что в процессе своего монолога повернулся к Хенджину лицом, говоря остаток фразы прямо ему в лицо, и затем отвернулся.
— В общем да, я явно не Руби Род.
Губы блондина сами собой растянулись в широкую, сияющую улыбку, и он даже не попытался ее сдержать. В этом ответе было столько искренности, столько глубины, что он буквально лишил его дара речи. С огромным, почти физическим усилием, словно преодолевая силу притяжения, Хван заставил себя оторвать взгляд и повернуться обратно к экрану, где разворачивалась новая сцена фильма. Но даже отвернувшись, он продолжал чувствовать на себе тепло его взгляда, словно невидимое прикосновение.
И тогда, повинуясь импульсу, он сам придвинулся к Минхо еще ближе, полностью стирая и без того почти незаметную дистанцию между ними. Хенджин устроился так, будто всегда сидел именно так, и это было его законным местом.
Блондин потянулся к своему стакану, все еще стоявшему на столике, и сделал медленный глоток земляничного морса, чувствуя, как сладкая прохлада растекается по горлу, смешиваясь с внутренним жаром, разгоревшимся внутри.
Они досматривали финал уже в полном молчании, но это молчание было теперь совершенно иным. Фигура Корбена на экране, обнимающего Лилу, казалась не просто элементом сюжета, а чем-то гораздо более значимым, зеркалом, отражающим их собственное, еще не оформленное будущее.
Хенджин не пытался больше комментировать или шутить. Когда на экране пошли финальные титры под музыку, Хван не мог даже пошевелиться, чтобы встать или взять пульт. Но парень заставил себя отстраниться, собирая посуду со стола, не в силах подавить улыбку.
— Чем займемся?
Минхо подхватил последний кусочек, пока его не унесли, и жевал с видом обдумывания великого плана. Но стоило кинуть взгляд на парня, у которого при наклоне над столом, в этой большой футболке были видны ключицы, как на лице расплылась коварная улыбка.
— Мы можем поиграть в карты... На раздевание, — Хенджин не был бы Хенджином, если бы в то же время не выпустил тарелку из рук. Благо он не высоко ее поднял и это не привело к тому, что она бы разбилась.
— Что?
— Подумал, почему бы и не поиграть. Придать какой-то пикантности. Или боишься, что проиграешь?
Хенджин фыркнул, поднимая подбородок с выражением преувеличенной самоуверенности, которое должно было скрыть внезапно нахлынувшее волнение от накалившейся атмосферы. Его глаза блестели азартом, отражая мерцание молний за окном.
— Я вообще-то прекрасно играю, — заявил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и убедительно, хотя пальцы непроизвольно теребили край футболки. — Поэтому мне нечего бояться, даже если это будет... игра на раздевание.
Уголки губ Минхо поползли вверх, образуя ухмылку, в которой читалось одновременно и веселье, и интерес.
— Ах вот как, — протянул он низким бархатным тоном, который заставил Хенджина непроизвольно сглотнуть. — Будем играть на раздевание, раз уж ты так уверен в своих силах.
Он неспешно положил колоду карт на стол и аккуратно выровнял ее края большими пальцами, не отрывая взгляда от парня. Его движения были плавными, почти хищными, полными скрытой уверенности.
Хенджин, чувствуя, как почва уходит из-под ног, но не желая сдаваться, сделал глубокий вдох и попытался сохранить маску бравады. Он выпрямил спину, пытаясь выглядеть больше и увереннее, чем был на самом деле.
— Отлично! — его голос прозвучал чуть выше обычного, выдавая внутреннее напряжение. — Готовься к поражению. К концу игры ты будешь сидеть здесь в чем мать родила, а я буду наслаждаться этим зрелищем.
Минхо лишь тихо рассмеялся и низкий грудной звук смешался с раскатами грома за окном.
— Посмотрим кто кого разденет, — произнес он многозначительно.
Ли пересел на пол напротив него и начал сдавать карты с обманчивой небрежностью. Каждая карта ложилась на стол с мягким щелчком, будто бросая вызов. Вспышки молнии за окном освещали его сосредоточенное лицо, подчеркивая решимость в глазах.
Игра началась, и с каждым ходом напряжение росло, смешиваясь с невысказанными словами и взаимным влечением, витавшим в воздухе между ними.
Хенджин задержал дыхание, проиграв первую партию. Он откинул голову назад, изображая преувеличенное, театральное страдание, и громко вздохнул, закатывая глаза к потолку, где при свете лампы танцевали тени.
— Ну что ж, — провозгласил парень с напускной торжественностью, — начинается великое раздевание.
Он сделал паузу, затем потянулся вниз к правой ноге. Прихватив край носка, Хван принялся медленно, почти с кокетливой нерешительностью, стягивать его вниз, обнажая сначала пятку, затем подъем, и наконец пальцы ног. Блондин сделал это с такой демонстративной грацией, будто исполнял древний ритуал, а не просто снимал предмет одежды после проигрыша в карты.
— Вот, — он бросил носок через всю комнату, и тот приземлился где-то возле стены. — Твой первый трофей. Лелей его, гордись. Больше у тебя сегодня ничего не будет.
Где-то глубоко внутри Хенджин чувствовал жгучую досаду от этого первого поражения, и зубы непроизвольно сжимались, но на поверхности оставалась лишь маска беззаботности и вызова.
Минхо, наблюдавший за этим представлением, сидел неподвижно, лишь один уголок губ дрогнул в сдержанной улыбке. Он выглядел как крепость, готовящаяся к долгой осаде, в то время как противник уже потерял первый, пусть и незначительный, элемент защиты.
— Только носок? — его голос прозвучал спокойно, даже лениво, но в нем читалась легкая насмешка. — А я уж подумал, ты начнешь с чего-то более... впечатляющего. Своей футболки, например. Или штанов.
Он сделал вид, что проверяет свои карты, но его взгляд скользнул по фигуре Хенджина, оценивающе и заинтересованно.
— Всему свое время, — парировал Хван. — Я просто даю тебе фальшивую надежду. Чтобы ты думал, что у тебя есть шанс. Наслаждайся этим чувством, пока можешь.
Он переложил карты в другую руку, но его мысли крутились вокруг очевидного дисбаланса. На нем была лишь футболка и тонкие штаны — всего два предмета, не считая оставшегося носка, у Минхо же была майка, рубашка, штаны, носки... У него было явное стратегическое преимущество в количестве одежды, и это осознание заставляло Хенджина чувствовать себя немного уязвимым, словно он уже изначально был на проигрышной позиции.
— Ладно, — Хван потянулся за колодой. — Теперь твоя очередь сдавать. И готовься к тому, что следующим своим ходом я сниму с тебя что-нибудь... значимое. Может, даже эту твою рубашку.
Однако жизнь, похоже, не собиралась быть к нему милостивой.
Спустя еще две партии Хенджин сидел, ощущая прохладный воздух комнаты на своей обнаженной коже. Сначала улетел второй носок, а следом и его мягкая футболка отправилась в растущую на полу стопку проигравшего. Парень скрестил руки на груди, пытаясь хоть как-то скрыть свою наготу, но получалось плохо. Его торс был открыт взгляду Минхо, и каждый его мускул, каждое движение становились объектом пристального внимания.
Ли, напротив, сохранял почти полную неуязвимость. Он снял лишь свою рубашку, аккуратно сложив ее на соседнем кресле, и остался в простой темной майке, которая лишь подчеркивала рельеф плеч и груди. Мужчина выглядел спокойным и собранным, в то время как Хенджин чувствовал себя все более уязвимым.
Но больше всего его смущали именно взгляды. Каждый раз, когда он рисковал поднять глаза, то встречал тяжелый, изучающий взгляд, который, казалось, видел его насквозь. Ли не просто смотрел, он рассматривал, его глаза медленно скользили по линии ключиц, останавливались на бицепсах, задерживались на плоском животе, и каждое визуальное прикосновение заставляло кожу покрываться мурашками.
Чтобы как-то справиться с нарастающим напряжением, Хенджин начал кусать нижнюю губу. Сначала это были легкие, почти незаметные прикусывания, но по мере того как игра продолжалась и проигрыши следовали один за другим, это движение стало более нервным и навязчивым. Он зажимал губу между зубами, чувствуя легкую боль, которая помогала ему хоть ненадолго отвлечься от давящего чувства и того интенсивного внимания, что на него обрушилось.
— Что-то холодно стало, — пробормотал Хенджин, пытаясь оправдать свою позу и нервные движения, и потер ладонями оголенные предплечья, хотя на самом деле по телу разливалось тепло. Иное, непрошенное.
Минхо лишь улыбнулся, подняв глаза на Хенджина, и в них читалась смесь развлечения и чего-то более глубокого, хищного.
— Твоя очередь, — произнес он мягко, но в его голосе чувствовалась сила, которая заставила парня вздрогнуть и поспешно вернуться к игре.
Спустя пять минут Хенджин замер, сжав карты так сильно, что бумага затрещала под давлением. Он проиграл. Снова. На этот раз поражение ощущалось особенно горько, повисая в воздухе тяжелым, неоспоримым фактом. Его взгляд медленно скользнул от карт на столе к своему последнему приличному предмету одежды — простым мягким штанам, которые вдруг показались последним бастионом защиты.
Воздух в комнате, казалось, загустел, наполнившись напряженным ожиданием. Даже гроза за окном притихла на мгновение, как бы затаив дыхание вместе с ними. Хван медленно поднял глаза на Минхо, который не торопил его, не подшучивал, а просто сидел, наблюдая с серьезным выражением лица.
Он сделал глубокий вдох, как бы собираясь с духом, и медленно поднялся с дивана. Пальцы дрогнули, затем нашли пояс штанов, ослабляя завязки. Затем наклонился и стал медленно стягивать их вниз, обнажая сначала линию бедер, затем стройные ноги.
— Вот, — прошептал он дрогнувшим голосом.
Минхо медленно положил свои карты на стол рубашкой вверх, прежде чем кивнуть на диван.
— Следующая игра может стать для тебя последней, — в этих словах висела вся тяжесть неизбежности финала. — Последний шанс сохранить хотя бы видимость скромности.
Хенджин молча кивнул и опустился обратно. Он посмотрел на карты в своей руке, и глаза внезапно широко распахнулись. У него в руках оказалась сильная, почти идеальная комбинация. Парень почувствовал прилив надежды, сладкий и опьяняющий. Может быть, ему удастся избежать полного поражения. Он выпрямил спину, и тень улыбки тронула губы.
— Ну что ж, — его голос прозвучал увереннее, чем можно было ожидать. — Давай закончим это.
Хван сделал свою ставку, глядя Минхо прямо в глаза, пытаясь прочитать в них что-либо, но тот оставался непроницаемым. С каждым ходом надежда Хенджина начинала таять, как снег на весеннем солнце. Его комбинация оказалась не такой уж и сильной против холодного расчета и опыта Ли.
Когда последняя карта мужчины легла на стол, завершая партию, в комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра и ударами дождя по стеклу. Хенджин сидел, не двигаясь, его взгляд был прикован к картам на столе, которые безжалостно свидетельствовали о полном и безоговорочном поражении. Плечи опустились, а только что появившаяся уверенность испарилась, оставив после лишь горький осадок и леденящее душу осознание того, что теперь ему предстоит.
— Кажется, — его голос сорвался на шепот, — это... абсолютный проигрыш.
Хенджин шумно выдохнул, пальцы, холодные и немного дрожащие, потянулись к последнему оставшемуся на нем предмету одежды. Он зацепился за край белья и начал медленно, почти механически, тянуть ткань вниз.
И именно в этот момент мир погрузился в абсолютную темноту.
Свет погас мгновенно и бесшумно, словно кто-то выдернул вилку из розетки. Громовой раскат, прокатившийся сразу вслед за этим, был таким оглушительным, что стекла в окнах задрожали. Одна-единственная, ослепительно яркая молния на мгновение прорезала тьму за окном, выхватывая из мрака замершие фигуры мужчин, а затем снова наступила кромешная тьма, густая, непроглядная, наполненная лишь звуками бушующей за окном стихии.
Широко раскрытые глаза модели безуспешно вглядывались в темноту, пытаясь разглядеть хоть что-то. Внезапная темнота была настолько полной, что у него закружилась голова, и он инстинктивно отпрянул назад, нащупывая руками спинку дивана, чтобы обрести хоть какую-то опору.
Через секунду Хенджин внезапно ощутил на своем бедре теплое прикосновение. Пальцы Ли, уверенные и требовательные, скользнули по коже, заставляя его вздрогнуть от неожиданности. Прежде чем он успел что-либо осознать, тяжелое тело мужчины навалилось сверху, вжимая его в мягкую поверхность дивана.
— Мммф... — единственный звук, который смог издать Хенджин, был мгновенно поглощен губами Минхо, которые слепо, но точно нашли его в темноте.
Этот поцелуй был голодным, жадным, полным давно сдерживаемого желания. Хенджин издал жалобный, прерывистый стон, когда волна жара прокатилась по телу, мгновенно превращаясь в яркое, пожирающее возбуждение. Руки сами собой обвились вокруг шеи мужчины, пальцы вцепились в волосы, притягивая его еще ближе, еще глубже в этот поцелуй, в эту темноту, в это безумие.
Они целовались так, словно пытались наверстать упущенное время, пытаясь доказать что-то друг другу без слов. Дыхание сплеталось, сердца бились в унисон, а тела искали друг в друге опору в этом непроглядном мраке. Хенджин совсем потерял ощущение времени и пространства, полностью отдавшись власти ощущений.
Он даже не заметил, как сильные руки Минхо перевернули его, как он оказался сверху, усевшись на его бедра, все еще не прерывая поцелуя. Его собственные руки скользнули вниз, по груди мужчины, ощущая под пальцами ткань майки и напряженные мышцы под ней.
Пальцы добрались до пояса штанов Минхо, дрожа от нетерпения и возбуждения. Он торопливо расстегнул пуговицу, потянул за молнию, и рука скользнула внутрь, но пальцы наткнулись на что-то холодное, гладкое и совершенно неожиданное. Хван замер, его мозг отказывался обрабатывать эту информацию. Он провел пальцами по поверхности, ощущая знакомую текстуру... карт. Колоды карт. Спрятанной в штанах.
Его дыхание перехватило. Хенджин медленно, почти не веря своим пальцам, вытащил эту колоду, поднял ее перед собой, хотя в темноте и нельзя было ничего разглядеть. Но он знал. Он знал эту форму, этот размер, это чувство.
— Ты... — его голос прозвучал хрипло, прерывисто. — Ты... жульничал.
Он сидел на Минхо, совершенно голый, с колодой карт в дрожащей руке, и ощущал, как ярость и обида смешиваются в нем в один коктейль. Вся эта игра, все его смущение, нагота... все это оказалось основано на обмане.
— Ты жульничал! — повторил он уже громче, и рука сама собой потянулась к ближайшей подушке. Он схватил ее и со всей силы треснул ею Минхо по груди.
Раздался глухой удар, а затем... тишину разорвал низкий, грудной смех. Ли смеялся, не пытаясь защищаться или оправдываться, его смех звучал искренне и так глупо.
— Ага! — Хенджин бил его снова и снова, подушка шлепала по груди и плечам Минхо, не причиняя боли, но отлично вымещая всю накопившуюся досаду. — Вот тебе! Получай, жулик! Я тут перед тобой голый сидел, а ты... а ты карты в штанах прятал!
Минхо только смеялся еще громче, подняв руки, чтобы защитить лицо, но смех не утихал.
— Прости! — он выкрикивал между приступами смеха, — Прости, не удержался! Ты так смешно краснеешь, когда проигрываешь!
— Смешно? — вопил Хенджин, продолжая свою атаку. — Я тебе покажу смешно! Я сейчас такую месть придумаю!
Но несмотря на всю ярость, в его голосе тоже начала пробиваться смешинка. Абсурдность ситуации начала перевешивать обиду, удары стали слабее, а затем и вовсе прекратились. Он сидел на Минхо, тяжело дыша, с подушкой в руке, и слушал, как его смех постепенно стихает, переходя в тихие, довольные выдохи.
— Жулик, — прошептал он уже беззлобно, бросая подушку в сторону. — Никакого тебе доверия.
В ответ он почувствовал, как руки Ли обнимают его за талию, притягивая ближе в темноте.
— Зато весело, — прошептал Минхо ему в губы, и его голос снова стал серьезным, но в нем теперь читалось и раскаяние, и нежность. — И ты... ты был невероятно прекрасен, когда краснел. И сейчас... сейчас ты абсолютно прекрасен.
Свет вспыхнул внезапно и ослепительно, залив комнату ярким электрическим сиянием после долгой, полной напряжения темноты. Лампочки замигали, загудели, набирая силу, и вместе с этим резким переходом от слепящей тьмы к ясному свету раздался тонкий, любопытный писк.
Оба мужчины инстинктивно отпрянули друг от друга, оглянувшись на звук. На пороге гостиной, разумеется, был Муни. Его маленькое пушистое тельце было напряжено в гордой позе первооткрывателя, а в крошечной пасти оказался самый неожиданный трофей — смятый предмет одежды, которого здесь быть не должно. Черное кружево контрастировало с белой шерсткой хорька, создавая забавную картину.
Хенджин замер, его глаза расширились до предела, а щеки, и без того розовые от недавней страсти, вспыхнули ярким алым румянцем.
— Муни! — его голос сорвался на высокую ноту. — Немедленно отдай!
Но хорек, словно почувствовав себя центром всеобщего внимания, лишь гордо поднял голову. Он сделал вид, что собирается убежать, перебирая лапками на месте, и издал еще один победный писк, явно наслаждаясь произведенным эффектом. Хенджин, забыв о своей наготе, о только что прерванном моменте, сорвался с колен мужчины и бросился за ним.
— Верни сейчас же! — он носился по гостиной, пытаясь поймать юркого зверька, который ловко уворачивался, проползая под стулом, перепрыгивая через брошенную подушку и таща за собой свой драгоценный трофей.
Минхо, тем временем, оставался сидеть на диване, наблюдая за этой сценой. Его плечи начали вздрагивать, а губы не могли удержать широкой ухмылки, которая вскоре переросла в громкий, открытый смех. Он откинул голову назад, и этот звук заполнил всю комнату, смешиваясь с возмущенными воплями Хенджина и довольным писком Муни.
— Ох, — Ли проговорил сквозь смех, вытирая слезу, выступившую в уголках глаз. — Ох, принцесса... Ты так яростно защищал свою честь... так убеждал меня, что ничего такого у тебя нет…
Он снова залился смехом, не в силах продолжать. Хван на мгновение замер в позе охотника, наклонившись над креслом, за которым спрятался Муни, и бросил на Минхо убийственный взгляд, который, впрочем, терял всю свою силу из-за его полной наготы и провокационной позы.
— Замолчи! — он прошипел, но его губы тоже дрогнули, и ему пришлось прикусить их. — Это не смешно!
— А я и не говорю, что смешно, — Минхо поднялся с дивана, все еще хихикая, и медленно направился к месту действия. — Я говорю, что это... поучительно. Очень поучительно. Теперь я точно знаю, что у тебя действительно есть кружевное белье. И, судя по всему, оно еще и самого высокого качества, раз вызывает такой интерес у нашего критика.
Он двигался плавно, перекрывая Муни путь к отступлению, и вскоре им удалось загнать хорька в угол. Хенджин, крадучись, приблизился с другой стороны.
— Ладно, малыш, — прошептал Минхо, приседая на корточки. — Игра окончена. Отдай добычу.
Муни на мгновение замер, его нос задрожал, оценивая ситуацию, а затем, словно поняв, что из этой схватки ему не выйти победителем, он неохотно разжал зубы и кружевная ткань мягко упала на пол. Хенджин тут же бросился к ней, подхватывая с пола, и прижал к груди, словно это было не белье, а самая постыдная тайна.
Минхо медленно поднялся, его ухмылка стала еще шире.
— Жаль, что его показал мне Муни, а не ты, — Ли медленно облизал губы.
Хенджин стоял, прижимая к голой груди смятое кружево, и взгляд метался от смеющегося Минхо к довольному собой хорьку, и обратно. Он мог только с досадой закатить глаза и поспешно сбежать от этого позора в свою комнату.
