Маскарад

Следующая ночь для Лали и Давида стартовала со сборов. Едва проснувшись, Лапина принялась буквально разбирать собственную спальню — всю одежду, все приятные мелочи, пластинки Ланы и Марины, многочисленные жирные розовые и красные боа для бурлеск-номеров, гигантские веера из страусиных перьев для тех же целей, но которые она использовала в том числе и в качестве декора… Вся эта красота отныне переезжает в спальню Давида в капелле Тремеров. Чемоданов и сумок вышло настолько много, что пришлось добираться до Старого Арбата на машине. И даже не на одной — вещи не помещались даже с условием использования и багажника, и салона. «Везувий» Лали не закрывала… пока. Она понятия не имела, пережил ли Саша это утро, и… Думать об этом было тяжело. Сир может почувствовать, если умирает его птенец, но наоборот — нет. Но Давид был прав — она должна уметь сосредотачиваться на собственной жизни, как бы ни было больно. Потому клуб продолжал функционировать, как и всегда, когда его владелица куда-то отлучалась, оставляя его под попечение других Тореадоров. Если… Она все же не закроет «Везувий» полностью, то отныне будет приезжать туда периодами, но не жить. Чисто работать. Жить нужно с мужем. И вот, наконец, они прибывают на место. Для регента Тремеров заколдованный коридор, что вчера сводил с ума Руслана, разумеется, не проблема, и, занося в капеллу вещи своей новоиспеченной жены, Давид открыл свободный доступ к нему и для Лали — очевидно, если бы она как-нибудь застряла среди портретов прежних регентов, то… Просто села бы на пол и долго плакала, пока бы Деймур ее не забрал. Но теперь в этом необходимости не будет. Капелла примет новую жительницу, как родную. Едва они оказываются в холле, к ним стекаются другие представители клана, услужливо уносящие тысячу и один чемодан на второй этаж в спальню Давида, давая ему и Лали возможность расслабиться. Разберет вещи она тоже позже. А пока они вдвоем идут в просторную готическую гостиную на первом этаже. Венцена тоже уже успела вернуться домой. Как минимум — для того, чтобы не беспокоились Даня и Давид. А ещё было бы неплохо и самой позаниматься своими загадочными Тремерскими делами, ибо ответственность с нее никто не снимал, и переодеться из платья, на юбке которого все же осталось пятно от вчерашней лужи. Оставлять Сашу одного в дурном состоянии надолго не стоит, потому Венцена несколько раз пообещала, что вернется, как сможет, и старалась поддерживать с ним связь по переписке. И ещё ведь нужно… Сказать Лали, что все нормально, и чтобы она не переживала. Потому, когда Изосимова видит Лапину, то сразу на нее весьма многозначительно смотрит, одним взглядом призывая поговорить. Но Лали, не знавшая о произошедшем прошлой ночью, в первую очередь задерживает взгляд… на новообращенном из Бруха. Руслан ведь вчера тоже так никуда и не ушел. Смущал Даню до самого рассвета, а потом такой типа… «Ой, солнце взошло, как же так?». — Рада видеть, — улыбается ему Лапина. Даже вновь одетая, кстати. Она считала неуважением заявиться в дом своего мужа в нижнем белье. — И рада, что Князь прислушался ко мне и остальным, оставив тебя с нами. Как твое начало вечности? Что вообще в капелле Тремеров забыл новенький Бруха? Эта мысль ее светлую влюбленную головушку как-то даже и не посетила. — Не смей… — совершенно искренне взмолился Даня, который к этому моменту даже переполз к Руслану поближе. По крайней мере, закинутая на спинку дивана рука в максимальной близости к его спине его, очевидно, не смущала вовсе. Но Руслан был Брухой, и Брухой классическим, действительно завоевав себе этот статус по праву второго рождения. И поэтому он изрекает максимально честно: — Бля, да вообще заебись. Даня прячет снова вспыхнувшее лицо в ладонях. Давид очень старается держать серьезную маску. По крайней мере, глаза еще были суровыми, но… ему пришлось уткнуться Лали в висок, делая вид, что он ее целует, чтобы не засмеяться в голос. — Ты отвратителен, — выдыхает Даня смущенно. Даром, что сам родился в восемьдесят четвертом и застал лихие девяностые в достаточно сознательном возрасте — так-то мальчик воспитанный, из приличной семьи, отличник, медалист… И для того, чтобы его смутить, Руслану достаточно было просто открыть рот. — Да-а-а? — с искренним удивлением протягивает Тушенцов. — А пока мы были тут вдвоем, ты говорил совсем по-другому… Вот тут Давид сдается — ржет совершенно не по-регентски, но очень по-отцовски. Даня смущается еще сильнее, хотя казалось бы, куда уж, но отодвигаться меж тем все равно не спешит. А Руслан, на контрасте с теми невероятно двусмысленными вещами, которые говорил всю ночь и день, продолжает: — А если серьезно, то типа, ну, спасибо. Я не очень помню, что в ту ночь было, но типа спасибо, да. Это кайфово, мне нравится. А, и ну, я Руслан, был бы рад задружиться. — Мы заметили, — не без иронии хмыкает Давид. — Если что, за материнским благословением к ней. Это, кстати, всех касается. И Лали снова тает. Смотрит на него с настоящим благоговением, аж нижнюю губу от восторга закусив. Она все ещё не осознала сполна мысль о том, что теперь является мамочкой выводка Тремеров, его любимой женой и вообще… вообще… Оставалась единственная цель — добраться уже до его кровати, продлить Узы Крови и… Но сейчас она старается взять себя в руки — хотя бы при детях. И все равно восхищенный взгляд от Деймура еле отводит, чтобы вновь обратиться к Руслану: — Я Лали. Из Тореадоров, но теперь ещё мамасита Тремеров. Знаешь, хотела представиться Евлалией, но, слава Каину, ты, как истинный Бруха, оказался пиздатым, и теперь я могу не строить официоз. И… Теперь максимально лукаво улыбается уже Дане. Она немного подослепла в собственной любви, но так-то всегда очень тонко чувствовала любовные связи между другими сородичами. И сейчас… Данечка хороший мальчик. Очень. Прям милый-милый такой, и пусть сейчас смущается, видно же, как к Руслану тянется. А сам новообращенный Бруха хоть и по-прикольному, прям по-пацански грубый, но явно добрый и приятный. Лали нравится. — Мамочка благословляет, если что, — и теперь она Кашину подмигивает. — Да вы… — начинает было Даня, но слов у него в итоге не находится. Во-первых, он еще не прощупал то, что у них появилась вампирская мать. И как будто бы это было очевидно, но в голове Дани, на долю которого выпало сегодня слишком много потрясений, эта новость пока еще не улеглась. А во-вторых… Ему просто, чисто рефлекторно, хочется спрятать ото всех лицо, которое точно было бы прямо пунцовым, оставайся он еще человеком. И то, что он как-то совсем… непроизвольно уткнулся именно в Руслана, Даня понял только тогда, когда сам отвратительный Бруха выдал: — Емае, мы уже так нежничаем? — Да иди ты! — вскидывается Даня, подрываясь с места. — Ты вообще домой еще в сумерки собирался! — Но я сказал, что не уйду, пока мой Данечка меня не проводит, — немедленно парирует Руслан. — А ты не то что бы шибко пытался меня выгонять, не заметил? Если бы от смущения можно было вскипеть, Даня бы уже свистел, как перегревшийся чайник. Ему стоило настоящих моральных — и физических, даром, что старше и сильнее должен был быть — усилий заставить отвратительнейшего Бруху подняться с дивана и начать настойчиво пихать его к выходу — к тому самому коридору, который Руслан, по своим заверениям, прошел бы без проблем и один. — Да ты подожди! — упирается Руслан. — Я хотел сказать, что я приду в гости! И еще не единожды! Даня не сдавался, продолжая старательно его выпихивать. Как будто, вообще-то, они и не провели тут вдвоем почти всю ночь, весь день и начало новой ночи. И когда младший сын скрывается в коридоре, Давид, привлекая к себе Лали ближе, протягивает: — Девочки, я умоляю, спросите Даню хоть кто-нибудь, где наш новообращенный спал. — И специально для Лали поясняет: — В капелле вообще нет гостевых комнат. А я очень сомневаюсь, что он согласился на диван. Как минимум гостевых комнат не было потому, что и гостей тут обычно не появлялось. А сейчас Давид переглядывается с Лали, чтобы затем перевести взгляд на притихшую Венцену. — Я обязательно его спрошу, это моя материнская обязанность, — смешливо подтверждает Лапина, обнимая его в ответ, и, следя за направлением его взгляда, тоже смотрит на новую названную дочь, и теперь ее тон становится гораздо мягче: — У тебя все хорошо? Изосимова медленно кивает, поджимая пухлые губы. Но по ней прям видно, что… весьма загружена. Лали так-то действительно переживала и за нее. Вчера, когда расстроенная Венцена пришла к ним с Давидом, новоиспеченная матушка даже думала сорваться следом, ибо, ну… Чисто женская чуйка подсказывала, что не пойдет она обратно в капеллу, как сказала. Хотелось поговорить, чтобы та хотя бы поделилась собственными переживаниями, но при этом было страшно и быть навязчивой, потому… Но сегодня Венцена обнаружилась дома. — Да, у меня все в порядке, — наконец отвечает она и вслух. — Простите, если вчера помешала или напугала. Я потом просто… Прогулялась ещё. Но вы не переживайте, я гарантирую, что от меня никаких проблем никогда не будет. — Дело не в этом… — возражает Лали, поджав губы. Она же переживала не из-за того, что Венцена нарушила их покой или что-то в этом роде. И точно не за то, что она якобы может принести с собой трудности. Просто… Сострадательная во своей натуре, Лапина не могла пройти мимо. Тем более — они теперь семья. — Я… — сама продолжает Изосимова. — Лаль, ты должна знать, что с твоим Сиром всё в порядке тоже. Ну… Насколько это возможно. Я гуляла и… В общем, смогла увести его из-под солнца. Решила, что ты должна знать. Говорить об этом оказалось… весьма неловко. Во-первых, потому что все присутствующие знали о чувствах Саши к Лали. Давид даже едва не пострадал тогда в «Везувии» от гнева ревности. Во-вторых, это могло звучать… Ну, Венцена буквально спасла от самоубийства Сира Лали, и она знала, что в прошлом между ними было… всякое. И… — Это очень хорошо, — вопреки ее опасениям, без и намека на ревность, облегченно выдыхает Лапина. — Это прям… Это очень хорошо. Венцен… Спасибо тебе большое. Догадаться, что убитый своей болью Саша не поднялся бы из той лужи просто так, для Лали было весьма просто. Изосимова говорит, что смогла, а это значит, что не смог даже Коля, и… Тут нужен был особый подход. Тот самый, который Смирнов хотел от Лапиной, и который она дать ему не могла. И сейчас она ободряющей улыбается… падчерице? Мачехе? Тяжело, когда Сир Венцены — ее муж, а Сир Лали теперь Венцене… тоже кто-то больший, чем случайно спасенный сородич? А ещё Давид и Саша оба были обращены Патриархом, и, чисто технически, тоже считаются названными братьями… Что ж. Инцест — дело семейное. Лали не шутит об этом вслух, хотя очень хочется. Не шутит и о том, что готова дать свое материнское благословение и Венцене тоже. Видно же, что та и так смущена. Спасает ее лишь вернувший Даня — Изосимова рада, что благодаря этому не успел дать свой комментарий Давид. Ей реально страшно неловко, потому что… Будто бы и сама до сих пор ничего не понимает. А Даня замирает между ними всеми, глазами хлопает растерянно и с шумным выдохом вопрошает: — Ты рассказала все, пока меня не было, да?.. Он ведь вчера почувствовал, что Венцена расстроена. Но при этом и понимал, что… иногда бывает, что нужно побыть одной. Понимал это и Руслан — руки, намертво обвившиеся вокруг талии, не дали Дане и шевельнуться. И сейчас ему правда было интересно узнать, что произошло ночью и днем, ведь раньше он был уверен, что они с Венценой делились друг с другом всем, но… — Ты лучше скажи, кто тебя в шею клацнуть успел, — усмехается Давид, кивая на весьма красноречивый след, который не успел зажить даже при всей скорости вампирской регенерации. Нет, он не был зол, не испытывал никакой неловкости из-за того, что Саша был жив. На самом деле, он был даже… рад. Скорее всего, сам Смирнов ему бы ни за что не поверил, но как минимум один из грузов свалился с плеч Давида. Соперничество их было односторонним, и гораздо больше Давида бы задело осознание, что его любимой пришлось бы пережить боль утраты и жить с ней всю вечность, чем то, что вампир, который ей дорог, получил возможность снова стать счастливым. Если сам ее не упустит. Ведь да… здесь имело место беспокойство другого толка. Давид не сомневался в магическом таланте Венцены, но не знал, сможет ли она выдержать чужую боль, возведенную до абсолюта. Да и… должна ли была? Он ведь сам воспитал в ней эту ответственность. Но пока Давид весьма ловко переключает всеобщее внимание с Венцены на младшего сына. Он поговорит с Венценой, когда она сама захочет этого. А пока… — Я ведь рассказывал, что создавать Узы Крови могут только действительно близкие вампиры, — наигранно грозно заявляет Деймур, а сам очень выразительно смотрит на Лали. — Или вы за день успели настолько сблизиться? — Да он просто укусил! — пугается Даня немедленно. — Там если кровь и была, то буквально пара капель! Ему же… ну… третья ночь всего… Изучает возможности… — На тебе, — немедленно хмыкает Давид. — А вот в мое время… Кажется, он только что начал настоящую семейную акцию по поддразниванию младшего сына? А Венцене одними глазами пытается дать понять, что он… не осуждает. Просто переживает. А она ему в ответ старается улыбнуться. Пока ведь… Сама ни в чем не уверена. После восьмидесяти лет одиночества ее пугала возможная… стремительность развития событий. Да и… И правда, оставались сомнения в собственных силах и ресурсах. Но Изосимовой очень хотелось хотя бы попробовать. А Лали вновь возвращает внимание к названному сыну. Она даже не будет скрывать, что… Давид ее весьма раззадорил. Ну, со всей этой родительской темой… И теперь, когда последний груз спал и с ее плеч в момент, когда она уже была готова смириться, в ней по новой проснулась прежняя игривость. Муж и так подначивал одним фактом своего существования, а теперь… Ну, все вообще идеально. И потому… — То есть, — тянет она, ластясь к мужу, но лукаво улыбаясь Дане. — Ты дал ему себя укусить, но не рассказал про Узы Крови? Это что… Вампирским секс-просветом предстоит заняться мне?.. Тут в кулак прыскает даже Венцена, хотя тут же старается скрыть свою реакцию за наигранным кашлем. Но глаза-то выдают. Ох, как она рада, что в их доме появился ещё один сородич, который будет помогать ей вгонять в краску Кашина… Потому что Лали-то не останавливается, выполняя ранее данное обещание: — Дань… А где Руслан спал?.. Я тут совершенно случайно узнала, что в капелле нет гостевых комнат… Вы же хорошо себя вели, да? Вообще, Даня собирался сплавить Русика на пол, ведь гостевых комнат в капелле действительно не было. Совсем не гостеприимно, конечно, но Даня вредничал и собирался устроить Брухе воспитательный процесс. Ну, как обычно им делал Давид. Но совершенно не учел Кашин того, что едва он озвучит свои требования, Руслан совершенно невозмутимо заберется к нему на кровать. Они просто обнимались и много-много разговаривали, вообще обо всем и сразу, и Даня поэтому так легко растекся по Русику при всех, но… Вот сейчас от того, что намек он все-таки понял, у Дани аж сердце перестает биться. — Да вы… да вы… — задыхается от возмущения несчастный рыжик. И все-таки, одна мысль заставляет в его голове твориться чему-то совершенно невероятному, но странному и даже пугающему. — Это же пиздец! — Он не матерился, кстати, последние лет десять, — безбожно сдает Давид своего младшего ребенка для его новоиспеченной матушки. — Представь, как сильно его взбудоражил этот Бруха. — У него имя есть, вообще-то… — ворчит Даня. — Да ну вас всех вообще… А щеки-то горят. Даня бестолково трет их ледяными руками, все пытаясь успокоиться, но получается у него просто отвратительно. И в моменте он даже… вспыхивает. Относительно. — Ну мне что, не может понравиться… парень?.. — уточняет Даня буквально у всех и тут же… нервничать начинает еще больше. Потому что ночь и день прошли на эмоциях, а сейчас, когда объект его душевных волнений покинул капеллу, на Даню… немножко накатило. Он-то ведь еще в Союзе был рожден, когда еще действовал закон против мужеложства и за это можно было схлопотать реальный срок. Да и всегда, ну… стереотипы были всякие… И понятно, что в вампирском обществе всем было поебать, но… А они поэтому сейчас над ним все смеются? — Ну ты чего, — и вновь первой реагирует именно чувствительная Лали, мгновенно поднимая руку так, что и Давид, и Венцена даже улыбаться перестают. — Конечно, может, солнышко ты наше. Никто тебя не стебет и не посмеет, пока рядом мамка. Ты просто нас умиляешь. По-доброму. И даже от своего любимого мужчины отходит всего на мгновение, чтобы встать рядом с Даней и со всей материнской заботой по плечу погладить. Как в роль-то вжилась быстро. Была рождена, чтобы быть матерью. — Если ты захочешь как-нибудь поговорить, я готова… почти всегда, — с ласковой улыбкой продолжает она. — Ну, когда я вашим папкой не занята, — и вновь к Венцене поворачивается: — Это всех касается. Изосимова ей вновь кивает, уже привычно закусив губу. Прежняя неловкость понемногу рассеивается, потому что… ну, на это тепло, исходящее от Лапиной, не откликнуться было невозможно. Не даром считается, что Тореадоры — самый обаятельный клан, которым проще всего соблюдать Маскарад — даже в общении со смертными они могут далеко не всегда прибегать к гипнозу, те очаровываются сами. — Договорились? — мягко уточняет она. Ведь ей уже пиздец как невтерпеж пойти изучить спальню Давида, но бросить детишек в растерянном или расстроенном состоянии — грех. — Ладно… — откликается Даня и все-таки улыбается. Тремеров считали замкнутыми, опасными и страшными. Все, кто так считал, явно не общались с Даней — он точно был, как и говорила Венцена, забытым всеми сородичами солнцем. — Спасибо, мам. Что? Теперь же надо привыкать к тому, что в их семье пополнение. И у Дани, хотя его кровная мама все еще была жива, так легко получается принять и открыться всем сердцем перед еще одной мамой. Вампирской. Но Даня еще не знал, как скоро он пожалеет о том, что не воспользовался щедрым предложением Русика посетить сегодня «Кислотный дом», в котором ни разу не был. Ведь пока он отвлекся на Венцену, чтобы расспросить всё-таки, где она была ночью, Давид взял Лали за руку, переплетая их пальцы, и повел за собой. Спальня великого и ужасного регента Тремеров выглядела как образец классической готики, потому что все это время использовалась исключительно для дневного сна — гораздо чаще Деймур появлялся в других комнатах, предназначенных для занятий магией. И теперь он очень ярко представил, как это черное великолепие расцветят страусиные перья из комнаты Лали… И ему так хорошо внутри стало. Прямо искренне хорошо. — И так теперь будет целую вечность, представляешь? — смеется Давид, традиционно привлекая Лали к себе за талию и прижимаясь к ее губам своими. — А раз теперь у Дани появился Русланчик, я оставлю эти отношенческие перипетии тебе. Не уверен, что выдержу. Ему ведь в некоторых вопросах и правда не хватало чуткости, которую птенцам могла дать мать. А Лали так филигранно вжилась в роль, что теперь Давид понимал… Недостающий кусочек пазла найден. Теперь их семья окончательно сложилась. — Но я спрошу. Я буду ужасно нехорошим Сиром и отцом, — начинает Давид издалека, когда отстраняется от всегда манящих губ, — если предложу устроить первую лекцию именно сейчас? Я про сексуальное просвещение, разумеется. А ведь кровать в его спальне была действительно огромной. — А вам она требуется, достопочтенный регент?.. — совсем сбивчиво выдыхает Лали, у которой заметно утяжеляется дыхание даже вот от одного зрительного контакта, простого поцелуя и вот этого тона Давида. — Нет, ну если прям надо… Я, конечно, наслышана, что Тремеры всегда тянутся к знаниям, и кто я такая, чтобы мешать… Спальня оказалась очень просторной, но даже при подобной площади розовые чемоданы и сумки занимали почти все свободное место. Лали не исключала вероятности, что, если найдет какое-нибудь свободное помещение, то мигом переоборудует его под гардеробную, потому что сейчас приходится совсем не бережно пихнуть все залежи привезенный вещей бедром, чтобы не мешали накаляющейся страсти к этой самой огромной кровати пройти. Потому что уже в следующее мгновение Лали в Давида едва не вцепляется — шею ручками оплетает и от пола отталкивается, чтобы обвить ногами пояс. Новая порция поцелуев обрушивается на него лавиной, постепенно нарастая — начиная с самых томных и тягучих, как клубничная жвачка, заканчивая жадными почти что укусами, заставляющими обычно нежную Лапину тихо рычать. Внутренний Зверь, живущий в каждом сородиче, пробудился, взывая к чему-то первобытному?.. — Ты помнишь… те мои письма… — половина слов теряется в сладких пока ещё тихих стонах в самые губы, но Лали уверена, что Давид ее прекрасно понимает. — Которые красной помадой были отмечены?.. Ты помнишь… Что я там писала?.. Классификация была весьма четкой. Оттенок зависел от настроения юной Тореадорши. Но в любовных записках, скрытых именно под этим цветом… Лапина максимально красочно и поэтично описывала все то, что бы она хотела, чтобы Давид с ней сделал. Как и где брал. Как и куда целовал. Как бы вжимал в шелковые простыни, наклонял над столами… И что бы делала она в ответ. И несмотря на то, что Лали иногда, распалившись от собственной буйной фантазии, могла выдавать целые полотна с почти мельчайшими подробностями, это никогда не было какой-то вульгарной, пошлой и дешевой порнухой. Это была самая эстетичная эротика — профессиональные писатели бы обзавидовались. Лучшие произведения на фоне желания Лали к Давиду казались лишь бульварным чтивом… — Я их наизусть помню, — выдыхает Давид ей прямо в губы. — Ты сказала, что Тремеры стремятся к познанию? Что же… — Он придвигается еще ближе, и теперь их дыхание смешивается в одно. Каждый вдох — в унисон, каждый стук влюбленных сердец — вместе. — Я намерен познать, так ли сладко ты стонешь, как писала в тех письмах. С высоты прожитых лет, интерес Давида к подобной стороне отношений, да и к любви вообще, словно угас, почти сошел на нет. Стремление к знаниям и осознание того, какая власть отныне находится в его руках, затмевали собой все. Но теперь сердцу, познавшему эту особенную связь, казалось, что он… Просто на протяжении всей не-жизни ждал Лали? И теперь Давид бережно опускает ее на, как и должно было быть в каноне ее писем, шелковые простыни. Лишь на мгновение останавливается, наслаждаясь моментом, чтобы затем снова прильнуть к ее губам, что пьянили сильнее любого вина в крови. Одна рука осталась на талии, сжимая ее, вторая с легким нажимом скользнула по бедру. В реальности все ощущалось гораздо ярче, чем когда он читал ее письма, будоражащие разум буквально каждой строчкой. В реальности Давид мог слышать ее шумные вздохи, видеть, как она кусает губы, когда с них он спускается ниже… Шея, что он уже полюбил целовать. Жадно, но сладко, заставляя пробежаться по телу волну мурашек. Но они ведь — вампиры. Бессмертные существа, у которых впереди была вечность. И сейчас это был бы не просто секс. Это был акт любви, доверия… и истинно вампирского разврата. Ведь Давид не мог удержаться от искушения укусить, будоражащего кровь, связывающего их еще более крепкими узами. И сейчас, когда он действительно нежно протыкает клыками кожу, не переставая руками изучать ее тело… Всего одна маленькая капля скатилась дальше, чертя кровавую дорожку до ложбинки ее груди, исчезая где-то в декольте. И Давид не может не зарычать от того, насколько это было… горячо. А сама Лали не знает, что ее заводит сильнее — вот этот вот низкий гортанный звук или сладкая пульсация в районе шеи. Очередное осознание, что Давид действительно любит и хочет ее настолько сильно, что добровольно пьет ее кровь, по сути, полностью отдавая себя в ее власть. И она хотела сделать с ним то же самое. Да, три глотка, создающие Узы Крови, делаются в течение трех дней, и первый обмен случился между ними еще прошлой ночью, уже оказавшись мощнее, чем бывало у других сородичей. При втором глотке, ожидавшем их сегодня и уже приходящем в исполнение, становится невозможным даже малейшее желание причинить регнанту вред, а раб начинает легко позволять собой помыкать. Но… Ведь в их случае эти правила и так уже работали. А при третьем глотке… Создаются абсолютные Узы Крови, при которых на второй план отходят вообще все, кроме твоего регнанта. И даже не требуется зрительный контакт, чтобы подавить волю. Это… Даже не зависимость, это — одержимость, добровольное подчинение, высшая форма доверия между сородичами. Многие использовали Узы Крови в дурных целях, но когда это делали любящие сердца, совершая именно обмен… И настоящие Узы Крови моногамны. Даже если ты попробуешь кровь другого вампира, они не смогут перекрыть эту связь. Как будто бы один из них хоть когда-нибудь вообще пожелал бы выпить чью-либо ещё витэ, ага. И самым возбуждающим было именно то, что в этот раз… Лали и Давид познают максимальное единение из всех возможных. Они укрепят свои Узы Крови, сливаясь воедино и телами. И вот когда она наконец окончательно понимает это… Все в ней разом умирает, чтобы моментально возродиться заново и буквально воспарить. Ее всю пробирает волнительная дрожь, заставляя льнуть ближе к Давиду, призывно тереться, нежничать и отдаваться абсолютно страсти одновременно, стонать от одних только прикосновений рук, губ, языка и клыков, и… Едва не кончать просто от одной мысли, что скоро почувствует его по-настоящему. Так, как целые годы время только мечтала. А что будет, когда он ее коснется… Там… Она сходит с ума от того, как он облизывает собственные губы в ее крови, а потом всем своим естеством жаждет потерять рассудок окончательно… Укусив в ответ. И теперь уже ее аккуратные клычки пронзают его шею. Его кровь на вкус будоражащая, пряно-терпкая, словно даже имеющая островатые нотки… И Лали все никак не может прекратить вожделенно поскуливать, делая глоток за глотком, при этом буквально вжимаясь своим телом в его. И каждый новый раз ей кажется ещё большей эйфорией, чем было до этого. И так будет… снова и снова… целую вечность… — Будучи человеком, я потребляла много вампирского контента, — одурманенная, глупенько щебечет Лапина, прерываясь на мгновение, чтобы слизать струйку крови с его шеи. — От «Сумерек» до «Дневников Вампира», от произведений Энн Райс до «Настоящей Крови»… И мне особенно запомнилось кое-что из последнего сериала… И вновь перемещается к его губам, чтобы теперь жадно прокусить нижнюю. Пьет, блять, его кровь прямо в процессе развязного поцелуя. — Про укусы в бедренную артерию… — заканчивает она, жарко опаляя дыханием его губы. Это ведь вообще интим уровня… Каина? Про Небеса вампирам вряд ли говорить уместно, хотя Лали и уверена, что познала все тропы Эдема, даже просто дыша с Давидом одним воздухом. Но… Эйфория от осознания, что твой любимый подчиняет себя тебе, испивая твою кровь и одновременно доводя до оргазма… Это мысль манит сильнее самого желания жить. — Да-а-а? — провокационно протягивает Давид. — Благодарю за просвещение, моя дорогая жена, я полагаю, что обязательно воспользуюсь этим знанием… И снова тянется ее поцеловать. У него две дырочки на шее зашивают гораздо быстрее, чем у нее, и потому кровавая дорожка еще тянется от ее шеи, прочерчивая дорожку по острым ключицам и исчезая в районе груди. Давид проходится по ней языком, и его внутренний Зверь, всегда мирный и тихий, буквально сам умоляет его не пробуждать, но Деймур настаивает. Тянет за шипастый ошейник, который сам и натянул, заставляя пробудиться. Они буквально балансируют на грани между развратом и абсолютной, даже слишком чистой для вампиров любовью. На Лали сегодня — красное, и в вырезе декольте теперь тоже выглядывало красное кружево. Давид сам выбирал, когда они собирались покидать «Везувий». Исключительно из соображений, что сам будет его снимать. Только теперь… Давид новые комплекты будет дарить исключительно сам. Он тянется к молнии на ее спине, чтобы иметь возможность спустить платье до бедер. Губы — еще в следах от ее крови, мешающейся с его собственной, и Давид размазывает ее по ее белой коже, пока с шеи плавно перемещается к груди. — Знаешь… — снова выдает Деймур, не замечая, насколько сильно у него сбилось дыхание. — Мне нравится на тебе розовый… Но все-таки красный — это твой цвет… А еще лучше… Щелкает застежка лифчика, который летит в сторону. И теперь Давид может обхватить губами ее сосок, заставляя Лали вздрогнуть, когда задевает его клыками в желании немного подразнить. — А еще лучше вообще без всего, — заверяет Давид, прежде чем поменять руки и губы местами, чередуя ласки. И если до этого Лапина ещё кое-как неконтролируемые стоны сдерживала, мыча их то ему в губы, то в шею, то теперь… Мысленно просит прощения у Дани, Венцены и каждого несчастного смущенного Тремера в капелле, что и так обладали чутким слухом, потому что сейчас, когда она издает звуки из чертового порно, ее могли бы услышать и люди. Вероятно, даже какие-нибудь прохожие, любящие ночной Старый Арбат, и слышат… Раньше она делила постель только со своим Сиром, и это точно не было плохо, но… Сейчас, с тем, кого она любит всей своей душой, сердцем, дурной головой, телом и каждой капелькой крови, все ощущалось гораздо ярче и чувственнее. Лали ведь часто это представляла. Даже… слишком. И да — расписывала в письмах снова и снова. Но когда это происходит в реальности… Каждое мгновение, когда Лали думала, что уже одурела от одного прикосновения Давида, он делал что-то новое, и оказывалось, что пучина его любви — буквально бесконечная воронка, в которую ее затягивало все глубже и глубже… Все тело мурашит, на коже остаются разводы их общей крови, соски, которые он так умело ласкает, затвердевают, и приятное щекотливое чувство волнами накатывает на них живота, а оттуда ещё ниже… И Лали серьезно кажется, что она может кончить… и так. Даже без того, чтобы он коснулся ее под насквозь промокшим кружевом белья. Просто, блять, от термальной стадии перевозбуждения. И теперь ее руки дрожат настолько, что ей едва удается ухватиться за пуговицы на черной рубашке Давида. Длинный маникюр ситуацию не спасает никак, положение дел лишь усугубляя, но даже когда Деймур ухмыляется, явно намереваясь ей помочь, Лали совсем невнятно, но максимально протестующе мычит. Она хочет сама. И кое-как ей поддаются две верхние, но на третьей случается провальный затык. И тут терпение представительницы Тореадоров, так сильно жаждущей ближе соприкоснуться с прекрасным, окончательно взрывается. Теперь рычит уже Лапина, когда просто… Рубашку эту блядскую рвет. Пуговицы разлетаются во все стороны, но Лали не стыдно. Ни капельки. Теперь ее взору открывается татуировка с цифрами «1920» — годом обращения Давида — на его животе, и… Она же уже считала, что сходит с ума, да? Сейчас она может сказать, что это происходит окончательно? Или потом будет ещё хлеще?.. Она обводит цифры кончиками острых ноготков специально дразняще медленно, чтобы потом резко прижаться своей оголенной грудью к его — теперь она чувствует своей кожей его, и… Нет. Ей точно ещё есть, куда сходить с ума. И так Алиса и летела вниз по кроличьей норе… — Кстати сказать, это была моя любимая рубашка, — не может не усмехнуться Давид, который с ней как будто готов был отказаться от тех долгих лет молчания, становясь ужасно разговорчивым. Он снова льнет к ней, вжимаясь пахом между ее ног так, что Лали могла почувствовать, насколько сильно он возбужден. Она сама — не меньше; Давид прекрасно чувствует этот терпковато-сладкий аромат в воздухе. И хочется прямо сейчас коснуться ее лона, но он не торопится, возвращаясь к медленным и дразняще-неспешным ласкам груди, пока снимает ее платье окончательно. Новый укус расцветает чуть выше груди — Давид сам себя в азарт вгоняет, не в силах бороться с искушением. Он самыми кончиками пальцев продвигается по внутренней стороне бедра, пока слизывает кровь с еще одного следа от своих клыков. Лали движется ближе к его пальцам, буквально умоляя коснуться, но Давид дразнит. Рядом кружит, но не дает желаемого, пока лаская лишь губами… Крови вокруг и на них уже достаточно много, но вместе с тем кажется, что слишком мало. Он ласкает губами, безостановочно касается, оставляет укусы — от поверхностных до тех, что поглубже. Узы Крови становятся все крепче, а витэ, смешиваясь в их венах, побуждает быть лишь ближе… Настолько, насколько это возможно, и даже больше… — Никогда не смогу… тобой насытиться… — буквально клянется Давид и наконец избавляет ее от остатков белья. Все для того, чтобы коснуться ее клитора, обводя кругом, собирая влагу… И хочется попробовать не только ее кровь, но сейчас Деймур добровольно связывает себя самыми крепкими узами, которые сможет разрушить лишь смерть. Но сможет ли она разрушить их связь?.. Едва ли. И сейчас, пока он ласкал Лали пальцами, одновременно с этим впиваясь клыками в тоненькое запястье, ему было так важно это… доказать. А она ему верила. Всегда и безоговорочно. Даже тогда, давно, когда она не смела и мечтать ни об Узах Крови, ни о сексе, ни о том, что ее трепетные чувства взаимны… Она на каждом собрании совета дыхание задерживала, когда Давид заговаривал. Каждое слово впитывала и понимала… Что вон он всегда знает, как правильно. А теперь, когда их витэ буквально становилась одним целым, она бы не смогла ему не поверить, даже если бы захотела. А вся правда в том, что… Ей бы и мысль подобная никогда в голову не взбрела даже без сверхъестественной связи. Его укусы так приятно ноют по всему телу. И Лали, блять, прям до слез обидно, что они постепенно затягиваются. Хочется, чтобы были следы. Много следов. Но раз уж им дана эта дурацкая регенерация, то пусть он продолжает ее кусать снова и снова всю оставшуюся вечность. Пусть хоть изгрызет — она только возбудится сильнее. Но ещё ощутимее… Было то, что он творил между ее ног. И если до этого Тремеры, работающие в капелле над очередными магическими приколами, могли сжимать челюсти и делать вид, что все, как один, не слышат стонов… То теперь это были просто натуральные вскрики. Лали металась по черным шелковым простыням, пропитавшимся кровью, двигала бедрами навстречу пальцам Давида, буквально умоляя о большем, и снова и снова выкрикивала его имя. Каждый из его подчиненных и, тем более, родненькие птенцы краснели так, как вампиры не должны были уметь. Ну… это же… их регент… и Сир!.. Первой не выдерживает Венцена. Обычно сдержанная, сейчас даже она старается скрыть пунцовые щеки, щебечет Дане что-то о том, что, раз пока Давид весьма занят, главной обычно назначается она, то вот сейчас, как и прошлой ночью, она передает свои регалии наследника ему… И убегает по очень срочным делам. Саше буквально на ходу отписывается, что скоро будет в «Психбольнице». — Ещё, ещё, пожалуйста… — буквально задыхается Лали. От яркости ощущений аж в ушах стучит, но даже не собственный пульс, а именно Давида, и она бы и так не могла услышать остальных сородичей в здании, но правда в том, что… Если бы и могла… Ей было бы плевать. Ее всю ласкает самый лучший мужчина в мире. Неважно, из числа живых или мертвых. Для Лали Давид выигрывает у всех. — Я же… Я… Я думала, у меня такое воображение хорошее и все такое… Но когда ты… Наяву… Это… Это… Хочется задвинуть традиционную поэтическую речь, но… Давид умудряется перебить даже ее Тореадорское начало, буквально предавая полному забвению наивысшим удовольствием. А если он… сделает ещё и то, о чем она просила… Ей так хочется отдать ему себя всю вообще во всех возможных смыслах. И в невозможных тоже. Где-то в его комнате несчастному Дане приходится буквально залезть в шкаф, чтобы хотя немного приглушить восхитительные звуки. Но так он все равно слышал буквально шальной вдох, каждый влажный поцелуй, и это… блять, хлюпанье. И даже Руслан был удивлен, когда Данечка позвонил ему прямо по видеосвязи, но торчал при этом в темноте. Понятно все стало тогда, когда благодаря чудесам технологии очередной громкий стон разнесся и по «Кислотному дому» тоже. Русик был готов спасать. Может быть, повторить. А в спальне регента продолжался настоящий разврат. Весь вид Лали буквально кричал о том, насколько он свел ее с ума, но останавливаться Давид не планировал. И, так и не убирая пальцев с ее клитора, он опускается ниже, прокладывая дорожку из поцелуев по животу, чтобы с последний момент скользнуть на внутреннюю сторону бедра. Догадалась, да? Между прочим, Давид всегда искренне считал, что желание женщины — это неоспоримый закон… — Я немного схожу с ума от мысли, — хрипит Деймур, на мгновение останавливаясь, — сколько еще мы можем попробовать в этой вечности. И буквально добивает, одновременно двумя пальцами входя внутрь нее и выпуская клыки в бедренную артерию. Укус получается глубоким, и Давид… почти окончательно голову теряет. Его отключает не сам факт употребления витэ, а то, кому она принадлежала и в каком положении он это делал, одновременно доставляя ей удовольствие пальцами. И собственное удовольствие сейчас не имело никакого значения, ведь гораздо важнее было то, насколько хорошо ей. А ведь… будет еще лучше… И действительно — одновременно сладкая боль от двух проколов на внутренней стороне бедра, так близко от лона, и невероятных масштабов наслаждение от того, как он неторопливо, дразняще двигает пальцами внутри нее, для Лали ощущались… как та самая главная эротическая мечта, которой постеснялись бы даже самые искушенные Тореадоры. Этот контраст в ощущениях заставляет ее окончательно срывать тоненький голосок, но двигаться ему навстречу, чтобы насадиться глубже, она все равно старается максимально аккуратно — чтобы, блять, не мешать кусать. А когда, достаточно напитавшись ее витэ, Давид перемещается чуть в сторону, теперь касаясь ее клитора и языком, размазывая ее же кровь, Лали просто… Восхитительные вскрики переходят в окончательно жалобный скулеж. Ему приходится удерживать ее за бедра, потому что не метаться по черному шелку она не может чисто физически. Прокушенное бедро ещё пульсирует, зарастая медленнее, чем в других местах, и Лали хочется просто раствориться в этих ощущениях до конца. Но… Как бы ей не хотелось достичь пика прямо здесь и сейчас, ещё сильнее она жаждет сделать так же хорошо и Давиду. Потому… — Подожди… подожди… — буквально хнычет Лали, когда тянет его обратно к себе. У нее даже губы дрожат от нетерпения, что уж говорить обо всем остальном теле, когда она вновь его целует, ощущая, блять, все вкусы сразу. — Я хочу… Сейчас… И со всей вампирской мощью она меняет себя и Давида местами, теперь заставляя его лечь на окровавленную простынь. Теперь — ее очередь спускаться поцелуями от его шеи ниже и ниже, чередуя их с мелкими игривыми укусами. Поцелуй, укус, поцелуй, укус… И параллельно с этим дрожащими руками разбирается с его брюками. И даже то секундное промедление, которое уходит на то, чтобы окончательно раздеть и Деймура, невероятно сильно бесит. Но потом… Лали переживала по классическому Тореадорскому эстетическому микротрансу вообще каждый раз, когда на Давида смотрела или даже просто слышала его голос. Но теперь, когда она вживую видит реально большой член, который как-нибудь обязательно померит линейкой чисто для себя, то… Зависает, восхищенно хлопая длинными ресницами. Так самые глубоко чувствующие эстеты обычно в каком-нибудь Лувре не сводят глаз с картин часами… — Ты… — совсем сипит Лали дрожащим от тотального преисполнения голоском. — Чертово произведение искусства… Я никогда не видела никого и ничего прекраснее… В таком уязвимом для Тореадоров состоянии их обычно можно даже, блять, легко убить. Они и не заметят. От реальности Лали действительно просто выключается. И Давид, тихо смеясь, тянет ее обратно на себя. На контрасте с тем, сколько крови было вокруг и что он вытворял буквально пару минут назад, Деймур принимается особенно ласково зацеловывать ее лицо, потихоньку приводя в чувство. От каждого точечного поцелуя на ее коже остается красный след, словно кровавые розы расцветали буйным цветом, как будто бы становясь самым ярким символом их любви. Давиду, на самом деле, розы искренне нравились. Ощущение времени потерялось совсем, и Деймур не мог сказать, сколько прошло с момента, когда он потянул Лали обратно к себе, вынуждая буквально на него сесть, и начал целовать. Однако, потеряв одну из действительно важных частей объекта своего восхищения, Лали в какой-то момент почти сонно моргает, сбрасывая предательское наваждение. Давид смеется, снова притягивая ее ближе к себе, чтобы поцеловать. Не перестает руками гладить, продолжая изучать каждый манящий изгиб тела. Все то время, что они виделись до этого, Лали не всегда скрывала их одеждой, но сейчас он с ней полностью согласен. Реальность точно превосходила всякие ожидания. — Нормально? — ласково-ласково интересуется Давид, убирая волосы от ее лица. Даже на светлых прядях остались кровавые росчерки, но регент решил, что это выглядит по-настоящему прекрасно. — Мы можем не торопиться. Целая вечность впереди, помнишь? Хотя самому… не терпелось ведь уже… — Не торопиться… — осоловело повторяет за ним Лали, и… тут-то и оживает окончательно, потому что внутри закипает капризный протест. — Нет, я не хочу не торопиться! Всю вечность хочу торопиться. Постоянно! И чисто из вредности вновь прокусывает Давиду нижнюю губу. Демонстративно проводит по ней языком, слизывая кровь и… сползает на прежнее место. В своих письмах Лали о подобном, между прочим, писала. И ей нужно, чтобы все было именно так. Чтобы было красиво. Да и даже отметая эти Тореадорские замашки, она просто и сама хочет… Свести Давида с ума в ответ, почувствовать все его вкусы… И теперь, как бы внутри все трепетно не требовало вновь любовно заглядеться, Лали упорно, но очень мягко и нежно обхватывает член ладонью, ласково гладит… Улыбается счастливая такая, что пиздец. Ладно, парочку мгновений полюбоваться можно… Особенно когда у Давида вот так сбивается дыхание, стоит ей просто его коснуться. И затем позволяет себе наклониться и, не разрывая влюбленного зрительного контакта, со всем наслаждением облизать головку. Какое-то время она лишь дразняще играется с членом языком, то выше, то ниже, то проводя им по всей длине… Оставляет такой контрастно невинный чмок на уздечке. Не удержалась. И лишь потом, пряча клыки за пухлыми губами, берет член в рот. Тут она тоже чередует ласки — от более поверхностных, когда втягивает щеки, до более глубоких, когда позволяет ему уткнуться в горло. И сама же, блять, опять глухо скулит от того, как это восхитительно ощущается. Обычно произведения искусства трогать нельзя. А ей вот можно не просто касаться, а буквально изводить собственными языком и губами. И ведь в этот момент она сама была настоящим произведением искусства или… чем-то божественным. Потому что Давид не мог найти иного объяснения того, как она возносила его на какие-то… небеса. Даром, что вампирам они отныне более недоступны. Ощущение ее жаркого рта, ласок языка и мимолетного ощущения острых клычков сводит с ума. Вампирам сложно полноценно сделать больно так, но Давид все равно нежен, когда начинает толкаться в ее рот. И отдельным видом искусства он однозначно считал то, насколько легко она принимает всю длину. И сама же видно, что хочет… больше… И с губ срываются хоть и не такие громкие, как у Лали, но ничуть не менее возбужденные стоны. В комнате Дане Русик заботливо, красочно и весьма в подробностях объясняет, что там происходит, и предлагает показать в живую. На самом Дане, разумеется. Но если он захочет… Пальцы с запекшейся кровью путаются в ее волосах, чуть оттягивая их, а дразнящие ласки, даже тогда, когда Лали останавливается, лишь закручивает узел удовольствия до предела. И в какой-то момент оно становится настолько сильным, что становится сложно ему сопротивляться. И тогда Давид снова тянет Лали на себя. Сначала хотел… по-другому. Но теперь он устраивает ее, такую податливую и нежную, на себе. И член так легко входит в нее, заполняя собой без остатка, но двигаться Давид не спешит. Смеется. Языком по шее скользит, чтобы добраться до мочки уха и прикусить. И совершенно провокационно вбрасывает: — Ты ведь… хотела воплотить свои фантазии в жизнь? Он отдает управление ей в руки. Впервые великий регент Тремеров… покорялся. А Лали по итогу тоже двигаться начинает не сразу. Сначала она сполна отдается самому этому ощущению наполненности, осознанию, что она, блять, реально сейчас чувствует Давида в себе. Во всех возможных смыслах, ведь даже по венам у нее течет именно его кровь… И лишь тогда, когда бедра от нетерпения вновь начинают мелко подрагивать, не выдерживая, Лапина, прижимаясь своей грудью к груди Деймура, начинает медленно, с чувством, приподниматься и опускаться, насаживаясь на член самостоятельно… И вот этот ее стон точно слышал весь Старый Арбат. Вампиры были совершенными созданиями сами по себе… Ну, кроме Носферату, разумеется. Представители иных кланов внешне превосходили смертных во всем. Опять же — кроме слабокровных Каитиффов, слишком на людей похожих. Но именно Тореадоры считались пиком совершенства — их обаяние могло сразить наповал любого. И Лали всегда знала, что красива. Она любила всячески это подчеркивать, показывать в любой ситуации, но не из тщеславия, которое было свойственно Вентру, а именно из-за того, что тонким вкусом к красоте необходимо делиться. И все равно… Давида она считала ещё совершеннее. Совершеннее самого совершенного из совершенств. И сейчас ей даже нельзя представлять, как сплетение их тел может выглядеть со стороны — иначе транс грозит вернуться. Как хорошо, что у Давида в комнате нет больших зеркал, иначе бы, если бы Лали это увидела… Он подходил ей идеально. Каждый толчок ощущался пожаром в каждой клеточке тела, пламенными волнами распространяясь из эпицентра в низу живота. Размер позволял дотянуться до той самой хваленой точке, достичь которой обычно все пары лишь мечтают — когда Лали была ребенком, в нулевых, все женские журналы так и пестрили заголовками про эту неведомую мифическую точку G… А кто ещё мог такое сделать, как не регент самого мистического из кланов, а? И в порыве страсти, хотя Лали искренне считала, что страсть для них — понятие слишком слабенькое, им нужно красочнее, ей вновь хочется больше. И теперь ее клычки по новой исследуют его шею… Эйфория — тоже слишком слабое слово. Ведь сейчас она в одно и то же время вбирает в себя от Давида буквально все — и дает ему войти в себя глубже, и позволяет его витэ дурманить разум. Он ее к себе еще ближе прижимает, обвивая руками тонкую талию и фиксируя. И пока Лали пьет его кровь, Давид уже сам вбивается в ее тело. Долгие кровавые прелюдии разнежили тела до предела, выкручивая чувствительность до максимума; с каждым глубоким толчком удовольствие становилось сильнее, превышая масштабы, которые вообще мог выдержать даже бессмертный. Стоны смешивались друг с другом, срываясь с губ в унисон, и уже очень сложно было провести грань, как и в признаниях любви и обещаниях совместной вечности… Самым безумным было то, что, напитавшись витэ друг друга, они чувствовали ощущения не только собственные, но и партнера. И сейчас в пору было бы вознестись — настолько это было хорошо. И… правильно. Не всегда у бывших смертных получалось войти в не-жизнь. Иногда укушенные и обескровленные люди так и не возвращались в новом обличии. Но Давиду и Лали бессмертие было подарено для того, чтобы встретить друг друга. Они были… созданы, чтобы быть вместе. И даже сейчас, к закономерному финалу, они приходят вместе. С последним особенно глубоким толчком Давид изливается в Лали, ведь им не нужно было больше думать о контрацепции. В порыве чувств он снова впивается в ее плечо, откровенно с ума сходя. А Лали… У нее бы вновь не хватило слов, чтобы описать всю гамму чувств. И пока ее голосок срывается так, что у человека бы давно охрип и потом ещё восстанавливался с неделю, все тело вздрагивает, кожа мурашками покрывается, она вся сжимается вокруг его члена… Это… Дурман. Блаженство. Эйфория. Восторг, ликование, упоение, экстаз, счастье… полное самозабвение. Русского языка просто не хватает. Не хватило бы и любого другого. Всех, блять, слов мира. После такого все люди, все сородичи обязаны навеки замолчать, полностью онеметь, ни звука не произносить, потому что они все поголовно повинны в том, что Лали не может передать всю ту полноту своих ощущений через речь. Хоть свой язык придумывай. В нем будут только слова, означающие восхваление Давида. Их будет дуомилиамилиаиллион, а это, на минуточку, самая огромная цифра, известная человечеству, на фоне которой меркнут миллионы, миллиарды, триллионы и дециллионы, уже на начальном этапе — и Лали будет ещё постоянно придумывать новые. Сначала ее накрывает оргазм физический. Потом — ещё один от одного осознания, что она кончила с Давидом. Следом — от осознания, что он тоже кончил с ней. Сразу после — от того, как ее будоражит его кровь в ее организме. Затем — ещё и то, что в его организме тоже его кровь. И наконец… Финальный от мысли, что вот этот гейзер чувств она сможет испытывать регулярно ближайшую вечность. Потому что Давид Деймур Лали не наскучит никогда. И теперь, когда она буквально на нем растекается изнеженной, абсолютно размякшей и разомлевшей тряпочкой… Вампиры, блять, устать не могут, а Лапина не просто утонула в блаженной неге, она познала саму нирвану. — Мне надо… ещё кое-что сделать… — кое-как выдыхает она, пока дыхание и не думает восстанавливаться — человек бы уже задохнулся, а сердце долбит так, что ребра, вероятно, точно потрескались. — Это важно… Она хочет найти линейку. Давид, несмотря на то, что величайший маг и все такое, даже не догадывался о ее намерениях. Потому что у него элементарно не было ни сил, ни желания думать, ни, тем более, Лали останавливать. Поэтому он лишь коротко ее целует, переворачивается на бок и мычит что-то, отдаленно похожее на просьбу вернуться к нему поскорее. При условии, что все чемоданы Лапиной еще стояли закрытыми, за неимением альтернатив ей пришлось набросить на себя одну из его загадочно-черных Тремерских рубашек. Однако за счет того, что разница у них в габаритах была не столь большая, а грудь Лали, наоборот, заметно больше, простора для фантазии она не оставляет — образ получается… весьма неоднозначным. Но идти ей не так далеко, ведь в аскетично обставленной комнате Давида линейки не было точно. Зато она определенно должна быть у младшего сына… Который все еще в шкафу. Даня взвизгивает, больно ударившись головой об верхнюю часть, когда его двери неожиданно открываются. Черт знает, сколько он там проторчал, но глаза успели отвыкнуть от света, и он не сразу понимает, кто к нему пришел. Но потом… — Лали! — еще больше пугается Даня. А когда видит, в каком виде она пришла, аж глаза закрывает, страшно смущаясь. Зато не смущается Русик. — Ой, а покажи, покажи! — требует он. Звонок по телеграму продолжался так давно, что телефон Дани раскалился. Он, не открывая глаз, разворачивает его экраном к Лали. — Йоу, Лали, че кого? Это ж ты там так ебалась, что аж весь «Кислотный дом» слышал? — Руслан, блять! — шипит Даня. Он же… блять… про его… вторую мать говорит! А Лапина только рада, что ее спросили. Расплывается в счастливой улыбке и мечтательно, с придыханием, тянет: — Привет, Русичка! Да, это были мы с Давидом. Прикольно, что Бруха теперь тоже в курсе, ведь мне очень многим хочется поделиться, да-да, я не могу держать в себе, когда творится… настоящее искусство! Все было так красиво, и короче — Дань, одолжи линейку, пожалуйста! Очень надо! Хотя… Лучше подари. Я сомневаюсь, что ты потом захочешь ею пользоваться, а я сомневаюсь, что захочу ее отдавать после того, как она соприкоснется с великим и божественным. Мне очень нужно померить хуй моего прекрасного мужа! Русик, представляешь, он такой большой! И… И она даже и не поняла, что сейчас ее тоже слышит весь «Кислотный дом». И по-прежнему вся капелла. И сам Давид тоже, поэтому только что она спалила свой гениальный план. Но это все только в лучшему. Мир должен был готов… Ведь Лали запомнила все — с какой стороны как располагаются вены и все такое… Да, Тореадоры делятся прекрасным с миром. Но показывать Лали свое сокровище никому не хочет, ревностно оберегая, хоть и уже решила, что чисто для себя сделает фотографии со всех ракурсов. Ей всегда было мало камер даже самых новых и навороченных телефонов, поэтому она приобрела профессиональный фотоаппарат. Полароид у нее тоже был. Это эстетично. И фотографии печатаются сразу, можно сделать из них гирлянду… Но она все равно их никому не покажет. Но вот расскажет точно. Всему свету. Пусть все лишь представляют и завидуют. Не посмеют не завидовать. — Данечка?.. — и теперь новоиспеченная мать хлопает глазками на названного сына. — Ты чего?.. Линейку-то взять можно?.. Даня едва не плачет. Он вскакивает, и от его рвения в совокупности с богатырским телосложением шкаф опасно пошатывается, но стоит на месте. Телефон с Русиком летит на кровать. Даня, громко топая, идет к столу, чтобы найти самую большую линейку, а Тушенцов все не унимается: — Ты главное и со стояком, и без стояка померь! Для статистики! По сути, если хуй большой, он сантиметров на пять будет уваличиваться. Ну, я-то знаю… — Ты что, себе письку линейкой мерил? — вздыхает Даня обреченно, чувствуя себя истинным монахом в обители порока и разврата. Но вообще… Он бы соврал, если бы сказал, что ему было неинтересно. Больно красноречив был Русик в своих речах. — Да кто так не делал, блять? Тем более, мне же надо было узнать, чем я буду тебя ебать, — невозмутимо откликается Тушенцов. Даня пищит, тоненько-тоненько, а тот все продолжает: — Лали, не забудь мне отчитаться при встрече! Я хочу тоже обладать священным знанием, насколько длинный хуй у твоего мужа! — Конечно-конечно! — со всем энтузиазмом обещает Лапина. — Блин, Русь, малыш, может быть, стоит чатик создать?.. Хотя бы на совет. Я расскажу всем. Информации важнее в городе нет и не будет. А когда красный, как самый спелый помидор, Даня не глядя протягивает ей линейку, Лали светится пуще прежнего: — Мерси-и-и! — и тут же переводит на заговорщический шепот, прекрасно зная, что Тушенцов ее все равно отчетливо слышит: — Данечка, помни про секспросвет!.. И бодро скачет обратно к Деймуру в спальню под очередной смущенный писк Кашина. Вприпрыжку залетает внутрь и, едва закрыв дверь, освобождает себя от пут рубашки, сбрасывая ее на пол. Нет, носить вещи Давида ей понравилось. Даже слишком. Но лучше надевать их в свет, а ещё в те ночи, когда им придется ненадолго разлучаться во имя работы или каких-то дел, чтобы перманентно чувствовать его запах. Но при нем одежда — абсолютно лишний элемент… И теперь Лали наползает обратно на кровать… Вновь зависая с блаженной улыбкой при одном взгляде на это девятое чудо света, носителем которого является Давид — восьмое чудо. — Сейчас… сейчас, секундочку, я не в трансе… — лепечет она, но дыхание-то сбивается… — Разве что чуть-чуть… И если Давид ей что-то в этот момент отвечает, слышит она все, как сквозь толщу воды. Потому что движения рук все равно становятся заторможенными. Лали тянется, чтобы приложить линейку, и когда вновь касается члена, сдавленно пищит, потому что… Так себя чувствуют, когда касаются Священного Грааля?.. Он же в ее глазах светится почти… И… добивочка… — Четырнадцать сантиметров!!! — верещит она, аж подпрыгивая на кровати. Разумеется, это слышит даже Руслан. — Это же… в нестоячем!!! У стандартных мужиков же даже в стоячем по статистике пятнадцать!!! Это же… это же!.. И буквально захлебывается воздухом от восторга. Родившийся в тысяча восемьсот девяносто четвертом году Давид понятия не имел, что члены бывают разной длины. Тем более, он не подозревал, что существует некая статистика, по которой он обладал весьма внушительным достоинством. Двадцать первый век удивлял. Но все же, горящие восторгом глаза Лали грели ему душу, а ее восхищение подпитывало и без того… ну, не самую низкую самооценку, если сказать мягко. И потому сейчас Давид тянется к ней, пробегаясь пальцами по щеке, и почти шепчет: — А вообще, я удостоверился, что люди раньше были гораздо меньше и ниже ростом, чем сейчас. А значит… Значит в те времена и члены у мужчин были поменьше. А тут — такой исключительный Давид. — Значит… — завороженно повторяет за ним Лали, поднимая взгляд совсем круглых и мерцающих от восторга глаз. — Значит, пока остальные мужики потратили как минимум столетие, чтобы дорасти хотя бы до пятнадцати сантиметров… Мой уже… Заранее всех превосходил… Она сейчас лопнет от взбудораженности. Давиду, как Тремеру, даже не понадобится обращаться к Тауматургии. — В стоячем положении они увеличиваются минимум на пять… — прикидывает в уме Лапина и… тут же расплывается в лукавой улыбке. — Мы проверим прямо сейчас. И теперь она вновь сползает ниже, сначала любовно пробегаясь самыми кончиками пальцем по всей длине, чтобы потом приняться снова ласкать головку языком, параллельно помогая себе рукой. Ох уж это восхитительное ощущение, когда он встает и твердеет прямо у тебя на глазах, в твоих руках и под твоими губами… И в момент, когда могло показаться, что Лали опять отлетела в около-медитативную прострацию, увлекшись процессом, и про измерения забыла, а дыхание Давида вновь становится тяжелее и глубже… Она вновь хватается за линейку. — Девятнадцать!!!.. И именно так весь клан московских Тремеров страдал до самого рассвета, потому что их регент, и без того не появлявшийся в капелле два последних дня и ночи, так и не покинул спальню, предаваясь разврату с новоиспеченной супругой, которая, как оказалось, умеет кончать и более шести раз подряд… *** Едва на землю опустилась безопасная для вампиров тьма, ревущий Коля покинул «Психбольницу» и пошел, куда глаза глядят. У него не получалось успокоиться. Слишком много всего было на одного Колю за последнее время. Сначала — не пойми что в голове у Саши и явные планы помереть. Потом… он впервые в не-жизни поссорился с сестрой! И вроде потом помирились, вроде все было хорошо, но потом он снова полетел в парк и провел много-много времени, пытаясь поднять Сашу, а тот на него даже не реагировал, а Коля-то понимал, что рассвет скоро… И это было настолько сильным потрясением для самого молодого Малкавианина, что он не мог успокоиться. То затихал, то снова хныкал, то стучался в двери, но Саша не открывал, а Венцена ушла, когда стемнело. Сказала, что скоро вернется и что все в порядке. Саша вроде тоже промычал, что живой, но просил его не трогать, и тогда Коля просто полетел на улицу. Ему иногда помогало. Много ходить. Энергия тратилась, Коля уставал, мысли затихали. Поэтому он просто… шел, зябко обнимая себя за плечи. Шел. Шел и шел. Шел. Шел. Пытался выравнять дыхание. Шел. Ну… вроде же все хорошо, да?.. Лали счастлива, Саша не сжег себя на солнце, но Коля вдруг почувствовал себя таким… беззащитным, что ли. Как будто в любой момент люди, которые ему дороги, могут его просто оставить. Даже не со зла, а просто поддавшись чувствами. Коля им сам поддавался, но… Весь его прекрасный мир как будто накренился в сторону, и Коля все не мог понять, какой опорой его обратно поставить. Он все шел. В такие моменты Коля мог ножками, без суперскорости, всю Москву напролом пройти и не заметить. И он не удивился, что дотопал аж до Старого Арбата, но когда по глазам долбанул термоядерно-яркий фиолетовый свет, Коля замер, вжав голову в плечи. Капелла Тремеров. Саша рассказывал. Пиздец. Лали же сейчас… там, наверное, да?.. Загадочные маги крови Колю не пугали, вроде как, но то, что сестра снова может на него накричать, решив, что он лезет в ее личную жизнь — очень даже. А он просто мимо проходил! И очень не хотел расстраивать Лали… Потому и понесся в обратную сторону, аж сверкая пятками. Мысли стучали в голове, снова возвращая Колю к событиям этих ужасных суток, но сквозь них вдруг пробился тихий перебор гитары. Коля, музыкант тот еще с парочкой шедевров, огляделся. Он не успел уйти слишком далеко, а уличные музыканты, ну, нормальные, обычно на Старом Арбате и торчали. Точно, челик. Коля, любитель всего яркого, цепанулся взглядом за фиолетовые волосы — прямо как «фиолетовое солнце» у Тремеров. Походу, челик еще не успел уйти, проиграв тут… ну, весь день точно?.. Вон, сколько у него денег накидано… Коля аж каменеет. Саша ведь говорил, что Сиры чувствуют связь с птенцами. А значит… если… Он не будет один? — Пойдешь со мной? — порывисто выпаливает Коля. Не думает о том, к чему это приведет, не думает о том, что он сам слишком молод, чтобы быть Сиром. Но если он не будет одинок, если у него тоже будет человек, который его не бросит… Фиолетовый челик поднимает на него голубые-голубые глазища. Смотрит и… кивает. Коля замечает, что у него человеческие клыки заострены почти как вампирские. Это типа… знак?.. *** А для Князя ночь началась весьма неожиданно. Ведь обычно именно Глеб поднимался первым, успевал собраться и отправиться на свою прекрасную работу. Если Серафима не разбудить, он и не просыпался до последнего, частенько так проебывая по половине ночи… А сейчас вторая половина кровати пустовала. Серафим навалился на него вообще с другой стороны без предупреждения, впервые в жизни и не-жизни заставая врасплох. Прилип опять, устраивая голову на груди, полностью, блять, одетый, и взмолился совершенно отчаянно: — Возьми с собой. Пожа-а-алуйста. Я не буду мешать. Я буквально спизжу ноут и буду тихонечко рубиться в «Доту», ты даже забудешь, что вообще меня с собой взял… А еще он просто боялся опять словить психоз. Вчера было… нехорошо. Слишком нехорошо. И Кайнов был не уверен, что его не накроет снова. Но если Глеб будет хотя бы в зоне видимости?.. Он же ведь правда не стал бы мешаться, отвлекая Князя от княжеских дел… Максимум — отсосал бы в перерыве между какими-нибудь очень важными переговорами с Патриархом. Тут бы тоже вряд ли удержался бы. — Не хочу один. Боюсь. — А вот тут в ход пошла очевидная маленькая манипуляция. — Серьезно тебе говорю. Было… нехорошо. Сама просьба была, на самом деле, весьма ожидаема. Но то, как она была преподнесена… Глеб сонно моргает. Он настолько… устал вчера, что, кажется, не проспался до сих пор, потому что не сразу понимает, ни что от него требуется, ни почему его так придавило. Но, когда до него доходит, что на нем распластался Серафим… В обычное бы время Князь просто его с себя спихнул, принимаясь недовольно ворчать. Но сейчас… Что-то изменилось в этот раз. Возможно, разлука в десять лет повлияла на Глеба куда сильнее, чем он сам все это время думал. Ему ведь казалось, что… Он-то привык быть один. Его Сир, Патриарх Нюберг, никогда особенно не носился с птенцами. Он даровал Объятия, воспитывал в течение трех или максимум пяти лет, посвящая в не-жизнь сородичей, а затем, считая птенца уже весьма самостоятельным, уходил. Иногда даже сразу обращал других, повторяя все это по кругу. Вот и Голубин… был один целое столетие. Серафим у него появился лишь спустя век, и… Он был уверен, что справился бы один и снова. Это Кайнову было тяжелее — после Объятий они были вместе, постоянно бок о бок, слишком долго. Для него расставание должно было быть ощутимее. А на деле… На деле Глеб, вместо обычного исхождения на говно, сам его обнимает, коротко соглашаясь: — Хорошо. Может, просто ещё сонный, а?.. Прошедшим утром, вон, и прощения попросил, и первым после долгой разлуки про любовь заговорил, и… Или благородный Вентру уже и сам ошизел? А Серафим вида не подает. Он ведь… ожидал, что будет сложнее. Как-то раз, когда он попытался напроситься в пентхаус, Глеб сказал категорическое «нет». Это было незадолго до того, как Кайнов… ушел. Его это «нет» поэтому и не устроило, и он сорвался в блядскую Москву-сити… Чтобы получить там новость от местных выебистых Вентру, что по приказу Князя они обязаны вывести его из башни любыми способами. И тогда так наглухо перекрыло, что он даже и не вспомнил, чего орал потом Глебу в приступе истерики… Помнил только, как тот чуть скривился в своем стиле, и тогда Серафим и понял, что… все. Как будто сил у него не осталось вообще. И потому сейчас так восхитительно ощущалось то, что… согласился ведь. И даже обнял. Это обычно ведь Серафим вис на нем в любой непонятной ситуации — Глеб старался вывернуть все так, чтобы в ответ не надо было обнимать ему, сразу становясь жутко занятым. А теперь… Он же утром сказал, что любит. И вот теперь Серафим не сомневался ни на секунду, что это — не плод его больного воображения. И сейчас вот так… не хотелось размыкать руки. Но Кайнов все равно подорвался на ноги, вспоминая о том, что это не все, с чего он хотел начать ночь. — Давай, вставай. Я тебя и так позже обычного разбудил, чтобы поспал немного. — А по лукавым глазам так и понятна завуалированная подъебка про «заметь, я в тебя ничем не кидался». — Тем более, у меня есть подарок, достойный вашего княжеского величества, и я надеюсь, что тебе понравится. А Глеб все равно аж протестующе мычит на то, что Серафим посмел подняться и лишить его своего тепла. Невероятно, но самовлюбленный Вентру даже не реагирует на весть о подарке и просто… С новым мычанием переворачивается так, чтобы вовсе спрятать голову под подушкой. В прежние времена бы он непременно уже вскочил и даже заагрился на своего птенца, что тому не пришло в голову поднять его пораньше, ведь каждый час простоя княжеских забот мог стоять слишком много… Какие-нибудь уроды могли прямо сейчас нарушать Маскарад и всё в этом духе… А сейчас Глеб… Изнежился, наверное? Прочувствовал в полную мощь, каково это — провести десяток лет без любимого рядом и потом вновь его обрести. Чувственность никогда не была чертой Вентру. Им были свойственны холодный ум, рациональность, горделивость, амбиции… — Скажите Патриарху, что я умер, — бухтит Голубин из-под подушки и только потом вспоминает: — Да бля-я-ять, он же мой Сир, почувствовал бы, если бы со мной что-то было… И тянет худую руку в татуировках, которыми успел покрыть свое тело за девяностые и нулевые, к Серафиму. — Подними, — и всё равно умудряется приказывать. Не то что бы Серафим считал силу воли своей сильной стороной, но сейчас он каким-то чудом смог сдержаться от того, чтобы не засмеяться в голос. И все равно — улыбается во весь рот, когда садится обратно на кровать, опять к матрасу придавив, исключительно для того, чтобы чмокнуть в такое удачно открытое плечо. — Это что на мне, сейчас все дальнейшее существование Маскарада? — наигранно задумчиво интересуется Серафим, гладя великого и ужасного по спине. — Ох, какая ответственность, какая ответственность… А я же Малкавианин, я могу вообще весь мир в хаос ввергнуть… Но пометочку себе в голове делает — раз ему разрешили, значит хуй они сегодня будут возвращаться из Москвы-сити с подпаленными жопами. Уйдет оттуда еще до утра. В конце концов, кто самому Князю помешает? А желающих Серафим сожрет… Но княжеское повеление исполняет — поднимает, заставляя хотя бы принять сидячее положение на кровати, и даже действует дальше. Одеваться-то тоже никто не собирался. И действовать приходится быстро, пока Глеб не успел отдаться любви с подушкой обратно. Возясь с пуговицами на рубашке, Серафим пообещал еще сам себе, что и вещи его сгребет и сюда притащит. Негоже Князю две ночи подряд в одном и том же появляться… Хотя вот сейчас он образ немного оживит. Узкие брюки заставили знатно выматериться, особенно при условии, что помогать Глеб и не собирался, но зато потом предоставилась возможность добраться до волос. Все сроки, в которые Князь обычно уже был в офисе, они проебали, но Серафим и не торопился, пока прочесывал светлые пряди, а потом… старательно плел две косички по бокам. — Десять лет косички не плел, — ворчит Серафим исключительно для того, чтобы сонный Глеб, пока его чешут, не поплыл обратно. — Прикинь, а руки даже помнят… Сегодня надо было убрать побольше волос от лица, чтобы имел возможность повыпендриваться подарком. И когда хвостики косичек Серафим собирает в один общий, именно за ним он и лезет, заставляя Глеба закрыть глаза. Опасненько, конечно, но Серафиму понадобилось время, чтобы завязать ему самое настоящее, блять, жабо. Складки были горизонтальными и шли ярусами, чтобы точно у всех случился отвал башки. Белая ткань была украшена самой настоящей золотой оторочкой, из-за которой Серафим знатно выклевал всем мозги, а под горлом расположилась вставка — огромный рубин в металлической окантовке. Красный камень — естественно, под цвет кудряшек Серафима. — До зеркала дойдешь, родной, или тебя поднять? — интересуется Кайнов. А самому-то, блять, интересно уже — понравится, не понравится… Он старался. Очень. А Князь ему улыбается только. Блаженно так, как истинный жеманный царевич, каким был в свое время в человеческой жизни. Когда поебывал служанок, безостановочно пил вино, был юн и лишь грезил о том, что, повзрослев, дорвется до власти. А повзрослеть пришлось очень рано, при этом с жизнью расставшись. А с Серафимом он вдруг поймал… Вот то тонкое чувство ностальгии. И ещё понятия не имел, что родной птенчик его только что смачно подкрепил. И теперь он поднимается на ноги, разумеется, не упустив возможности подержаться за Кайнова, и внезапно послушно идет к зеркалу. И… Это жабо ему еще больше напомнило о годах беспечной юности. А ещё оно настолько подходило Вентру, что на мгновение Глеб засомневался, не проскакивают ли в нем черты Тореадоров, способных впасть в транс от преисполнения красотой. И теперь он с важным видом чуть поправляет воротник, вытягивая изящную шею с той самой татуировкой, оглядывает явно весьма дорогую ткань, педантично расправляет все яруса жабо… И смотрит на рубин, прекрасно понимая, что этим камнем хотел сказать Серафим. Пометил, получается? Кто знает, тот поймёт… Да, эта деталь добавила ему важности и даже вновь заставила вспомнить Голубина о том, что он — не просто царская особа, а сама власть, представляющая Камарилью в столице. Даже вот поработать захотелось, чтобы местные сородичи на поклон приходили и все видели Его Роскошество. И как же обзавидуются другие Вентру в пентхаусе… И теперь вновь оборачивается к Серафиму, аж худые плечи расправив. Косички ему тоже понравились, кстати. Кайнов их никому не заплетал десять лет… А Глебу их столько же никто не заплетал тоже. Ему не нравилось, когда кто-то другой трогал его волосы. — Я готов идти править, — важно изрекает он, хотя слегка приподнятые уголки губ и горящие глаза выдают с головой, не давая нацепить высокомерную маску полноценно. — Пройдемте в обитель Камарильи, моя Княгиня. Вот это стремительный взлет по карьерной лестнице. Днем еще — безумный Малкавианин, ночью — уже Княгиня Камарильская, которой разрешается даже взять Князя под любезно подставленный локоть. Воспользовался возможностью, правда, Серафим не сразу — конечно же, обуваться самостоятельно царской особе не пристало, и Кайнов завязывает ему и шнурки на ботинках. Ой, распавлинился-то, распавлинился… Но Серафим все не может перестать улыбаться, пока они чинно, аки реальная княжеская парочка, шествуют на первый этаж. И сам заценил, что рубин, с оттенком которого он заебался не меньше, чтобы соответствовало, одинаково шикарно смотрится и при обычном свете, и в полумраке, и под огнями очередной вечеринки, которая набирала обороты в «Психбольнице». — Княгиня еще настроена не единожды вас побаловать, мой Князь, — воркует Серафим самым искусственно завышенным тоном. Потому что следующей в его списке покупок (на деле, он просто собирался спиздить) стояла Шапка Мономаха, одна из древнейших регалий Оружейной палаты Московского Кремля. На следующий раз пойдет Держава, а потом еще — Скипетр… И Серафим ведь, проснувшись, когда еще только смеркалось, уже успел сочинить текст официального документа о передачи еще части территории реальной психушки в его распоряжение, который под гипнозом и его кровью подпишут все… ну, кому там нужно, потому что Кайнов планировал расширяться на конюшню и блядский… типа гараж? Под карету, разумеется. Ведь Князь достоин был и целого мира. А Серафим ему его на блюдечке с золотой — естественно, исключительно золотой — каемочкой принесет за возможность просто видеть эти горящие глаза и улыбку, ему только и демонстрируемую. Но Серафим — все еще Малкавианин, и идти у него по плану ничего не могло. Ведь когда он открывает дверь, держа ее, чтобы Князь мог прошествовать на улицу… раздается влажное хлюпанье. И Серафим, вляпавшийся так уже не единожды, узнает, что это, даже не посмотрев Глебу под ноги. — Блять, Виола! — едва не рычит от досады Кайнов. — Блять, это та Носфератиха, которая все ко мне катить пытается… На пороге клуба действительно было выложено сердечко из только что убитых здоровенных крыс, на одну из которых и наступил Глеб, размозжив ей голову. А ведь всего мгновение назад Князь был преисполнен и вознесен, как никогда прежде, а теперь… — Симочка знает мое имя… — хрипло выдыхает через сопливые дырки вместо носа Виола, прячущаяся за углом. На счастье Демещенко, ее влюбленные вздохи, еле проходящие через искривленную носоглотку, остаются Глебом незамеченными. Потому что… Голубин, блять, злится. Во-первых, его усыпанные бриллиантами туфли — кастомные от Тома Форда, изготовленные на заказ Джейсоном Арашебеном, между прочим, и стоящие два миллиона долларов — теперь были испачканы крысиными мозгами, явно начинающими подгнивать. Они из белого золота. И оно тщательно инкрустировано более чем четырнадцатью тысячами круглых белых бриллиантов полной огранки. Общий вес камня составил целых триста сорок каратов. Во-вторых, он прекрасно услышал и осознал, что сказал Серафим. Та самая провонявшая канализацией пизда с совета, которую облизывал Малкавианин Андрей, и вечно таскал с собой его злейший враг, бывший конюх и друг юности, Носферату Артём — глава ее клана, посмела катить к его мужику. А Князь умел быть весьма капризен, когда дело казалось его собственности. Даже мог забить на то, что, чтобы казнить сородича, нужны веские основания и доказательства свершения преступления… — Эта падаль сдохнет, — цедит Глеб, презрительно кривя губы. — Я убью, сука, всех Носферату города. Я… — Спокойно, родной, выдыхай. — И Серафим ведь был единственным, кому позволено было перебить Его Роскошество. И сейчас он, даже не почувствовав канализационную вонь сквозь крысиный смрад, спихивает их с порога подальше, а сам ловит лицо Глеба в свои ладони, заверяя: — Ща, ебать, на ручках до ванной дотащу, очистим ваши туфельки, пуще прежнего сверкать будут. Давай, выдыхай. И, не подозревая о том, как пристально за ними наблюдают, тянется, чтобы коротко поцеловать в губы. В душе не ебал, каким образом будет вычищать крысиные мозги, забившиеся между сверкающими бриллиантиками, но чтобы Княже не расстраивался, готов был и новые прямо сейчас найти. — Я тебе Шапку Мономаха спизжу и лично короную, — заверяет Кайнов. И как бы негоже Князю в испорченных туфлях передвигаться… — Все, давай, Золушка моя, цепляйся. Ща все в лучшем виде сделаю. И в моменте перед тем, как вернуться в клуб, все-таки оглядывается, представляя, как смачно пасти будет от крыс днем, под осенним солнышком. А Виолу, имя которой узнал лишь из восхищенных бредней Андрея, даже… и не видит ведь. — Вот это действительно по-королевски, — довольно хмыкает Глеб. И все же прежде чем обвивает руками шею Серафима, буквально позволяя себя отнести, целует его сам. Вентру часто создают себе птенцов и связывают их Узами Крови, чтобы их восхваляли. Но в их случае… Все ведь искренне было. Кайнов делал для него все не только потому, что Голубин его к себе привязал, а потому, что любил. И тот не просто нуждался в чествовании своего имени, а… Испытывал то же самое. И сейчас — сильнее, чем когда-либо. И вот Серафим уносит своего Князя на руках, а Виола, сгорбившись за углом… Угрожающе рычит. От досады, от боли, от гнева и бессилия. Она ведь уверена, что проблема не в том, что предмет ее давних воздыханий мужиков предпочитает. Нет-нет-нет, этот Князек совершенно точно его своей голубой кровищей напоил и принудил так вот унижаться. А если бы Виола не была Носферату, если бы она оставалась такой же, как она лично считала, красавицей, какой была при жизни… Все было бы иначе. Но ничего. Ничего… Узы Крови могут пасть, если регнант умирает. А это Демещенко организовать может. И теперь она, со звериным фырканьем, ковыляет на искривленных ножках, что даже в не-жизни остались коротенькими и немного пухленькими, к ближайшему канализационному люку. Привычно ныряет в него, прется вперед за злостной тяге сквозь сточные воды… Чтобы найти главу клана — Артема. У нее есть для него новости. Шабаш должен принять меры. Она, все так же хрипя, неадекватно то рыча, то повизгивая, вваливается в затхлое помещение, что выступало для Кулика подобием рабочего кабинета. Здесь он хакерствовал, собирая весь возможный компромат на всех сородичей, пополняя информацию для Шабаша… И из ее пасти аж густая слюна брызжет, когда она заявляет: — Я была на поверхности. Видела Князя. И он заявил, что собирается убить всех Носферату в городе. Глава Носферату подрывается. Его грузное, изуродованное обращением тело задевает компьютерный стол, переворачивая его. Ноутбук разбивается, но Артем не обращает на это внимание. Если Виола рычит от злости, то Артем скорее… от предвкушения. — Наконец-то!!! — ярится он. Долгие годы угнетения в человеческой жизни, насмешки, издевательства, презрительные взгляды уже в не-жизни, принижение Камарильей… — Мальчишка зазнался. Мы отомстим! Ему не важны были обстоятельства. Он хотел лишь мести, и… Зазнавшийся князек получит ее сполна. Ничего не подозревающий о начале войны Глеб в это время болтал ногами, пока сидел на бортике ванны. Естественно, личной, Серафимовской — в другую бы Кайнов его и не потащил, но вот из общей, принадлежащей всем остальным Малкавианам, кое-что спиздил. Маленькая детская зубная щетка Коли, на ручке которой был Человек-Паук, прекрасно подходила для того, чтобы вычищать ошметки крысиных мозгов из стыков между стразиками. Со свойственным всем Малкавианам рвением Серафим, аж высунув кончик языка от усердия, возился с туфлями, очень надеясь, что не испортит их в процессе. Поток несчастных и оскорбленных цивилизацией древних вампиров в Москве-сити, пришедших на прием Князю, даже не подозревал, почему на самом деле ожидает своего обычно пунктуального правителя уже далеко не первый час. И лишь Вентру, работающие на Князя, будут презрительно перефыркиваться, обсуждая, что, кажется, вернулся тот псих с красными волосами… Им ведь так замечательно жилось, пока на протяжении десяти лет Глеб не был занят Серафимом и отдавался только работе… — Я считаю, это блестящая работа, — оценивает сам себя Серафим. Под светом ламп туфелька Золушки сверкала и переливалась так, как будто бы была вообще новая, но Кайнов все равно ее еще и наполировал. Кажется, полотенце было тоже Колино? Если бы Серафим знал, какого нелестного мнения о нем был Николай, он бы забрал вообще все… — Но сначала примерочка. И, естественно, сам на корточки опускается, чтобы обратно надеть ему это чудо кастома для не-людей, у которых дохрена денег. А настроение у самого такое… восхитительное. Мирное и совершенно влюбленное. Рядом с Глебом не было даже намека на психозы, и Серафим был просто… счастлив. По-настоящему. — А еще я считаю, что вам, мой Князь, досталась лучшая Княгиня, — продолжает Кайнов, так и не поднимаясь на ноги, чтобы лукаво смотреть на Глеба снизу вверх. — Как минимум, заслужила еще один поцелуй. — Как будто бы я сопротивляюсь, — все равно привычно наигранно ворчит Голубин. И, наконец опустив ноги на пол, он, так и сидя на бортике ванны, наклоняется к Серафиму. Сначала привычно ерошит его кудри, деланно ласково, чтобы потом резко, со всей внезапностью, их сжать в кулак и подтянуть его к себе. И теперь довольный Князь его целует, в моменте даже решив, что… Может, ему стоит найти заместителя? Позвонить в пентхаус прямо сейчас, назначить рандомного помощника сегодня выполнять его обязанности, и все же остаться дома… В конце концов, едва ступив за порог, он раздавил дохлую крысу. Ну чем не дурной знак, подразумевающий, что работа сегодня не пойдет? В Царской России люди были весьма суеверны… Но в кармане брюк вибрирует телефон, заставляя Глеба недовольно выдохнуть, разорвать поцелуй и закатить глаза. На экране высвечивается смска от Патриарха, который так и не постиг мессенджеры. Великий Нюберг напоминает, что у них… «назначена очередная деловая беседа по Скупу через час». Ладно. Собственному Сиру он отказывать не имеет права. Особенно когда он же является непосредственным начальством из Камарильи и может с легкостью Глеба с должности Князя снять… — Поехали, — вновь выдыхает он. — Увидишь, как скучно и нудно работает твой парень… — Парень? — в моменте даже недоумевает Серафим. В порыве чувств, не зная, как их еще выразить и как еще к нему прилипнуть, в живот кудрявой головой бодает, едва ли не мурча. — У меня нет парня. Вообще-то, я считаю его почти мужем, но раз он так настаивает, может еще побыть парнем… По сути, для этого достаточно было окончательно возобновить Узы Крови. Кровь Глеба текла в его венах с самого обращения, а теперь ее стало больше с момента, когда Серафим укусил первой совместной ночью. И он обязательно укусит еще, но… полноценно их связь зацветет прежними буйными красками тогда, когда Глеб его укусит. И они миллион раз делали так раньше, но Серафиму хотелось опять… Но он не настаивал. В конце концов, он уже был просто счастлив от того, что Глеб рядом и позволяет… быть с ним еще ближе. И Серафим млел, плавился и таял, буквально в этой любви утонуть и собираясь. Даже не догадывался ведь, что может стать причиной войны. Впрочем, в Москву-сити они отправляются все равно не сразу — Князь не может определиться, какая из двух БМВ Серафима ему сегодня нравится больше, но в итоге выбрал синюю. И так они, наконец, покидают «Психбольницу», отправляясь на очень важную встречу. Знал бы Серафим, что она будет с Патриархом, который сейчас не в Москве, у него бы возник резонный вопрос, а какого черта они все-таки поехали на великую и ужасную работу, если могли остаться дома в кровати, потому что уж видеосвязь его ноутбук потянул бы спокойно… Но пока он просто вез своего ненаглядного и тихонько дурел от того, что реально опять может… просто так близко быть… — Я спизжу твои вещи, кстати, пока ты работаешь, — предупреждает Серафим, когда они уже несутся по, что неожиданно, почти пустой дороге. — Можно же? А то, я не знаю, вдруг мой парень против будет… Что? В конце концов, после всего того, что они пережили вместе… как будто бы даже… несолидно немного? Парнем-то быть. А Глеб смеется только, головой качая. Да, его птенец всегда умел придираться к словам просто филигранно. Но только с ним… Князь учился признавать свои ошибки. Во всей не-жизни ни с кем не мог, а с Серафимом… — Ладно-ладно, я тебя понял, — и он протягивает свою руку, чтобы переплести с ним пальцы. Для него и в человеческое время не было проблемой крутить руль одной рукой, а буду вампиром-то… — Я этими словами вообще-то просто хотел подчеркнуть, что считаю себя твоим… Но вообще-то Кайнов прав. Они провели вместе слишком много времени, чтобы считать это просто… отношениями. Ну, формата парень-парень. Потому… — Но если моя Княгиня так желает, — вновь тянет Глеб. — Могу сделать официальное предложение. Хотя, возможно, я его сделаю даже вопреки твоим желаниям… В человеческом мире, существующем так близко, но так далеко от Мира Тьмы в современной России им бы подобное не позволили никогда. Но учитывая, что Глеб буквально представляет собой власть всей столицы и прилегающей к ней области… — Я могу посопротивляться для виду, если тебе так больше понравится, — самым ангельским тоном откликается Серафим. И с виду-то и не скажешь, какой знатный кульбит сделало в этот момент сердце. Чисто — свободное падение без всякой страховки. — Но вообще, про то, что ты мой… Это же тоже неоспоримый факт. Я согласен делить тебя только с работой, и то, скрипя зубами. И то, он всерьез рассчитывал открыть для Князя такую восхитительную вещь, как удаленка. Самому Серафиму вот зашло быстро — сидишь себе дома, с кровати не поднимаясь, но при этом ты такой важный хуй, который все проблемы решает. Ну красота ведь. Тем более, что-то ему подсказывало, что пока он сам познавал всякие веселые штуки типа чата GPT, вампирские бабульки и дедульки все еще ходили к Князю ножками. Хотя наличие каких-нибудь загадочных княжеских дел, которые требовали обязательного присутствия в башне, Серафим не исключал. Собственно, именно поэтому они достаточно быстро оказываются в Москве-сити, при этом обойдя все штрафы. Серафим родился, блять, в шестьдесят шестом и успел обкатать Москву так, что у него ни одного штрафа за превышение в жизни не было. И не будет. При условии, что у него жизнь тоже вечная — вообще никогда. В башне встречают два напомаженных блондинчика, типа охраны. И едва они видят красную макушку Кайнова… Ой, он хорошо выучил эти ебальники — ни единый мускул на лице не дрогнул, но в глазах такое отвращение, как будто это они сегодня в крысу наступили. «О нет», — читалось на их страдальческих лбах бегущей красной строкой. — О да, — озвучивает Серафим вслух. — Жабо похвалили, быстро. Опомнившись, ебучие Вентру рассыпаются в комплиментах красоте и Князя, и его подарка, а довольный Серафим, так и не выпустив его руки из своей, поволок Глеба к лифту. Легендарный пентхаус площадью почти две тысячи двести квадратных метров был расположен на девяносто пятом этаже ебучей башни Восток, которая сама по себе была… триста пятьдесят с хуем метров в высоту, если он правильно помнил. — Совсем забыли, как каша дома пахнет, епта, — фыркает Серафим и с непривычки аж зависает, не сразу находя нужную кнопочку на панели. — Ниче, пизда тут всем твоим Вентру. Будешь заходить, будут в ножки кланяться и ботинки целовать. Никакого уважения к Князю… — Разумно, — соглашается Глеб. — Если они не уважают Княгиню, то автоматом не уважают и Князя. Я обязательно разберусь с этим животрепещущим вопросом. Пентхаус Вентру был местом… внушающим. Общая его стоимость оценивалась в более, чем два миллиарда рублей, занимая собой два этажа с девяносто пятого по девяносто седьмой и считаясь по праву самыми высокими апартаментами во всей Европе. С высоты открывался вид на всю Москву, и отсюда даже легендарные сталинские высотки казались не более, чем прыщиками на горизонте столицы. Прям как у ебучих Носферату. Глеб все ещё злится на Виолу… Он ведь злопамятный. Весьма. Высота потолков — четырнадцать метров, панорамные окна с толщиной стекла, не пропускающего ультрафиолетовые лучи, в полтора метра. Внутри имелось пять независимых пространств — самая эффективная часть, именуемая парадным залом, где обычно Князь и принимал гостей, относилась к зоне «Высший свет», и покрывал ее стеклянный купол. Отсюда в ясные ночи, когда облака рассеивались, было видно Кремль. Здесь же находились лаунж-зона с баром, парадная столовая, музыкальная гостиная, винная и сигарная комнаты. Второй зоной, под названием «Частная земля», раньше Глеб пользовался постоянно — именно там находились жилые помещения и две его огромных гардеробных. Но больше ему все это не понадобится, учитывая, что жить он всерьез вознамерился в «Психбольнице»… Еще существовало специальное пространство для СПА-процедур, отдельные логистические помещения для персонала, чтобы нахуй их не видеть… Но сначала Глебу и Серафиму предстояло пройти через Скай-офис — здесь была зона для ожидания гостей, ведущая к личному рабочему кабинету Князя, где и ожидало… порядка пятидесяти недовольных сородичей. А Голубину впервые так поебать. Он церемонно движется вперед под руку с Кайновым, медленно, как настоящая царская персона, и лишь у самых дверей поворачивается к своему жениху: — Скажи им, что я начну приемы через… Пожалуй, полчаса. Не раньше. И неважно, что все они и сами Князя слышат. — Слышали, сукины дети? — немедленно вопрошает Серафим громко. — Полчаса еще ждите. Может, и больше. Я подумаю. Недовольный, но тихий-тихий, потому что на Князя пиздеть нельзя, ропот поднимается только тогда, когда за ними закрываются двери. Кто-то, кто поумнее, достает телефон, собираясь написать анонимную жалобу в Камарилью. Иные всерьез разыскивают почтовых голубей… — Ух ты ж бля, — присвистывает Серафим, когда они оказываются внутри. — Я уже забыл, как тут у вас роскошно, Ваше Роскошество. В Скай-офисе и «Высшем свете"-то он еще бывал, когда получалось, пока другие местные Вентру не просекли, кто он и хули сюда рвется без приглашения. Вот в «Частной земле» еще не был. Но, возможно, сегодня бы и не отказался остаться. Чисто… разнообразия ради. А то раз ему дали одобрение на перетаскивание вещей… когда еще, м? Но панорамные окна — это все-таки разъеб. Серафим залипает, сверху пялясь на сверкающую огнями Москву. Забавно, что вообще-то… дневной свет он любил. Теперь любое столкновение с ним оставляло пузырящиеся волдыри ожогов на коже, но Серафиму было важно не столько солнце, сколько сам факт того, что при свете Глеб от него никуда не уходил. А теперь… Не уйдет никогда? Особенно если про… предложение, блять… не пошутил… Ух, это что, Серафим и засмущался вдруг? — Лады, работайте, короче, мой любимый Князь, я мешать не буду, — повторяет Серафим… и аж теряется, когда видит, с насколько задумчивым лицом Глеб восседает перед ноутбуком, явно не спеша его открывать и вообще лишний раз трогать. И у Кайнова против воли вырывается такой теплый смешок, когда он интересуется: — Ну ты серьезно? — Мне эту хуйню только недавно привезли, — раздосадовано делится Князь. — Раньше нормальный компухтер был. И я не ебу… Не ебет он и почему Серафим едва сдерживает смех. Все Вентру здесь были древними, потому что, на самом деле, редко кого-то обращали. Чтобы получить Объятия от самого элитарного клана… Нужно быть, как минимум, самым достойным человеком на земле. А чтобы твой внутренний Зверь потянулся именно в сторону этого клана, если тебя обратил иной сородич — вдвойне… И потому каждый раз, когда Князю было необходимо связаться с Патриархом, вечно занятому деловыми разъездами по миру, все Вентру пентхауса… собирались перед компьютером настоящий консилиум, чтобы понять, как он работает… Но была еще одна проблема. Не так давно Глеб заказал макбук, да. И… Ему было более ста лет. Он был обращен самим Нюбергом, который был обращен Каином… И получался третьим поколениям каинитов. А физическая сила вампира зависела именно от двух факторов — от возраста и удаленности по родословной от Основателя. Чем ты старше, тем сильнее. И чем ближе к Каину, разумеется, тоже. Поэтому… Это был не первый макбук. Третий. Первые два Голубин, еще не зная, как рассчитывал силы с этим техническим созданием Сатаны, просто… сломал. Буквально порвал пополам, отделяя экран от клавиатуры. — Я не ебу, как открыть эту вашу книжку, чтобы она не сломалась, — признается он. — И ещё мне нужно включить Скуп, чтобы Нюберга показывало. Компухтер… Скуп… Вот именно он Серафима в ступор и ставит. Он судорожно перебирает в голове все возможные варианты, прекрасно понимая, что конкретно ему ничего не объяснят — не из вредности даже, а потому что Князь сам не ебет, что там ему должно Нюберга показывать. И Серафим загружается, загружается… А-а-а. Ебать, оно еще живое? Он был уверен, что Скайп скончался еще году в двадцатом. — Скуп так Скуп, — с самым серьезным видом соглашается Серафим, старательно давя лыбу. И все равно подходит со спины, чтобы иметь возможность и в макушку поцеловать… и чтобы не было видно, что он все-таки не сдержался. А исправлять Князя нельзя. — Ща я тебе сотворю магию с твоим… компухтером. Но вот даже намеренно произнести это слово через мягкую Т, по-дедовски, у Серафима не получается. Благо, что Глеб не замечает — пялится на то, как Кайнов открывает адскую книжку, тыкает на кнопочку, и теперь экран загорается. У местных Вентру на это обычно уходило полчаса минимум. Дальше — реально, Скайп. Адская иконка стояла четко посреди экрана, потому что, видимо, иначе ее не находили. Управление встроенной мышкой тоже напоминало прохождение через все круги Преисподней, и вот тут бухтит даже Серафим. — Я тебе нормальный ноут куплю, а не эту хуйню ебанную, — все ворчит он, потому что каждое перемещение курсора ощущалось, как колом в сердце. — Ебать, ненавижу яблоки… Он даже от подаренного айфона тогда отказался. Зато китайский Андроид с миллионом камер на миллиард мегапикселей, лопаточным экраном, десятью террабайтами памяти, встроенным искусственным интеллектом и зарядкой на неделю устраивал Серафима полностью. И наконец… Скуп был включен. Но перед тем, как набрать в адской программе Нюберга, Серафим все-таки решает уточнить: — Родной мой, ты мне только скажи… А на кой хуй мы ехали сюда, если ты мог с Нюбергом попиздеть и в кроватке с моего ноутбука?.. — Ты о чем? — искренне недоуменно хмурится Князь. — Скуп есть только в Москве-Сити. Больше нигде. Он же его даже не устанавливал. Как раз около десяти лет назад Патриарх постиг видеосвязь, узнав, что теперь ему нет необходимости приезжать в каждый из городов России для личной встречи с каждым из Князей по любому вампирскому чиху… Тогда он написал Глебу, а тот просто потребовал у других Вентру, чтобы они организовали что-то, он сам не знает что. Разбирались примерно год. И вот теперь великий Скуп считался среди московского филиала Камарильи изобретением именно Патриарха. И это вполне очевидно вело к выводу — кроме пентхауса его нигде и нет. — Покажи Нюберга, — теперь просит Глеб. И непонятно — у Серафима или у магической книжки. Прям как волшебное зеркало из сказок. Но вдруг… Резные двери распахиваются. Подобно самой быстроногой лани, Коля пролетел к дверям в кабинет Князя, в котором сам был всего однажды, с Сашей. «Мне только спросить!», — верещал юный Малкавианин, не обращая внимания на недовольное шипение, доносящееся ему вслед. Коля был опьянен светлым знанием о том, что совсем скоро он станет Сиром, поэтому даже не осознал, насколько плотоядно пришедшие на поклон к Князю сородичи смотрят на его спутника. Так и ворвались — взъерошенный Коля… и его спутник, фиолетовый челик, смотрящий на все с открытым ртом. Коля даже не потрудился узнать его имя. — Кня-я-язь! — на ультразвуке верещит Коля. То, что теперь княжеская особа проживала с ними под одной крыше и поебывала Серафима, к которому Коля не был привязан так, как к Лали и Саше, но все равно очень его любил, расслабило его настолько, что он чуть не назвал великого по имени. — Разреши обратить! Плиз! Серафима все еще крыло после волшебного зеркала аки адской книжки, и он никого, кроме Глеба, и не видел. Даже Колю-то признал только по визгу его обычному. И потому сейчас, снова целуя своего прекрасного дедулю в макушку, Кайнов советует тихим шепотом: — Разрешай. Не отъебется. С Коли ведь сталось бы и в комнату к ним залезть, особенно во время какого-нибудь интимного момента. О том, что именно они Коле сейчас разрешат, Серафим даже не думал. Вообще не вникал. А самого гиперактивного гостя вдруг… прошибает. Князь молчит, и Коля с ужасом хватается за мигом остановившееся сердце, ведь… А вдруг… Саша все-таки сказал Князю, что Коля назвал Серафима лохом педальным?.. А Глеб и вовсе слишком занят. Его Княгиня уже успела тыкнуть во что-то, что теперь показывало Патриарха, но тот, привыкший, что они оба подключаются очень долго, ничего не понимая, кажется, и сам ещё не осознал, что его уже видят, и в итоге… — Да-да, разрешаю, долой с глаз моих, — отмахивается Князь, тоже и не поняв, что и кому разрешил. Обычно ведь, чтобы получить разрешение от Князя на Объятия, нужно было гораздо больше времени. Присутствие будущего птенца необходимо не было, только если тот желает этого сам, как было, например, в свое время в случае с Лали, но будущий Сир был обязан аргументированно пояснить, кого, зачем и почему собирается обратить. К счастью, чужая Малкавианская катастрофа из кабинета исчезает так же стремительно, как и появилась, оставив рядом с Глебом лишь его родную. И теперь он одним кивком указывает Серафиму на дорогущий диван рядом. Пусть тут играет в свою «Доту», чем бы это ни было, а великий Князь должен поработать. Потому что Нюберг как раз осознает, что Глеб уже на связи. — Приветствую, Патриарх, — церемонно склоняет голову Голубин. — Что вы желали обсудить? — Мальчик мой! — восклицает Патриарх, мастерски сделав вид, будто бы все происходило так, как и задумывалось. — Какое прекрасное у тебя жабо! Серафим, забираясь на диван с ногами и сразу начиная казаться очень маленьким, довольно хмыкает. По хорошему бы, пройтись, спиздить где-нибудь еще ноут, потому что Вентру, хоть и в большинстве своем древние хуи, выебываться любили, а макбуки — это статусно, так что явно у кого-нибудь есть. А он их Княгиня, епта. Он может спиздить и не возвращать, а спокойненько себе рубиться в Доту. Если на этой адской машине получится. Но… Серафим засматривается. Вот когда видишь этого серьезного, собранного и очень церемонного Князя, втройне начинаешь ценить моменты, когда видишь его просто Глебом. Смешным, взъерошенным, капризным и очень нежничающим. И сейчас он, колени обнимая, как настоящая мечтательная Княгиня, так откровенно пялится на своего ненаглядного, пока не… — Впрочем, неважно. — Нюберг тоже в лице меняется, собрав себя в руки. — Ты расстраиваешь меня, Глеб. Сначала ты убиваешь мое первое дитя, а теперь… Как ты объяснишь мне это? Начинается, блять. Серафим, уже просекая, что штуки типа демонстрации экрана что для Патриарха, что для Глеба — это слишком, подбирается ближе. Действительно — в камеру ноутбука Нюберг показывает видео с телефона. Все страшно бликовало, но в целом… картина понятна. Какой-то заплаканный мужик был прикован к стене. Руки распяты, как на кресте, но к счастью, без гвоздей в запястьях. Ноги прикованы, рот перемотан, но он мычит. Лицо искажено ужасом, а к нему… На маленьких коротких ножках скачет что-то. Это что-то напоминало рой клякс, кривых, косых и уродливых. У них не было ручек, только ножки, огромные глазища и перекошенные рты. Серафим уже собирается открыть свой, чтобы спросить, какого хуя… А потом отшатывается даже он. Потому что вся эта толпа налетает на мужика и начинает его жрать. Кто-то за кадром начинает в мельчайших подробностях снимать, как оголяется кожа, как вспарывают живот, как с влажным хлюпаньем из него вываливаются кишки. Одна из тварей смачно высасывает глаза, пока другие отгрызают куски мяса с бедер. Хрустят переломанные кости, потому что они не могут добраться до сердца, а мозг разбирают в считанные секунды. Кто-то за кадром берет крупные планы, устраивает настоящий показ… — Ебанный пиздец, — выдыхает Кайнов, не сдержавшись. — Выглядит как Малкавианская шиза. — О, Серафим, мой мальчик, ты вернулся? — неожиданно вопрошает Патриарх, убирая телефон. Серафим, который в жизни не ебал, что Нюберг о нем знает, только медленно-медленно кивает. Не знал ведь, что Нюберг в курсе личной жизни всех своих детей и шарит за внуков. — Славно, славно… Впрочем, опустим. Я требую, чтобы ты разобрался, Глеб. Эти видео начинают распространяться, и люди начинают задавать вопросы. Он снова тычет пальцем в телефон. На отзеркаленном экране Серафим успевает прочитать почти про миллион просмотров. — Мы разберемся, — внезапно заявляет он, невольно как-то плечо Глеба сжимая. — Я могу попробовать попырить, где это видео сняли… или откуда выкладывали… Хотя он пока нихуя не понимал, как к этому относятся вампиры. Это что, блять, какие-то неудавшиеся Каитиффы? На стадии зародышей обратили?.. А сам Глеб переводит на него донельзя изумленный взгляд. — Ты так умеешь?.. У него все это время под боком жил настоящий хакер? Как он собирается узнать, откуда выкладывали видео? Такое возможно? Получается, его Серафим… аж настолько умный? — Мы обязательно решим вопрос, великий Патриарх, не переживайте, — и больших трудов ему стоит вновь перейти на этот официозный тон. — Никто не смеет в моем городе творить подобное уродство безнаказанно. Тем более, угрожая Маскараду. Большинство людей, конечно, по-любому решили, что это какой-то монтаж, искусственный интеллект или что-то в этом роде… Но существуют же реальные веруны и конспирологи. Они могут поднять шум, все больше людей начнет верить в сверхъестественное в принципе, и тогда может быть не так уж и сложно догадаться, что так близко к ним тысячелетиями скрывался Мир Тьмы… — Я соберу совет, — обещает Князь. — Я не стану озвучивать проблему им сразу, для начала попробую выяснить, кто что знает, не причастны ли они… А потом пусть рыщут в своих кланах. Единственные, за кого он мог отвечать — это Вентру, Тореадоры и Гангрелы. Первые бы не стали опускаться до подобной грязи принципиально, а вторые посчитали бы это уродство самым не эстетичным зрелищем и никогда бы не смогли даже приблизиться к подобным тварям. А Гангрелы… Их в городе всего двое — Макс и Анжела. Первому Глеб слишком доверял, а его обращенная казалась… немного недоразвитой. Остальные… под подозрением все. Тремеры держали всю информацию о Тауматургии в строжайшей тайне, поэтому… Черт знает, на что способна их магия. Носферату и сами выглядят не лучше уродцев с видео, они могли бы породить что-то такое. Бруха? Они бунтари. Вдруг опять удумали свергать власть? И, главное… Серафим прав — ожидаемее всего такая «шиза» была именно от Малкавиан. Вне подозрений лишь его любимая Княгиня. Остальные хуй знаешь, че выкинут. На том, собственно, экстренное совещание было завершено — о претензиях собравшихся в зале ожидания сородичей, количество которых уже превысило шесть десятков, Нюберг пока в курсе не был. Почтовые голуби еще не долетели… И теперь… — Давай, Сим, — просит Глеб. — Показывай, где эту дрянь сделали. И поцелуй. Срочно. Мне надо это выбить из головы. Целуются они долго — обычный чмок Серафим посчитал хуйней после этого безобразия. А потом он просто пролезает под рукой Глеба, чтобы устроиться почти у него на коленочках. Чуть неудобно, конечно, но Серафима все устраивало. А отдельно нравилась мысль о том, что он может… быть полезным. Ник автора он запомнил. И хотя блядский макбук адски тормозил процесс, потому что даже просто зайти в браузер было тем еще испытанием, Серафим нашел канал. Действительно, видео было уже несколько. Кайнов только бегло мазнул взглядом по обложкам, не став включать — люди разные, но твари все те же. В описании видео — что-то пафосное про смерть, а комментарии и просмотры зашкаливали. В их мире, к счастью, не было места ни каким-нибудь ведьмам, ни оборотням, которые не Гангрелы, ни феечкам. Это определенно были проделки вампиров, хотя Серафим в душе не ебал, как это можно было провернуть. Нет, иногда у бессмертных открывались определенные способности. Например, из-за слишком открытого сознания Малкавиан говорили, что они могут видеть будущее. Но как бы… вот это вот?.. Зато он почувствовал сейчас себя настоящим магом, пока ковырялся в браузере и его расширениях. Макбук со своей ебучей закрытой системой сопротивлялся, как мог, но Серафим его упорно долбил. Психовал и злился, но долбил, пока ебучий компухтер вопил, что он устанавливает приложения из непроверенных источников, и вообще, не хотел бы он сходить нахуй. Не хотел. Не тогда, когда Патриарх прямо заявляет, что Глеб его расстраивает. С нормальной техникой он бы сделал это раза в три быстрее, а не провозился бы дохуя времени, но в EXIF-данные получается додолбить. Всякую информацию о том, как и на что этот пиздец снимали, Серафим посчитал бесполезной заочно, место съемки тоже не проковырял, но вот когда выбил координаты, откуда выкладывали видос, громко выдохнул. А дальше проще простого, вбить их в карту и… — О, — протягивает Серафим чуть удивленно. — Это же… Он в Серебряный Бор показывает. Оттуда выложили. Все дороги сводятся к ебучим пляжам? Загрузившись от этих поисков, блядского видео, того, что Нюберг недоволен Глебом, и ебучего макбука, который ему не покорялся, Серафим откидывает голову ему на плечо, пыхтя в татуированную шею… — Чего так смотришь? — выдыхает Кайнов заебанно, но все равно ласково. — Не ожидал, что отхватил себе такую умную Княгиню? Не ожидал. На самом деле, Голубин отлетел еще на этапе, когда так и не понял, как Серафим видео нашел, потому что Патриарх ссылку им не кидал. А когда пошло вот это всё остальное непонятное дальше… И он как-то узнал, откуда сраный снафф загрузили… — Не ожидал, — без смущения подтверждает Князь. — А Пентагон тоже можешь? Потому что для него то, что только что сделал Кайнов, приравнивалось к хакерству, способному взломать и Матрицу как таковую. Что такое «вычислить по IP», разумеется, Вентру не знал. Но потом разум цепляется за кое-что ещё… — Серебряный бор… — задумчиво тянет Глеб, переводя взгляд на точку на карте, соответствующую вбитым координатам. Тогда, уставший, он не придал особого значения тому, что Серафим проволок с ебучего пляжа двух Каитиффов. И решил назваться их приемным Сиром. В полусонном бреду он ему разрешил, да… Да и сейчас, в принципе, свои слова назад забирать не собирался. Но только потому, что пока те его не выбесили чем-то конкретным… кроме самого факта своего существования. Этим они пока смерти не заслужили. Но… А легкую провокацию? Глеб пообещал Патриарху, что соберет совет. Но как будто без чьей-либо показательной казни мчать на склады смысла нет, а их вездесущие ночные клубы — не лучшие места для общего собрания… Про капеллу Тремеров Князь даже не задумывается. Ему было достаточно даже слухов про то, что у них есть какой-то там коридор, который может свести с ума. И боялся он не столько самого безумия, сколько опозориться. Вентру опозориться не могут. Это равняется самоубийству. Если как-нибудь они окажутся в нелепом положении, проще сразу выйти под солнце. Потому… — У меня потрясающая мысль, — хмыкает он. — Соберем совет на природе. Расслабленная обстановка и все дела. Плюс — ненавязчиво притащим возможных подозреваемых на место преступления… Не то что бы Князь реально подозревал членов совета, но… Нужен повод. Он в жизни не признает Серафиму, что просто хочет, чтобы его зверюшки снова оказались на своем пляже и вспомнили, какие они ничтожества, недостойные покровительства главного Малкавианина города. А ещё некоторые модные слова Глеб все же знает и даже правильно их произносит. — Тимбилдинг устроим, — завершает свою мысль он, в задумчивости постукивая пальцами по бедру Серафима. — В… бейсбол будем играть. Как в «Сумерках». И неважно, что не имеет и малейшего представления, что надо делать в адской западной игре с мячом и битой. Остальные члены совета, вероятно, тоже. Зато легендарная Сага успела выйти целиком еще до их с Кайновым расставания, и он смотрели все части вдвоем… А сцена с бейсболом выглядела достаточно пафосно, чтобы Князь из Вентру оценил. Круче были только Вольтури. — М-м-м, — философски протягивает Серафим. Пока Глеб его касался, Кайнов привычно разомлел… и решил, что ему все-таки жестко поебать и вставать он не собирается, даже когда сюда начнут вползать консервативные древние деды. — Прям Серебряный бор… Прям тимбилдинг… Не то что бы ему не было неловко перед вторым Глебом — Серафим никогда не забывал, когда ему помогали и хорошо к нему относились. Но сейчас это была исключительно дружеская неловкость, которая, впрочем, быстро проходит, когда он сам жмется еще ближе к Князю. Ну, в конце концов, если челик, который эту хуйню снимает, из совета, или если кто-то из них в курсе, локация ненавязчиво намекнет, что за яйца их уже держат. А там… дело техники. Серафим, когда это надо было Глебу, умел быть максимально внимательным и доебчивым. А там… Здесь подслушать, там развести на диалог, а потом и ебашить можно… Минус в том, что все Малкавиане города входили в совет. У остальных-то круг был поуже. А Серафиму они знатно набили оскомину все еще в «Психбольнице»… — Я схожу и к Тремерам, и к Брухам, — выдает Серафим. Даже не предлагает, а преподносит, как факт, филигранно избегая неловких для Глеба объяснений, потому что Круппов — один из тех, кто поучаствовал в разрушении Царской России и до сих пор заставлял Князя нервничать, а Тремеры со своим загадочным коридором, сводящим с ума… — Типа личное приглашение от Вашего Роскошества. С остальными сам разберешься. Но хуй ты меня до завтрашней ночи заставишь от себя отлипнуть, имей в виду. — Ладно, — по-прежнему легко соглашается Глеб. — Не вижу в этом никаких проблем. И, Сим… спасибо. И даже сам целует его в плечо. А потом… Тяжело вздохнув, Князь вспоминает, что, к сожалению, Нюбергом его работа не ограничивается, а злобное пыхтение из приемной слышно даже здесь. Для приема гостей стоит перебраться из Скай-офиса в пространство «Высший свет», в тот самый парадный зал под куполом… И принять уже почти семьдесят злых сородичей. Разумеется, Князю и самому не приходит в голову Серафима от себя куда-то девать. А тот даже про свою «Доту» забывает, включаясь в процесс — настоящая Княгиня. И вот так… Теперь они оба вусмерть уставшие от идиотских просьб, требований и жалоб оказываются в кровати лишь на рассвете. А следующая ночь важна вдвойне, потому что… Пока Серафим будет лично приглашать на тимбилдинг, аки гениальный стратегический ход со всех сторон, Брух и Тремеров, Глеб сможет… Кое за чем съездить. Во имя любимой Княгини, разумеется. *** Несмотря на то, что папа, по ее собственным ощущениям, вознамерился посадить ее под самый настоящий домашний арест, заодно приковав цепями, ночью Анжела все равно была далеко за границами Тимирязевского леса. Она была зла и максимально обижена. Все время, прошедшее с ухода из «Кислотного дома», папа Макс и мама Аня миловались. Естественно, это выглядело очень плохо, потому что он понимал, если повезет, только четверть ее намеков и был ужасно неловким, но факт оставался фактом. Все миловались и любились. А ей чего? Надутая Анжела уползла на второй этаж — к счастью, их домик в лесу был двухэтажным. С белыми окнами, с бархатной резьбой по краю крыши, на мягком ковре из плющей и папоротников. Недавно под их крыльцом обосновались две кошки, одна черная, а вторая, пушистая и жирная, постоянно хотела жрать и терпеть не могла папу Макса, избивая его лапой с выпущенными когтями при любой удобной возможности. Анжела назвала ее Машкой. Решила, что прикольно. Машка не боялась папу Макса даже тогда, когда он был волком, и где-то все на том же крыльце осталось пятно въевшейся крови, потому что Машка разодрала ему морду. И да, дом был двухэтажным, хотя и был старше самой Анжелы на целый век, но она все равно слышала каждое слово и каждый влюбленный вздох. Ей, может… тоже хотелось… Но следующей ночью она выждала целый час, дождалась, пока папа Макс с мамой Аней уйдут достаточно далеко, потому что он вызвался ее провожать, и поскакала тоже. Естественно, не в «Кислотный дом». Оттуда к ней никто приходить явно даже не собирался, что обидело еще сильнее… И путь Анжелы лежал в Серебряный Бор. Она чувствовала себя настолько задетой, что даже не смогла превратиться — пошла на двух ногах, в джинсах и дурацкой огромной толстовке, которую своровала у папы Макса. Все бесило. Одежда бесила. Она сама себя бесила. Но когда Анжела пришла на пляж… Обида сменилась страхом. Ее родных дурачков не было. Вообще. Ни следа. И явно они не только что оттуда ушли. А Анжела… испугалась. Она случайно сболтнула при Князе про Каитиффов, и вдруг… он решил, что это проблема? Угроза? Вдруг убил? Обидел? Тупые, глупые слезы душили несчастную лисичку, и ей стоило больших трудов среди людской мешанины выловить два родных запаха. Но с ними был… Красный Кудряшка. Анжела понятия не имела, что он тут делал, но он пах почти абсолютно так же, как Князь, и она не сомневалась, что не перепутала. И вскоре… Лесная девочка оказалась на пороге клуба «Психбольница», в котором в жизни не была. Брезгливо повела носиком, тоже пнув одну из валяющихся крыс, и заскочила внутрь. Долбящая по ушам музыка, яркий свет огней и толпа людей сначала заставили растеряться, но вместе с тем вспомнить что-то… странное. Как будто когда-то она в такой обстановке была. Странно, да? Зато… — Вы, две крыски с мышиными мозгами! — едва не визжит Анжела, когда бросается к своим дурачкам, которые, как ни в чем не бывало, сидели у барной стойки. — Я думала, что вас убили-и-и! Да я… Я… И в порыве чувств даже бросается на шею ближе сидевшему Носику, вдруг предательски всхлипывая. А Илья… не ожидал. И объятий, и слез, и… самого факта, что Анжелка могла за них переживать. Он же оказался на пляже ещё задолго до того, как ее обратили. Одинокий, непонятый, необученный и бесконечно голодный. Быстро пришла зима, пляжных зонтов ещё не было, людей тоже… Любая попытка заныкаться под какой-то козырек была провалом априори, потому что вокруг лежал снег, отражавший солнце… Это было тяжело. А потом прискакала лисичка. Лисичка, которую Илья так сильно хотел сожрать, а она… Взяла и оказалась девочкой. Голой. Тогда мысли о голоде отступили, потому что на их место пришла страшная неловкость. По сути, все, что он тогда знал о Мире Тьмы… Самую крупицу ему рассказал Сир перед обращением. После — ничего, потому что бросил, блять, сразу же. И остальные знания Илье пришлось вытаскивать именно из Анжелы, которая так удачно оказалась юркой сплетницей. Потом появился Глеб, его любимый младший братик, и не-жизнь стала казаться немного лучше… Потому что новообращенный Викторов жалел себя из-за самого факта, что Каитифф. И Мазелов-то его не осуждал, но… Понимал, что настоящего одиночества Глеб не познал. У него сразу появился хотя бы Илья. Илья, привыкший, что за него добровольно никто цепляться не будет. Вот без вынуждающих обстоятельств. А Анжелка сейчас аж на шее висит. — Ты… Ты чего?.. — растерянно вопрошает он, но от себя отодрать не пытается. Наоборот кладет руки ей на спину, поглаживая пиздец как неловко, но искренне пытаясь успокоить. — Мы пока живы… Но теперь есть вероятность, что придет твой батя, и… Макса они, к счастью, лично ещё ни разу не видели. Могли лишь предполагать, какой силой обладает вампир, который был обращен несколько веков назад и был представителем третьего поколения от самого Каина. И древний, и близкий к основателю по родословной одновременно… А ещё Анжела говорила, что он высоченный, а если в его время люди были гномами, то… — Да ну его! — бурчит недовольная Анжела и сама только ближе липнет, носом в шею утыкаясь. Благо, что Носик ее был не таким длинным, как папа… и даже как Елисей. Мысль о последнем, ни слова ей не сказавшем и так и не появившемся ночью, заставляет разозлиться еще сильнее прежнего, но при этом в другом ключе. — Придет, я его лично покусаю! Хотя вряд ли папа решит, что ее надо искать в «Психбольнице». А тут, за запахом людей и сразу двух сородичей, он может и не почувствовать. И Анжела, по крайней мере сейчас, не собиралась вообще никак обозначаться. Ощущение такое, как будто ей ошейник на горло напялили, контролируя каждый шаг. А ей всегда было жалко собак. Не тех, которых хозяева любят, холят и лелеют, а других, у которых намертво затянутые удавки на шеях, им не дают ничего понюхать и только тащат за собой, как на казнь. Как-то вот так Анжела себя сейчас и ощущала. — Я б погрызла, если бы вам, дурачкам, навредить хотели, даже если это будет папа, — ворчит лисичка. И неважно, что при желании Макс мог переломать ей хребет одной лапой — Анжела была маленькой, но юркой и быстрой, и зубки у нее были острее, чем у любого сородича. — Я ж… вы… Она же реально искренне таскала зайцев и всякое такое сначала одному Носику, а потом им двоим. Могла бы — человека тоже привела, но на них охотиться не умела, их всегда папа приводил. Да и… переживала. И пыталась, как могла, полегче жизнь сделать, хотя и иногда приходила в ужас, как они вообще спят, не имея надежного укрытия. Могла бы, может, и в лес притащила бы, так не пойдут же… — Короче, я сегодня злая, — продолжает Анжела, размыкая объятия исключительно для того, чтобы залезть на высокий барный стул. — И я по вам соскучилась. Рассказывайте, как вы тут вообще оказались. И потом вдруг… совершенно неожиданно… — Илюш, чего стоишь? И вот это реально вгоняет Мазелова в ступор. Обычно Анжела по именам только своего Сира звала — Макса, а ещё некую Аню из клана Бруха, потому что та вроде как ей мама. Все. Как зовут Князя, они с Викторовым знали лишь потому, что Юра водил обоих к нему за разрешением на Объятия. Остальные сородичи, пока Каитиффы жили в Серебряном бору, являлись существами максимально мифическими. Иногда Глеб и Илья поражались, как Анжела вообще собственное имя помнит. И их двоих она всегда, как и остальных, называла исключительно по придуманным ею кличкам. А тут… Илья пялится на нее во все глаза. Неуклюже карабкается на стул следом, но, кажется, делает это абсолютно механически — только потому, что ему сказали это сделать. И все на Анжелу так и смотрит… — Нас забрали, — вдруг хмыкает Глеб, впервые подавая голос. Но вот он на лисичку даже не оборачивается. Сидит за стойкой, мешая кровавый коктейль из Доры трубочкой, и все пялится на одну из неоновых табличек. Ядовито-зеленый оттенок долбит по глазам, картинка пульсирует, кажется, свет не просто рассеивается — он преломляется, расползается монструозными щупальцами, оставляя трещины и разломы в самом пространстве. В последнее время его голову посещают странные мысли. Если раньше были просто дурные, как об Окончательной Смерти, например, то теперь… Периодами Глеб начинал слышать, видеть и чувствовать вещи, которые никто, кроме него, не слышал, не видел и не чувствовал. И он и не мог представить, что это могут быть какие-то галлюцинации… Или назревающий психоз. При жизни, когда его главной проблемой было биполярное расстройство, вся трагедия была именно в бесконтрольных скачках настроения. Ямы и подъемы были хуже и масштабнее, чем у других нестабильных людей. Но галлюцинаций… не было никогда. Возможно, дело было в близости к Малкавианам. А, может, и в том, что он больше не видел Серафима, хоть и отчаянно искал встречи. Но не смел и шагу сделать в сторону его комнаты — там постоянно торчал Князь. И было слышно все эти признания в любви, причмокивания при поцелуях… Хорошо, что пока Викторов не стал свидетелем большего. Он так боялся стать похожим на собственного Сира… Который теперь был непонятно где, жив или мертв, но иногда казалось… что где-то рядом?.. Это тоже шиза? — Один любезный Малкавианин, — продолжает он, сжимая челюсти так сильно, что клыки готовы раскрошиться. — Забрал, дал убежище, накормил, дал надежду… И тут же забрал. Илья не отличался особенной чуткостью. Обычно он не донимал Глеба, даже когда видел, что тому совсем плохо, потому что ждал, когда тот поделится сам, боясь сделать ещё хуже. Просто рядом был. А иногда до него просто не доходило, что в голове его друга и названного брата начиналась очередная битва. В этот раз та грозила перерасти в настоящую войну, но Мазелов не мог этого понять никак, ведь… — Анжел?.. Ты откуда мое имя помнишь?.. — А? — переспрашивает она искренне озадаченно. — Нет, я его всегда помнила, просто подумала, что Носик звучит прикольнее… А что, тебе не нравится? Ну Илья — это как будто бы слишком официально. Не передает всей… сути. Даже вот ее Илюша — это как будто бы недостаточно. Вот Носик передавало все, что она хотела сказать, с лихвой, и Анжела довольничала каждый раз, когда это говорила. А спать она с ним под одним зонтиком не хотела, потому что Илья бы уступил ей большую часть пространства, и тогда бы его точно поджарило. А она переживала! Но вот с Кудряшкой у нее никак не сложилось. Как минимум, она видела за все время как минимум четверых кудрявых сородичей, и появление пятого сбивало ее с толку. А еще у папы Макса волосы стали кудрявиться! Возможно, Анжела бы сломалась вообще, если бы узнала, что Князя зовут Глеб, и Кудряшка ее при этом тоже Глеб, но к счастью, ее и без того изрезанное сознание ее от этого уберегло. Но вот в отличие от Илюши, она почувствовала, что с Кудряшкой что-то не то. И, между прочим, услышала, как опасно заскрежетала его зубная эмаль. Анжела не знала ничего о том, как внутренние демоны, которых она покусать не могла, разрывали Кудряшку на куски. Но ей… помочь хотелось. Очень. — Ну ты чего? — спрашивает Анжела так ласково, как только может, аж через Илью потянувшись, чтобы плеча Кудряшки коснуться. — Все же хорошо! Есть, что кушать, где жить… А там может в какой-нибудь клан возьмут… Или прикинь, свой клан будет! Вот эта идея Анжеле понравилась очень. И она оживляется еще больше, когда продолжает щебетать: — Поставим Илюшу главой над всеми Каитиффами! Я придумала. Попросите Красную Кудряшку. Он же с Князем… ну… того этого! И вот тут-то Глеб аж с места подрывается, грубо с себя ее ладонь сбрасывая, попутно опрокидывая и коктейль, и высокий стул, и едва не сбив на пол заодно и Илюху. Дора сонно хлопает глазами, заторможенно давая сигнал другим работникам, чтобы вытерли с пола ее кровь. Ей было нормально не только потому, что она гуль, но и потому, что она буквально барменша в баре Малкавиан, где подобные вспышки — обыденности примерно по три раза за ночь. — Ну того этого, — цедит Викторов, едва ли не рыча, и свет красных неоновых ламп сейчас так опасно подсвечивает его лицо. — Ты хоть представление-то имеешь, что они там того этого? Придумала она. Святая наивность. — Г-глеб… — пугается даже Мазелов. Он часто видел друга по несчастью в состоянии, близком к Окончательной Смерти, но в ярости… никогда. И все равно пытается придать голосу твердости: — Не надо с ней так разговаривать. Она хочет помочь. Но тот не слышит. Вернее… Слышит, но услышать не может. Не может ничего осознать. Басы из колонок долбят по голове, раскалывая болезную черепушку, в ушах вибрирует… А ведь раньше он никогда не реагировал так на музыку. Глеб музыку любил. Она его никогда не предавала. Но сейчас словно все шумы превысили допустимый уровень децибел. И он, рыча и зажимая уши руками так, что трещат височные кости, выскакивает на улицу — подальше… подальше от них всех… — Ты… Ты в порядке?.. — в первую очередь интересуется абсолютно оглушенный Илья у Анжелы. — С ним… с ним впервые такое, я сам ничего не понимаю… Не поняла ничего и Анжела. И если сначала она просто испугалась внезапной вспышки агрессии Кудряшки, который в жизни ее не обижал и всегда был хорошим, то тогда, когда она попыталась открыть рот, чтобы ответить Илье… Что-то давно забытое, как будто и не с ней происходившее вовсе. Но это… было с ней?.. Ощущение полной беспомощности, того, что ты грязная. Словно каждое место, которого касаются чужие губы, покрывается толстым слоем жирной черной плесени. Руки, которые шарили по телу, грубые, неправильные, отвратительные прикосновения. А пальцы толстые. Насухую даже не входят. Ему все равно. И потом становится больно. Ее… разорвали изнутри?.. Но скользить начинает лучше, и она чувствует металлический запах крови, как будто это происходит прямо сейчас… Собственной… крови?.. Была бы она сейчас лисой, она бы скрутилась в клубок, прижимая уши к голове, и скулила бы, потому что ощущалось… нехорошо… Анжеле обычно никогда не бывало так странно внутри. Все кололось и отдавалось болью, как однажды, когда она на полном ходу влетела в заросли крапивы… Только боль эта была странная. Внутренняя. Даже не такая, как когда Анжела злилась на папу или Елисея. Это было что-то тяжелее и неприятнее, а от неприятного Анжела всегда старалась сбежать. — Извини… — еле слышно шепчет Анжела. — Я его расстроила… Наверное… мне лучше домой… Я всем только мешаю… Вот папе Максу жилось бы лучше, если бы он ее не обратил. И Кудряшка бы не расстроился. И она просто… — Я не хотела, — глупенько повторяет Анжела. — Нет, правда… — Ты чего… — не менее глупенько теряется Илья, аккуратно, невесомо почти разворачивая ее к себе за плечи. — Анжел, ты кому мешаешь-то?.. Если бы не ты, я бы вообще с ума сошел в тот период, когда один на пляже был. Он ведь и сходил. Больше полугода. И сейчас эта лисичка и не представляла, что в ночь ее первого появления в Серебряном Бору Мазелов был так близок к добровольному выходу под солнце… Вот утром и планировал. Ссыковал по-страшному, понимал, что будет орать и плакать, но… А тут она. Потом, спустя ещё пару месяцев, Глеб появился. Тогда-то у Ильи и появилась вера в то, что когда-нибудь не-жизнь может наладиться, что они вместе обязательно всех победят и так далее… — Анжел, ты же того… — лепечет он. — Как снег. Ну, знаешь… Вот такой чистый и пушистый первый снежок, который блестит ещё от солнца и вообще любого источника света. Как ты можешь мешать? А ведь он и не думал, что вообще умеет так изъясняться. Но слишком… не понравилась ему эта боль в ее глазах. С ней такого быть не должно. Никогда. — П-п-правда?.. — А она аж вдруг заикаться начинает, когда на него смотрит во все глаза, в которых уже опять блестели слезы. Елисей ей тоже много всякого говорил. Красивого, приятного. Но вот… Ей этого никто раньше не говорил, а ощущалось все равно… немного странно. Как будто не искренне. Как будто он перед ней это миллионам таких же глупеньких лисичек говорил. Но совсем по-другому ощущались слова Ильи сейчас. И когда он медленно кивает, явно смущаясь даже больше нее, Анжела… просто снова бросается ему на шею. Жмется близко-близко, едва ли не на голову забираясь, и пищит ему на ухо: — Ты там… не смей… умирать… или чего-то такого… делать… Я же с ума сойду-у-у… Не смей больше… так… уходить… Она же ведь… привязалась, да? Очень сильно. Переживала, волновалась, и он, получается, тоже переживал в отвте, и даже за Кудряшкой не пошел, хотя она бы отпустила, и просто… Анжела вдруг ощутила себя все еще глупенькой и болезненной, но… счастливой?.. Даже несмотря на все эти странные воспоминания в голове. В это же время Глеб уже вынесся на улицу. И так получилось, что он нос к носу столкнулся… с Колей. Счастливый Малкавианин летел в «Психбольницу» с желанием показать всем своего первого птенчика, однако сознание Коли было столь рассеянно, что в момент, когда они столкнулись с Глебом, он просто… мигом и забыл. В клуб один пошел. Однако его птенчик за создателем и не сорвался. Его звали Лука. Ему недавно исполнилось двадцать пять, и его беспокойная душа постоянно металась в поисках… приключений, что ли?.. У него не было ни семьи, ни близких, он слонялся по улицам, свободный, как ветер, и бренчал себе на гитаре, обеспечивая скудное существование. Но Лука был счастлив жить вот так, и укус от странного типа, который ему даже не представился, был не более, чем еще одной авантюрой. Он еще не осознал, наверное. Зато вот осознал, что отпускать этого кудрявого хоббита одного в таком состоянии — плохая идея. Нагоняет его Лука быстро — сам не ожидает, что теперь может бегать так, и от неожиданности чуть не зарывается подбородком у него в ногах. Впрочем, Лука быстро берет себя в руки. Его — тоже, с легким нажимом касаясь худющих плеч, и самым ласковым тоном спрашивая: — Слышишь меня? Давай, вот так… — И самым аккуратным образом разжимает пальцы, сжавшие уши так, что даже смотреть было больно. Получается неожиданно легко — Лука в себе в жизни такой силы не ощущал. — Давай отойдем, где потише? Глеб ничего не понимает, мир вокруг вертится, как адская карусель, но контроль держать ему удавалось хотя бы наполовину — иначе бы он и не сбежал из клуба. Он отдавал себе отчет в том, что обидел Анжелу, что расстроил Илью, и ему было бесконечно жаль, он не понимал, откуда это взялось — ведь был уверен, что мании канули в лету после Объятий… Поэтому он и сбежал. Боялся, что разозлится окончательно, что психоз захватит его разум, и он как-то Анжеле и Илье навредит. Пытался их уберечь. От себя. Во всех этих сопливых вампирских фильмах и сериалах постоянно твердили, что после обращения с эмоциями становится тяжко. И не в том ключе, что те притупляются — как раз наоборот. Боль вампира не сравнима с болью человека. И, кажется, сейчас Глеб познал это сполна. Перед ним — очередной незнакомец. Он понятия не имеет, кто это такой — даже других Малкавиан «Психбольницы», кроме Серафима, еще толком выучить в лицо не успел, ибо практически не покидал отведенную ему комнату. Максимум — до бара, чтобы в очередной раз осушить Дору. Он искренне не понимал, как эта дамочка всё ещё жива и не скончалась от кровопотери. — Что тебе от меня нужно?.. — он хотел прозвучать агрессивно, оттолкнуть от себя очередного сородича, но выходит лишь жалкий хрип. Перед глазами — фиолетовый. Много фиолетового. У этого типа и волосы выкрашены в этот цвет, и принт на толстовке. Глебу хотелось… видеть совсем другой цвет. Красный. Красные кудряшки. И, тем не менее, у него сейчас не оказывается никаких сил буйствовать. Он чувствует себя таким вымотанным… Прям как в те дни, когда ещё человеком впервые ложился в рехабы… — Мне от тебя ничего не нужно, на самом деле, — мягко откликается Лука. Где-то он слышал темку, что, мол, не помогай людям, если уверен, что у тебя не хватит ресурса. Лука понятия не имел, на что хватит у него ресурсов сейчас, потому что они как будто уже превосходили его прежние возможности, но… У него дома была гора кошек, собачек и птичек. Подбитых, блохастых, несчастных, переломанных. Всех подбирал, всех лечил и жалел. Он был тем самым человеком, который всегда проверяет, пьяный человек или ему реально плохо, подкидывал монетки и бомжам, и коллегам по уличной музыке, даже если самому не было, чего поесть. Иногда это доходило до того, что он аж в обмороки падал, потому что желудок присыхал к позвоночнику. Боже, да чего говорить… Он буквально разговаривал с мошенниками по телефону не потому, что велся, а потому, что им жить полегче. Типа дольше на линии повисишь — им там копейка. И вроде не наивный был. Просто… если есть возможность помочь, почему бы и нет? Зато Лука экспертно считал, что он — счастливый. А за спиной у него все еще болтался чехол с гитарой. Тоже фиолетовой, собственно. И у него был один гарантированный способ, как должно было… стать полегче. Ну, ему помогало, если вдруг батарейка садилась. — Пошли гулять? — слету предлагает он, не замечая, что все еще не отпускает чужие плечи. — Я так понял, что ни тебе, ни мне теперь нельзя на солнце, но вроде, мы успеваем даже нормально так пройтись. Пункт первый — отвести его подальше от клуба, в котором, кстати, Лука уже не единожды тусил. И как еще не сожрали до этого?.. Глеб смотрит на него исподлобья. Этот чел значительно выше него, и потому взгляд снизу вверх получается совсем мрачным — словно из самого омута бездны. Ему хочется скинуть с себя руки навязчивого незнакомца, потому что за последние месяцы Викторов отвык от физических контактов — выносил только Илью. И… Внезапно сам потянулся к Серафиму. Но сил нет. Ярость отступила, притаившись в груди глухой отчаянной злостью. Код оранжевый, который грозился стать красным, понизился до желтого. Но зеленого Глебу как будто-то… никогда и не познать уже. Он пытается вникнуть в то, что этот парень ему говорит. Непонятно, специально он Глеба отвлекает или нет, но тот и сам цепляется за возможность угомонить внутренний ураган. — «Ты так понял»? — хмурится Викторов. — Тебя только обратили что ли? Где твой Сир? Даже он знал, что нормальные Сиры будут носиться с птенцами безостановочно с год минимум. Первые ночи точно от себя ни на шаг не отпустят. А кто-то не делает этого… никогда. Как Князь этот блядский с Серафимом, да? Так почему этот парень тут один? Почему зовёт гулять первого встречного, и его никто не контролирует? Неприятный флэшбек о том, как его самого бросил Юра, накатывает желчью. Если бы Глеб все еще был человечком, его бы стошнило. Даже кончики пальцев неприятно покалывает. — Это гитара?.. — наконец замечает он. Глеб так… так любит музыку… Он просто не знает, как иначе выражать свои чувства, главным из которых является перманентная боль. — Это гитара, — подтверждает довольный Лука. Угадал же, угадал! Родная гитара еще никогда не подводила. — Обычная, правда, я в клубах иногда на басухе играю, но вот эта тоже хорошая. Мы с ней столько на Старом Арбате отстояли, ты бы знал… И ненавязчиво так вперед двигается, буквально вынуждая нового знакомого рефлекторно плестись за ним. Лука на ходу достает гитару, из чехла которой сыплются монетки и мелкие купюры. Гипотетически, на это можно было купить дошиков на пару дней, но он все равно бросает чехол прямо на асфальт. Ну, если подберет кто, значит им нужнее… Гитара, кстати, тоже фиолетовая. — Я Лука, — продолжает этот любитель фиолетового с плохо запоминающейся всем фамилией Резицкий. — А Сир — это типа тот, кто меня сожрал? Если да, то ты его чуть не сшиб, и сейчас он, наверное, пьет в клубе. Хотя я не знаю, вампиры вообще пьянствуют? А пальцы сами тянутся к струнам. Лука гитару перехватывает удобнее, почти сразу начиная играть что-то максимально незамысловатое и как будто бы даже неумелое. Естественно, блеф чистой воды. Мама, пока не уехала на поиски новой жизни, шутила, что он с гитарой родился, и Лука был почти уверен, что да — он всегда очень хорошо играл. Но сейчас это коварный ход. Если среагировал на музыку, значит шарит. Значит, вот тут Лука чуял, играет. А люди, которые умеют играть на инструментах, терпеть не могут, когда кто-то другой делает это плохо. — Я очухался с час назад, наверное. И я так понял, что теперь со всем придется разбираться самому. — А тон-то такой максимально беззаботный. И, продолжая играть так плохо, как только мог, Лука себе под нос напевает: — Демоны, демоны меня не одолели… Дальше одной строчки ему ничего не придумалось, правда. И хоть сам мотив Глебу неожиданно понравился, на плохую игру он действительно среагировал. Скривился и даже позволил себе раздраженно выдернуть несчастный инструмент у его хозяина, чтобы начать чуть дёрганно играть самому — подхватил ту же мелодию, но правильно. Зашло. — Сир — это твой типа названный отец в новой не-жизни, — наконец кое-как выдыхая, поясняет он. — И если твоим оказался Малкавианин, то… сочувствую. Мой тоже им был. И тоже бросил. И почему иногда так отчетливо казалось, что Юра гораздо ближе, чем они с Ильей думают? — Я Глеб, — будто нехотя представляется и Викторов. Будто бы… вынужденно, но это уже большой шаг. — И если ты понял только про солнце, и то не до конца… Я так понимаю, твоя кукушка тебе ничего не объяснила? Про кланы, Камарилью и прочее… — Как много непонятных слов сразу, — вздыхает Лука несчастно. В некотором роде, у него всегда были проблемы из-за рассеянного внимания, что очень мешало учиться в школе и потреблять новую информацию. Но… — Если честно, я даже не знаю, как его зовут. Он забывал обо мне всю дорогу раз двадцать, если не больше. Я просто играл, он предложил, и я согласился. Возможно, я пожалею, но… Но пока было что-то странно-атмосферное в этой ночи со впервые встреченным парнем, у которого явно крыша немножко подтекала. А еще у него забрали гитару, и обычно Лука не разрешал чужим ее трогать, суеверно считая, что так у него заберут удачу. А Глебу отдал. Вообще без вопросов. И даже не пытался отобрать, почему-то подумав, что ему с гитаров, между прочим, идет. — Я так не понимаю людей, которые фыркают на музыку, если честно, — переключается Резицкий. Возможно, гораздо полезнее ему было бы сейчас получить новую информацию о мире, в который он влез, сам не осознавая последствий, но ему Глеба грузить не хотелось. Взваливать еще одну ответственность на слишком худенькие плечи. Разберется же сам, да?.. — У меня отец раньше говорил, что я дичью занимаюсь. А я с детства не понимал, как можно разговаривать не музыкой. Вот так слова не подбирались, а песнями — легко. И все на него косится, продолжая изучать. Кажется, Глеба что-то сильно расстроило, да? Но как будто бы… за музыку они зацепились неплохо. Отпускает ведь? — У меня прикол есть, что я по мелодии могу сказать, какой цвет у этой песни и вкус. Но лучше без слов, чисто мелодия, — продолжает Лука. — А ты только играешь или еще поешь? Я вот круто играю, но пою прям мрак… Вот тут-то Глеба немного и кольнуло, но боль эта была не та, что неприятна, а скорее… Боль понимания? Такое же бывает? — Я пою, — подтверждает он. — У меня есть много написанных песен, но я так и не дошел до полноценных записей про жизни… Проблем много было. Срывы. Наркотики. Клиники. И так по кругу. — Но я тоже люблю выражать свою чувства через музыку. Это как будто… Больше простых слов. Мелодия, текст — вместе они доносят гораздо больше. Но я не знаю, смог ли бы продолжить это дело уже в не-жизни, это же группу собирать надо… И сам не заметил, как гораздо спокойнее заговорил даже о шансе… выжить? О каких-то иных планах на будущее, кроме… Окончательной смерти. Зато вот Лука оценил. И в своих мыслях он уже вовсю отплясывал победную чечетку, потому что чувствовал же, что буря немножко… в сторону отошла. Код красный понизился хотя бы до кода оранжевого? Хотя, может быть, даже до желтого… Не знал ведь, что до кода красного, а может быть и бордового, им еще предстояло дойти. Иронично, что тоже из-за красного. — Нет, ну прямо студийки я тебе не обещаю, потому что я немножечко нищий… Хотя, кстати, у меня был друган, у которого была студия, и возможно, он бы даже согласился пустить нас ночью, потому что за аппаратуру всякую я шарю… — продолжает Лука самым задумчивым тоном. — Да и группа не такая уж и проблема, между прочим. Что? Как минимум, у тебя есть басист, чувак. С другой стороны, я очень против клавишников, потому что все клавишники, которых я знаю, конченные… Басисты, кстати, тоже. Но Лука был настроен максимально решительно этот стереотип опровергнуть. — А что? — снова пожимает плечами он. — Я считаю, что если мы не умерли после того, как нас съели, то теперь собрать группу — это мелочи. Тем более, я считаю, что если от самовыражения через музыку становится хотя бы немного легче, значит надо продолжать. Я когда в последний раз в депрессии был, я строчил. Прямо безостановочно. И мне еще говорили, что зачем ты лишний раз себе все триггеры ковыряешь, заняться нечем… А мне как-то, ну, знаешь… в лицо этой хуйне посмотрю, дышится легче. Не так страшно. Демоны не одолели, получается. — Я не гружу, если что! — предупреждает Лука. — Просто, ну… мне кажется, что я понимаю это чувство. Глеб его тоже понимал. И это, действительно, немного отпускало от самого страшного… Или, по крайней мере, помогало настоящий срыв отстрочить. Этой ночью… все будет в порядке. *** Следующей ночью Серафим, докуривая последнюю сигарету, торчал перед дохуя загадочной капеллой Тремеров и искренне восхищался тем, какие они конченные. Вот эта шняга… ее же любой дурак заметит. Она буквально кричит о том, что здесь живут дохуя загадочные вампиры, которые занимаются своей дохуя загадочной магией, и так и манит зайти любому конченному как минимум поинтересоваться, что они там делают. Серафим поскакал сразу, когда Глеб ушел вершить свои великие Княжеские дела на работе. Тоскливо и поганенько внутри стало быстро, особенно после того, как он лично вчера заставлял всех этих зашоренных дедов-вампиров называть себя Княгиней, потому что его не ебет. И хотя Серафим был занят делом, воспаленное сознание все равно подкидывало все самое гаденькое и неприятное, но пока у Кайнова получалось контрить это тем, что теперь-то он не сомневался — Глеб вернется. А тягу к приключениям на задницу он сегодня решил заглушить весьма необычно. Потому что в капеллу он зашел сам. Технически, у него, вроде, даже были контакты Лали, а тут страдающая шутовская птичка на хвосте принесла, что Тремеры и Тореадоры с недавних пор породнились, поэтому он не сомневался, что Лали будет в логове своего ненаглядного… Но никого Серафим не предупреждал в итоге. Андрюха как-то затирал, что безумцы всех умнее. А если коридор создан для того, чтобы сводить с ума незваных гостей, быть может… Его не смущают ни загадочный дымок, ни магический фиолетовый свет, ни портреты прошлых регентов, ни то, что он нихуя не слышит и не чувствует запахов. Серафим просто пер вперед. Принцип он понял быстро — ты бесконечно был зациклен в одном коридоре, из которого не мог выйти. Как… скучно. Это явно не было рассчитано на конченных Малкавиан. А Серафим теперь не просто Малкавианин. Он, блять, сама Княгиня Камарильская и главный шизоид города. И надо было видеть, как округлились глаза Лали в каком-то блядском шелковом халатике и стоящего рядом с ней рыжего сыночки-корзиночки, когда Серафим как ни в чем не бывало вышел из этого коридора, чуть ли не насвистывая себе какую-то из песенок Князя под нос. Стоят такие перед, естественно, загадочно-готической лестницей, явно не ожидали… — Оттуда же невозможно выйти! — вскидывается Даня. И прямо… нервничает. Он опять был за главного, потому что Венцена ушла, а Давид ушел по каким-то загадочным Тремерским делам, вроде как забрать какой-то артефакт, и ему на попечение и защиту оставили Лали, а это шизоидный Малкавианин, и… — Бля, ну это с нормисами прокатывает. Я же конченный псих, забыл, маленький? — хмыкает Серафим. Оказывается, вся загадочность Тремеров прекрасно контрилась просто… легким безумием. — Давай, брысь, я с мамкой поговорить хочу. Лаль, ненаглядный же… И осекается. Потому что вот эти вот объебанно-расширенные зрачки он видел у себя, пока торчал, и сейчас на протяжении всех последних ночей, потому что кусал Глеба. — О, Узы Крови, — хмыкает Серафим даже одобрительно… и немножко с завистью. Потому что углядел и еще не успевший зажить укус на шее новоиспеченной мачехи мелких Тремеров, а значит, что у них обмен уже был взаимным. Че получается, все три глотка сделали? — Лаль, ненаглядный твой ушел? Мне с ним надо было поговорить, но раз мужа нет, то считаю, что можно и с женой… — Разумеется, — чуть пьяно воркует она. — Я теперь мужу ещё и секретарь. Обещала же. Вообще Лали и Серафим были знакомы лишь поверхностно. Даже находясь в одном совете, у них были все шансы и не запомнить имен друг друга, и единственным весомым связующим звеном были Саша и Коля. И если первый обычно метался между «Везувием» и «Психбольницей», то последний жил в пристанище Малкавиан на постоянной основе — его слишком смущали полуголые вампирши в клубе названной сестры. Самому Серафиму не было никакой нужны показываться в стрипклубе Тореадоров, а вот Лали к нему, бывало, забегала, когда виделась с семьей. И, конечно же, Саша и Коля рассказывали ей про него, а ему — про нее. И да — третий глоток действительно был сделан в начале этой ночи, замыкая круг для создания абсолютных Уз Крови, но отнюдь не означая, что на этом новоиспеченная парочка остановится. Их кровь оказалась друг для друга самым заветным лакомством, и… Очевидно, что отныне они будут продлевать свою связь… каждую ночь. До скончания веков. И потом тоже. И если вся прошлая ночь ушла на неистовый секс, пока солнце не взошло совсем высоко, и вампиров разом не придавило… То сегодня регенту Тремеров стоило поработать. Все их магические дела простаивали целых три дня, а такое случилось впервые за последние сто лет, потому что даже под руководством Венцены или Дани клан функционировал не столь полноценно, как с Давидом, и… Теперь Лали было грустно и скучно. Да, едва проснувшись вечером, они снова совокупились, она снова накончала на целый новый рекорд Гиннесса, он снова выводил ее из эстетического транса… И вернуться тоже обещал как можно скорее… Но все равно время тянулось слишком медленно. Деймура не было рядом примерно полчаса, а Лапина была уверена, что прошла вся ночь как минимум. Она изнывала. — Так о чем ты хотел поговорить? — уточняет Лали у Серафима. — Я вся внимание. Ой, может, чего-нибудь хочешь?.. Нужно же гостя угостить. Она тут теперь хозяйка. А Кайнов в ответ усмехается. Мда. Положа руку на сердце, одинаково неумной идеей со стороны великого и ужасного регента было и оставить свою ненаглядную в одиночестве после того, как у них только установились Узы Крови, и самому упиздохать хуй пойми куда. Понятно, что, скорее всего, это был первый раз, когда дохуя загадочный регент создавал с кем-то такую связь, а у них с Глебом вообще все по определению сильнее, чем у нормальных сородичей, но… Серафим еще помнил, как его перекрыло в первый раз, когда Глеб ушел только после создания Уз Крови. Так накрыло, что сам в итоге в Москву-сити и прилетел. Просто… жить не мог. Не хотел ничего. И это — он, шизоидный Малкавианин. Но фишка в том, что эстетичные Тореадоры в своих страданиях ничуть им не уступали. Ну, разве что психозы не ловили, а руки заламывать и плакать спустя час разлуки сто процентов могли. И Серафиму вдруг ее становится даже… жалко. Может, еще не прочувствовала, может, влюбленный дурман не спал, уступая место тревожности, но Сашка всегда говорил, что его Лали — чувствительная девочка и вообще принцесса-принцесса, которую обижать нельзя. Да и сам он ее запомнил очень ранимой… Не. Вот такую мадам одну в первый же день оставлять явно нельзя. А сыночка-корзиночка охуеет, потому что вряд ли знает, как может крыть, когда рядом нет не просто любимого, а буквально смысла твоей жизни. И потому сейчас Серафим, склонив голову набок, неожиданно перескакивает на другую тему, интересуясь: — Пойдешь со мной гулять? — Лали! — вскидывается Даня, которому это совершенно точно не казалось хорошей идеей. Это же, блин… Малкавианин. У которого не пойми, что в голове. А Давид ему доверил свое самое ценное сокровище, и Даня… — Да ну еб твою мать! — в сердцах восклицает Серафим. — Слово Княгини Камарильской, я просто зову твою мамку выпить, попиздеть про наших мужиков и про Узы Крови, ну емае! Ему все равно из дел на сегодня нужно было только сходить к Брухам, и все. А дальше — ждать Глеба, который вряд ли вернется рано. И можно было как бы отвлечься нормально, поговорить… Друзей завести… В конце концов, Лали его не бесила совсем, в отличие от большинства сородичей и даже соклановцев. И она сейчас тоже соглашается легко. Во-первых, потому что даже другие Тореадоры не всегда друг друга понимали, ибо их понимание прекрасного целиком зависело от эпохи, в которую они были обращены, а из Малкавиан Лали по праву считала самым близким по духу именно Серафима, потому что у него красивые красные кудряшки. Во-вторых, потому что, к счастью, никто из них не великий Эдвард Каллен и мысли читать не может, иначе бы она уже мигом заспорила, у кого там что по определению сильнее и не позволила бы Давида даже косвенно осуждать. — Погнали, — кивает она, тут же оборачиваясь к Кашину: — Данечка, все хорошо. Я немного погуляю и вернусь сразу же, как вернется твой папка. Честное пионерское. Лали же не может упустить возможность рассказать про волшебный член ещё одному сородичу!.. А пока… Срывается из дома прямо в том, во что и одета. Так-то на ней не просто шелковый халатик, а именно такой… Пеньюарного типа с кружевными вставками, под которым еле скрывается лишь комплект белья со всякими эстетичными завязочками. На ногах — те самые лабутены Кристины Агилеры из фильма «Бурлеск», которые и на небольшой платформе, и с классической красной подошвой, и с кружевными цветочками среди блестящей отделки. Давиду Лали, разумеется, пишет — с абсолютными Узами Крови они легко могли почувствовать местонахождение друг друга на расстоянии, и ей очень не хотелось, чтобы он беспокоился, ощутив, что она покинула капеллу. В сообщении пишет, что безмерно его любит и прилетит домой сразу же, как он окажется поблизости, чтобы прийти вместе. И вообще она посылает ему чмок в хуй. А самой как-то и в голову не приходит, почему Давид ищет некий магический артефакт в ГУМе у Красной Площади, примерно в той стороне, где она раньше облизывалась на витрины ювелирного магазина Картье… — А куда пойдем пить? — теперь интересуется уже у Серафима. Подметила, кстати, что Малкавианин использовал именно «выпить», а не «бухнуть», «нажраться» и тому подобные выражения. Чтоб красиво было. — Вообще мне надо в «Кислотный дом», — немедленно откликается Серафим, — поэтому я предлагаю совместить приятное с полезным и… — как же сложно-то, — укусить у них пару пьяненьких человек. До капеллы потом доставлю в целости и сохранности, естественно. И нет, он и сразу знал, что Тореадоры к ебучему снаффу отношения не имели никакого, но Серафим все равно не забывал о нарисовавшемся великом деле. И вообще, полноценно он и по жизни, и по не-жизни, не доверял никому, кроме Глеба. Но одного взгляда на влюбленную Лали хватило бы для того, чтобы понять, что ей сто процентов не до убийств человек. Даже если бы вдруг очень захотела. — Короче, — кстати, о делах, — через парочку ночей, включая эту, будет этот… тимбилдинг, епт. Будем членами совета косплеить «Сумерки» и играть в бейсбол. И даже не спрашивай, почему именно такой концепт, там нет логического объяснения. Но мы типа выражаем Тремерам, а особенно твоему мужу, глубочайшее почтение и уважение, поэтому я приглашаю лично, а раз сам регент отсутствует, то передаю жене, вот так вот. А самого в моменте… аж стрельнуло. И как будто бы случайно Серафим косится на безымянный наманикюренный пальчик Лали. Кольца не было. И все-таки, она так уверенно говорила, что он просто не мог не… — И чего, прям предложение сделал? — интересуется Серафим как будто бы случайно. Тачку он не взял, собираясь максимально растянуть время на поход до Тремеров, а потом от них к Брухам, поэтому компания их со стороны смотрелась забавно — полуголая девушка на каблуках и красноволосый гопарь в Адидасе и кожанке. — Ну, я имею в виду, прям с кольцом, — мало ли, вдруг не носит, — и «будешь моей женой»? Или пока еще нет? Если да, то скорее всего, ему сейчас станет очень завидно. А ведь он и понятия не имел, что его Князь тоже сейчас занят отнюдь не своими княжескими делами. И если Лали в силу опьянения витэ Давида не догоняла, почему ее мужик ошивается в дорогущей ювелирке, хотя все было предельно очевидно, то Серафим, тоже способный почувствовать передвижения Глеба из-за все тех же Уз Крови, точно не имел представлений, что тому надо на все той же Красной Площади. Давид в ГУМе в магазине Картье. Глеб в Главном историческом музее, где представлены коллекции царских перстней. Оба здания находятся буквально напротив. Будет весьма забавно, если глубоко влюбленные мужчины, в поисках даров для своих суженных, пересекутся. А пока их пары, сходя с ума от одиночества, бредут по ночной Москве. — Кольца пока нет, — воркует Лали. — Но про свадьбу мы говорили. Уже зовем друг друга мужем и женой, да, и колечко Давид обещал… Лапина всегда была весьма любопытна, но не из желания посплетничать, а именно из нужды говорить о возвышенном и прекрасном — а что может быть выше самой любви? Но, пока Кайнов сам не завел подобный разговор, она не решалась спросить его про Князя прямо. Было бы некультурно, а значит — некрасиво. Но сейчас, раз они разоткровенничались, даже не выпив пока и капли спиртосодержащей крови… — А у вас с Глебом как? — ласково интересуется она. — Не буду врать, что видела в не-жизни много Вентру, но обычно от них ожидаешь высокомерия ко всему живому и мертвому, а на тебя он так смотрит… Она же их взаимодействий не видела. Только вот на казни Славы. Вот тогда, когда кто-нибудь загораживал ей вид на Давида и приходилось раздраженно смотреть в другие стороны, Лали… заметила. Заметила, как Глеб старательно отводит взгляд, изо всех сил пытаясь не смотреть на своего птенца. Он так ни с кем не делал. На остальных смотрел прямо и с вызовом. — Так — это как? — смешливо интересуется Серафим в ответ, хотя ответ прекрасно знал и сам. Просто ведь… десять лет сам глаза отводил старательно. Благо, что собрания были гораздо реже, а он… Знал, что если позволит себе хотя бы раз посмотреть, отвернуться уже не сможет. Лали оказалась первым из сородичей, кто не выяснял у него, а как это — когда тебя ебет сам Князь, и вообще, ты его содержанка, а интересовалась вещами, о которых Серафим мог говорить часами. Только вот кольнуло такое жадное и иррациональное… По имени его назвала. Никакого подтекста или чего-то подобного в этом, конечно, не было, но Серафиму на мгновение захотелось аж клыками сверкнуть. Потому что Глеб он только для него. Максимум — Нюберг, и то, потому что Патриарх. Остальным пусть остается Князем. — Меня еще не окольцевали, но тоже пообещали, — невозмутимо продолжает Кайнов. А о том, как прямолинейно выкатил свои желания, умалчивает, даже не догадываясь, как Лали поставила Давида перед фактом, что он ей теперь муж. — Я же не просто так себя Княгиней Камарильской теперь величаю, ты не заметила? Вот в ту ночь, когда он остался один до самого рассвета, от любого упоминания или мысли о Глебе… прямо накрывало. То злостью, то отчаянием, то такой волной боли, что Серафим соображать не мог. А сейчас в груди опять разлилось такое приятное тепло и нежность, что на губах опять улыбка расцвела. После своей шизы он стал… слишком часто улыбаться. Менять что-то Серафим категорически не планировал. — Не знаю, акцентировал ли на этом внимание кто-то или нет, но мы на десять лет расстались и не пересекались вообще. Потому что мне было очень больно, плохо и прямо… совсем не хорошо. Не вывозил, в общем. — И никак не упоминает, что считал, что ему уделяют недостаточно внимания, потому что вот теперь… это такой глупостью казалось. Да и себя виноватым считал больше. — И я все еще считаю, что это были самые адские и отвратительные десять лет моей не-жизни, потому что я и не-жил, а просто ходил мертвой оболочкой, чего-то иногда делая, но… Как будто вот прям именно нам надо было пиздец как пострадать, чтобы понять, что нахуй это бессмертие вообще нужно, если там другого нет. Правда ведь. Серафим спокойнее переживал его уходы, потому что вот сейчас был абсолютно уверен, что вернется. А про то, как сильно разнежничался с ним Глеб, Кайнов и говорить не мог. Не потому, что не хотел, а потому, что при одних только воспоминаниях его такой нежностью окатывало, что он правда не мог ни слова сформулировать. — Но если тебе какая-нибудь херня подумается, когда муж просто отошел больше, чем на час, я тебе отвечаю, что это херня. Но Узы Крови работают так, что тебе вообще без него… прямо невозможно, — не может не сказать Серафим. — Они же нас… любят. Больше, чем это бессмертие вообще. Лали и сама в улыбке растекается. Прям как какая-нибудь сладость, если ее погреть. — Это правда, — соглашается она, и когда это, про Узы Крови, говорит кто-то другой, кто тоже такую связь познал, ей становится немного спокойнее: — И про любовь… Мы ведь тоже их так же любим. Меня все время не покидает мысль о том, что добровольно выпить чужую кровь — это прям… Это вышка. Ведь все сородичи знают, что тогда нас ждет. Мы фактически отдаем себя в полную власть, в подчинение… И ладно, когда мы пьем, а когда они сами изъявляют желание пить нашу… Прям… хотят… сами… Давид же всегда, кроме первого раза, кусал ее сам. И то — Лали знала, что при первом глотке он уступил ей это право лишь потому, что она первая попросила вслух. Глеб в свое время тоже пил кровь Серафима каждый день. И эти десять лет кое-как выживал исключительно на княжеской ответственности и силе воли королевского Вентру. Но Лали, говоря об этом, не знала, что после воссоединения Князь ещё этого не делал. Но и Серафим не знал, что не потому, что не хотел, а потому, что просто не подгадал момент. Педант до мозга костей. А Глеб хотел. Очень хотел. — Я помню день своих Объятий, — продолжает Лапина. — Это же как раз десять лет назад и было. Саша меня привел в пентхаус Вентру с собой, чтобы я сама объяснила Князю, почему хочу стать одной из вас. И он тогда… Такой отсутствующий был. Вроде слушал, но вообще сквозь меня смотрел. Он выглядел… Второй раз умершим как будто, понимаешь? И с частью про то, что не-жизнь — это вообще лишь жалкое подобие существования, когда рядом нет любимого, она тоже с ним согласна. Потому… — Я впервые увидела Давида всего несколько лет назад, — вновь выдыхает она, делясь уже своей историей. — И я сразу поняла, что… Он — тот, кого я ждала всегда. В момент, когда наши взгляды впервые пересеклись, я просто… И пропала, и нашлась одновременно. Моя не-жизнь обрела смысл. Ведь я не могу сказать, что, когда я была человеком, все было плохо. Но я чувствовала всей душой, что это… Не мое. Что что-то не так. Что чего-то не хватает. Чего-то очень-очень важного. Поэтому я, узнав о существовании вампиров, так легко Саше сказала, что тоже хочу. Расставаться с прошлым, особенно с родителями, было тяжело, но я все равно хотела, — и это Лали даже ещё не в курсе, что ее Давид собирается и с вопросом ее человеческой семьи разобраться. — Но и тогда… Казалось, у меня появились деньги, свой клуб, рядом был Саша, потом появился Коля… А мне все равно все не так было. Пока Давида не увидела. И долгое время я просто выражала свои чувства к нему, писала письма, живя лишь этим. Но когда все мои мечты воплотились в реальность, я узнала, что он тоже меня полюбил, когда он меня первый поцеловал, коснулся… Это не просто смысл всего. Это… гораздо, гораздо больше… Лали и Серафим — буквально две влюбленные… уже не нищенки. У них и так, с точки зрения меркантильности, было всё, но теперь… Лапиной опять не хватает слов. Впору реально задуматься о создании собственного языка. — У тебя такая девочкина-девочкина история, знаешь. — И хотя из уст Серафима это могло прозвучать и с насмешкой, сейчас он наоборот — даже умиляется искренне. — Прямо девчачья. Мне нравится. И размышляешь, как принцесса. Самолично отхуярю каждого, если кто тебя обидеть захочет. Типа… мне теперь можно и с разрешением постфактум. Но сам откровенничать решается не сразу. Не потому, что это был какой-то великий секрет, а просто… всеми фибрами души свою историю ненавидел и считал, что и жить, по сути, начал, только когда Глеба встретил. Но при этом как будто бы даже… хочется. Поболтать. Но ради такого дела понадобятся сигареты. Вампиру с них — хуй бы хоть торкнуло, но это было даже больше психологическое, потому что лет с четырнадцати курил безостановочно. Раньше успокаивало. А еще чуть в сторонке от Лали держится, чтобы ей сигами не воняло. А то, ну… не эстетично. — Меня в восемнадцать на Афган дернули, — в итоге срывается с губ. — Это восемьдесят четвертый был. Там середина, самый смак еще, а я вчерашний пиздюк, только из школы вышел. Но сначала мне показалось, что даже прикольно. Ну типа, ебать… армия. Прикинь, ты пиздюк, а тебе реальное оружие в руки дали. Часть о том, сколько людей умирало у него на глазах, а иногда и от его рук, Серафим, все еще весьма тактично, опускает. Она ж прям… феечка. Пугать не хочется. — Ну и я отслужил. Прям до последнего. Все еще помню этот ахуй, когда сказали, что все, домой. И… и в тот же день я ловлю осколки пузом. Это нам подарочек напоследок оставили. В основном повреждения были мелкие, но один, самый крупный осколок, влетел чуть выше правой тазовой кости. Из-за этого пришлось делать еще четыре дополнительные дырки, чтобы откачивать кровь и просто… ну, чего-то там еще. Шрамы до сих пор остались, и иногда, торча в душе, Серафим искренне хотел срезать себе хотя бы шматок кожи и посмотреть, нарастет ли с вампирской регенерацией новая, чистенькая. — На фентанил подсел. Это такой обезбол, хлеще морфина. А мне прям… перманентно, короче, больно было. Родаки сказали, что нахуй им такого счастья не надо… Типа ты ж теперь ветеран. Тогда про ПТСР еще не говорили, но у многих крыша подтекала, и они такие не-не-не. Жить, короче, не на что, больно постоянно, да и я не умел жить. Воевать умел, а чтобы прям жить — я реально не догонял, как. Тоже крыша потекла, потому что война уже все, а я еще там. Ну и… «Ангельская пыль» потом была. И много всякой наркотической гадости, названия которой тебе лучше не знать. Короче, я ебать на дне был. Прям вот не дно, а такое смачное днище. В теории, еще бы пара дней таких, как сейчас говорят, трипов, и Глебу обращать уже было бы некого. Но потом случилась… легендарная, блять, встреча. — Мне обидно только, что я до сих пор не помню, как вообще Глеба встретил. Я по-моему и осознавать-то что-то начал, только когда он меня обратил уже. И ебать я знатно прихуел, я тебе скажу. Но по сути, у него и выбора не было. Я правда искренне не знаю, что еще тогда он мог во мне углядеть. Типа я перманетно объебанный был, потому что иначе было больно. Не знаю, по-моему, это было весьма ущербное зрелище. И ведь до сих пор так и не решился спросить. Почему-то было иррационально ссыкотно услышать ответ. — По сути, Глеб меня спас. И не только в плане физическом, а типа, ну… Я так знатно охуел, что меня любить можно. Типа прям… меня. И что я тоже умею любить. — И оказывается, что буквально… всепоглощающе. — Так что вот такие пироги! Это ж типа тоже защитная реакция. — Но информирую о том, что пиздиться за тебя я готов искренне, — заверяет Серафим. И что-что, а пиздиться он умел блестяще. А Лали вдруг тормозит. Шаг, которым они шли, конечно, все равно был весьма быстрым, смертный бы уже запыхался, но на вампирскую скорость они не переходили, и потому пока дотопали маленькими переулочками только до Патриарших прудов. И вот тут-то, среди всей этой золотой осени, желтых фонарей и холода, исходящего от воды, Лапина вдруг… всхлипывает. Во-первых, ее весьма умилило уточнение, что Серафим обязательно будет за нее пиздиться в случае чего. Он сказал это дважды, между прочим, она это заметила. А ее раньше только Саша с Колей защищали. Теперь — Давид, и дополнением к нему Даня. Но остальные мужчины… Остальные мужчины смотрели на нее, как на куклу. И не в виде комплимента. Не как на красивенькую Дракулауру, например, а как на резиновую бабу из секс-шопа. Пустышку. Они считали, что все ее глубокие чувства — это позерство. И что ее единственное достоинство — огромные сиськи и наличие пизды. И то, все это не восхвалять нужно, а лишь жестко драть, пока не пропадёт интерес, как к… пользованной. Те же Носферату, покойный Слава и Артём… Первый то и дело тянулся к своим грязным штанам, когда ее видел, но мог ничего себе там публично помять, потому что когти мешались. А второй однажды, на одном из собраний совета, прошелестел ей какую-то гадость вроде предложения сесть ему на безносое лицо. Лали тогда никому об этом не рассказала, не хотела выглядеть жалкой, сделала вид, что ничего слышала. Если грязь игнорировать… То ее как бы и нет? И даже в человеческой жизни было то же самое. Грудь выросла аж до четверки еще в четырнадцать, и тогда началось… Сальные шутки одноклассников, взгляды мужчин-учителей на объемы своей ученицы при ответах на уроках… И дело ведь не в том, что Серафим гей. И даже не в том, что всей душой любил Князя. Он имел полной право тогда вообще Лалино существование игнорировать. А он вон… Принцесску в ней тоже разглядел… Но это — верхушка айсберга. Нижняя часть, самая масштабная, которую обычно вода скрывает, — то, как сжалось ее сердце, когда ее слишком живое воображение, раньше помогающее во всех красках представлять себя с Давидом, сыграло с ней сейчас злейшую шутку, мигом нарисовав картину… Как себя чувствовал Серафим в те времена, что ей сейчас описал. Он был такой молодой, когда его забрали из дома в чужую страну, заставили убивать с постоянной угрозой умереть самому… Там совершенно точно было грязно, жестоко, холодно, одиноко… А чем они там питались? Как спали? И они забрали у него… Пять лет жизни, получается, если война в восемьдесят девятом закончилась? Это же… С восемнадцати до двадцати трех. Тот возраст, в который обычно молодежь получает высшее образование, взрослеет, познает себя… А Серафима в это время только разрушали. И эта история… про осколки… Про то, как он себя должен был чувствовать, что аж на наркотики подсел. Лали эта часть истории, на удивление, не смутила совершенно, не заставила подумать, что это не эстетично или что-то в этом духе. Даже наоборот… Это так… Их Князь только что так вырос в ее глазах! Он же буквально Серафима спас! — Си-и-им… — плаксиво тянет Лали. — Я тоже всех-всех-всех за тебя отхуярю, честно-честно-честно!.. — Да ты куда! — мигом вскидывается Серафим. И так испугался, что она заплакала вдруг, что аж почти целую сигарету на асфальт бросает. — Лаль, ну ты чего… Реально терпеть не мог свою историю, потому что каждый пункт — это ебанный пиздец. До армии-то тоже хуйня. Первые панические атаки, о которых он пока понятия не имел — решил, что умирает. Первые попытки селфхарма и первый раз, когда осознал, что его никто, сука, в целом свете не понимает. Понял только Глеб. И потому втройне больно было жить с осознанием, что даже его Серафим ухитрился проебать. Что даже Глеб послал его нахуй, уходя в работу. А тут вдруг… из-за него — и плакать? Стало одновременно страшно неловко, но при этом так… умилительно. У него никогда не было сестры — как-то раз, когда Серафим только мельком обмолвился, что ощущает этот мир странно, родители заявили, что его рождение — это наказание им за все грехи. Они же верующие были, что пиздец. В ебучем, блять, СССР. А теперь вот… что-то схожее по уровню тепла он испытал, когда впервые понял, что Глеб… по-другому на него смотрит. И как быстро у него сердце при этом колотится. — Давай, иди сюда, — выдыхает Серафим и, не дожидаясь, сам утягивает Лали в свои объятия. — Ну ты чего? Вон же, все у всех хорошо теперь… И девочкам нельзя пиздиться, ты чего… Лучше ты будешь красивенько сидеть и пальчиком тыкать, а я буду всех хуярить, кто на тебя криво посмотрит, идет? И даже сам не понимает, что впервые так легко дал себя Симой назвать. Обычно только Глебу позволял. Остальные только стебались обычно, что бесило заочно, а тут вдруг… вообще без проблем… У Лали тоже такого никогда не было. Ну, чтобы вот вайб старшего брата. Она была у родителей одна, потому и им было ещё тяжелее пережить ее пропажу, и ей бросать их одних. С новой семье, с Сашей и Колей, было не так. Саша на нее как на девушку смотрел, а Коля был именно глупеньким младшим братом. Лали несла на себе много ответственности. Только вот с Давидом впервые настоящую опору и ощутила, поняла, как может быть. Как расслабиться можно, как спокойно быть слабенькой девочкой, зная, что отныне ты за каменной стеной. Сейчас чувство было немного другое, ведь с Давидом была романтика, а с Симочкой именно… Вот прям старший брат, да. А между прочим, она в ответ пообещала за него пиздиться, даже забыв, что вообще-то не приемлет насилие. Раньше такое тоже только с Деймуром было. — Идет, — шмыгает носом Лапина, обнимая Кайнова в ответ. — Но ты смотри… Я ещё могу попросить Давида всех взорвать… И это она ещё не знала, как подобной возможности обрадуется Князь… Ведь больше не придется казнить нарушителей законов Камарильи лично и портить кровью свои шубы… Не дай Каин пострадает новое жабо. — Все, я в порядке, — обещает Лали. — Пойдем дальше. Я, кстати, у Брух не была никогда… А там же этот новообращенный. Русик. Он такой пиздатенький. И мне в зятья метит. Я прям уверена, что вы тоже законтачите, у вас вайб похож! На мгновение Серафим зависает. В голове — немного мешанина от охвативших его чувств и потока абсолютной нежности, потому что сначала он думает про Венцену. Засек ведь, кто с Сашей сидел почти безвылазно, и еще подумал, насколько это иронично. Но Серафим понимал, что Саша вряд ли потерпел бы еще одного кавалера, особенно вот сейчас. А значит… Сука, рыженький сыночка-корзиночка! В зятья метит! А значит… — Ну так. Рыбак рыбака видит издалека, получается, — ржет Серафим, как по щелчку расслабляясь еще больше прежнего — буквально до состояния плавленного сырка, выброшенного на солнце. — Но я это… если я нажрусь и начну поучать молодежь жизни и всем прелестям отношений, заткни мне рот или отвлеки, я умоляю… Он не знал, что больше всего отличится даже не перед мелкими, а перед собственным Глебом… и Давидом. *** План Давида был точен, как швейцарские часы. Он рассчитал все до мелочей, лишь чудом успевая совмещать это с их длинными секс-марафонами с Лали. И по итогу получилось так, что великий и ужасный регент Тремеров все-таки абсолютно забил на все свои дела, чтобы… Под покровом ночи прокрасться в ГУМ. Конечно, охрана замечает его быстро. Но даже они, на самом деле, весьма обученные бойцы, особенно если сравнивать со среднестатистическими смертными, не могли противопоставить ничего вампирскому гипнозу. Мгновение, очень аккуратное продавливание воли, и вот — у него уже есть послушные куклы. Для Давида принципиально важно было никого не ранить сегодня, ведь тогда Лали бы расстроилась, а он больше всего на свете не хотел ее расстраивать. Но на кровоток охранников немного надавил, окончательно продавливая их волю. Дальше процедуру пришлось повторить… да почти со всеми, чтобы избежать неловких ситуаций. После этого Давид приказывает отключить сигнализацию по всему зданию, а затем требует просто сидеть смирно и не мешаться. Эту часть он исполнит сам. Тремеры способны были на разные манипуляции с кровью. В том числе — создавать оружие из нее, которое могло быть действительно опасным из-за того, что в этой прекрасной жидкости содержалось железо. Давид бы с удовольствием справился и с собственной витэ, но теперь Лали почувствует, что он себя калечит, поэтому совсем немного пришлось забрать у охранника. У того, которого точно было высокое давление. Ему полезно… забрать немного крови. Ровно столько, сколько понадобилось бы для небольшого ножа. Именно им, как в лучших шпионских боевиках двадцатого века, Давид вырезал небольшое отверстие в стеклянной двери ювелирного магазина Картье, чтобы открыть замок с обратной стороны и пробраться внутрь. Сигнализация, как и обещали, не сработала. И вот Давид, едва ли не на цыпочках, крадется к нужному стенду… Он заметил его сразу и почувствовал — оно. В центре кольца был нежно-розовый бриллиант весом в пять карат и общей стоимостью пятнадцать миллионов сто семьдесят девять тысяч пятьсот девяносто один рубль. Его удерживал на себе ободок из розового золота, стоивший семьсот шестьдесят четыре тысячи рублей. Однако и сама форма кольца была необычной — от центрального сердца тянулись две перевернутые восьмерки, то есть знак бесконечности. Суммарно они обе были засыпаны восьмидесятью четырьмя бесцветными алмазами, общий вес которых составлял двадцать один карат, а стоимость — тринадцать миллионов девятьсот двадцать две тысячи шестьсот шестьдесят четыре. Но самым забавным Давиду показалось идущее вниз от сердца ответвление, напоминающее вампирский клык. Он был собран из трех круглых бесцветных алмазов стоимостью тридцать два миллиона двести двадцать тысяч пятьсот сорок девять рублей и весом семь с половиной карат и четырех бесцветных капелек на восемь карат и семьдесят миллионов сто восемьдесят одну тысячу двести восемьдесят один. Общая стоимость изделия составляла сто тридцать два миллиона двести шестьдесят восемь тысяч двадцать восемь рублей. И вот это Давид учел с точностью до копейки. Он не был посвящен в конкретную цену каждого бриллианта… как и в то, что сейчас прибирает к рукам специальный заказ для жены самого Президента. Он просто выбрал кольцо, которое идеально подходило к его собственной жене. Хотя, пожалуй, он выбрал бы что-то дороже… Но именно этот вариант показался Давиду достаточно приближенным к неземной красоте Лали. И вновь он вырезает стекло, чтобы достать кольцо и положить его в заранее подготовленную бархатную коробочку в виде розового сердца. А рядом с этим стендом Давид ставит кейс с деньгами, полностью соответствующими сумме изделия. Он — честный гражданин… Даром, что по законам новой РФ уже нет, потому что мертвый. И именно здесь его застали потоком идущие сообщения Лали. Сознание Давида, всегда переполненное бесценными знаниями, имело свойство… фильтроваться. Информация из обычной жизни просто исчезала с четко структурированных полок, если была не нужна — и так его голову покинул Серафим в тот день, когда они расстались с Глебом. Кто такой Серафим — Давид понятия не имел. Как и в душе не представлял, почему Лали пошла с ним гулять. Он написал Дане, зависнув перед стендом с кольцом, но Даня сказал лишь про какого-то Малкавианина, и Деймур запутался еще сильнее. Он покидал ГУМ с дорогим брендовым пакетом в руках, не понимая, какую эмоцию использовать — уже пытаться звонить, выясняя, какого черта и куда она пошла, или хотя бы для начала понять, с кем… У него не было в голове мыслей об измене или о чем-то подобном, нет. Лишь паническое беспокойство — Давида бы, если бы в то время существовало такое понятие, назвали бы тревожником. И он вышел на улицу, уткнувшись носом в телефон, тупо смотрел на то, что Лали не заходила в этот их… телеграм… с момента, как отправила сообщение. И чем дольше Давид об этом думал, тем страшнее ему становилось. Он уже нажал на контакты, собираясь найти там Лали и позвонить, но… Врезался в кого-то. И последний, кого ожидаешь увидеть ночью на Красной Площади — это… Князь. — Под ноги смотри, Тремер! — огрызается Глеб, донельзя взбудораженный собственной вылазкой. — Уперся, блять, в свой ипхон и не видишь нихуя! У него тоже ночь вышла весьма увлекательной. Раз он официально посвятил Серафима в Княгини, то был обязан и кольцо добыть соответствующее — не меньше, чем царское, а коллекция антикварных перстней девятнадцатого века так удачно хранилась в Главном историческом музее на Красной площади… И ведь сначала он действовал не менее спокойно и филигранно, чем Давид. По сути, схема была практически идентичная — загипнотизировать всю охрану, заставить отключить сигнализацию, видеокамеры и все в этом духе… Но потом начались трудности. В отличие от большинства Вентру, Голубин не всегда умел быть хладнокровен. Возможно, дело было в том, что все же чуть больше века — это весьма молодой возраст для вампира, но… Он не мог привычно умиротворенно расхаживать по музею, когда на это уходило слишком много времени. С улицы ему здание не казалось настолько огромным, а внутри оказалось, блять, аж тридцать пять залов. И Глебу пришлось пройти каждый. Параллельно, благодаря собственной витэ, бегущей в венах Серафима, он немного параноидально отслеживал его передвижения. Вот — как договаривались, посетил капеллу Тремеров. Надолго там не задержался, значит, все шло, как по маслу. Однако, Князя смутило то, со Старого Арбата до «Кислотного дома» на территории дизайн-завода «Флакон» Кайнов добирался как-то медленно. Буквально прогулочным шагом, не набирая вампирскую скорость. Но пока Глеб решил, что ему такая задержка на руку… Ведь он как раз рвал и метал, путаясь в бесконечных залах. Первый зал — это ебучий Каменный век. Ранний палеолит, блять. Он так давно не был в музеях, что и забыл, что стартуют они с такой древности, датируемой двумя с половиной миллионами лет до нашей эры. Второй зал — поздний палеолит. Всю древность Голубин начал искренне ненавидеть уже на этом этапе. А потом… Невероятно — третий зал представлял собой мезолит. Потом Бронзовый век Евразии, Скифская эпоха, Восточная Европа в античности, Эпоха великого переселения, Древняя Русь, отдельный зал под древнерусские города, удельный период Руси, культура Древней Руси, нашествие монголов, образование единого российского государства, русская культура с четырнадцатого века по шестнадцатый… Ладно, здесь, в зале номер одиннадцать, Глеб даже на пять секунд притормозил. Чисто из уважения к Гангрелу Максу. Это — его период. И дальше колесо Сансары продолжило наворачивать обороты… Отдельный зал под города и деревни шестнадцатых-семнадцатых веков, отдельный под ремесло и торговлю тех времен, отдельный под Сибирь все этих же блядских двух столетий, потом Государев двор, потом про Русскую православную церковь… Да-да, все еще не дальше семнадцатого века. Туда же и русская культура — ещё один зал. На мгновение Голубину показалось, что он ошизел, и ничего дальше семнадцатого века и не существовало. Потому что дальше следовал зал, посвященный внешней политике и вооружению этого же периода. И только в двадцать втором зале он наконец достиг хотя бы Петра первого… Дальше пошло пободрее — зал о преемниках Петра, традиционная народная культура времени после его правления, «Просвященный абсолютизм», самодержавие, система международных отношений, экономика и сословия… Да. На восемнадцатом веке все зависло снова. А он был так близок… Двадцать девятый зал встретил повседневной жизнью дворянства начала девятнадцатого века. Глеб уже чувствовал, что играл в «горячо-холодно». И сейчас было весьма тепло. Дальше — целый зал под дороги России, эпоха императора Александра первого, потом сразу эпоха Николая первого, эпоха реформ… Осталось какое-то одно жалкое десятилетие… И все останутся живы и невредимы… Тридцать четвертый зал — экономика пореформенной России. И наконец… Тридцать пятый. Последний, сука, зал всего музея. Традиции и новации русской культуры конца девятнадцатого и начала двадцатого века. Эпоха, когда Патриарх и даровал Глебу Объятия. Потратив так много времени на всю историю страны, начиная с наскальной живописи, Голубин знатно разозлился и по итогу в нужном зале откровенно буянил. Много что снес, витрины колошматил, как какой-то маргинал из клана Бруха… Но ни о чем не пожалел, когда нашел это. Перстень. Чертов жирный перстень, который совершенно точно займет всю фалангу пальца Серафима. Основной корпус был сделан из платины, покрыт резными узорами, явно в свое время сотворенными вручную, а дальше начиналось золото. Оно лучами скользило по бокам, вбирая в себя два маленьких рубина с обеих сторон, чтобы по итогу окольцевать еще один огромный кроваво-красный драгоценный камень. И вокруг он тоже был отделан такими же совсем мелкими рубинчиками. Рубин — как цвет волос Серафима. Как цвет крови. И… Такой же абсолютно камень, как и на надетом сейчас на Глебе жабо. Табличка рядом утверждала, что самый большой рубин в центре весит аж восемь карат и стоит пятьдесят два миллиона восемьдесят тысяч шестьсот тридцать пять рублей. Два маленьких по бокам, вот те, что формировали два солнышка, оценивались вместе в четыре миллиона шестьсот восемьдесят семь тысяч двести сорок рублей, а обсыпка из совсем крошек — еще миллион девятьсот тринадцать тысяч девятьсот сорок сверху. Между прочим — рубин-то называется «голубиная кровь». Наивысшее качество для жениха-невесты… Глеба Голубина. И, разумеется, драгоценные металлы добавляли семьсот тридцать пять тысяч девятьсот двадцать девять рублей, а просто сам факт, что это — антикварный музейный экспонат, накидывал два миллиона шестьсот семьдесят пять тысяч восемьсот семьдесят девять. И общая сумма бесценного для истории Росси перстня — шестьдесят два миллиона семьсот девяносто одну тысячу шестьсот двадцать три рубля. Глеб был страшно собой доволен. Только… Пусть ему никто и никогда не говорит, что кольцо от Картье, которое в это же время незаконно «покупал» в соседнем ГУМе Давид для Лали, стоило еще… Больше, чем, сука, в два раза. И теперь два жениха и, по совместительству, названные братья по Сиру сталкиваются четко между мест преступлений во имя великой любви. Глеб хмуро пыхтит, глядя на Давида, но потом… Случается озарение. — Стоять. Если ты здесь, то… Где был мой Серафим?.. — озадачивается Князь. — Он точно заходил в капеллу. А потом… Слишком медленно полз на Дмитровскую… Ты что здесь, блять, забыл, Давид, а? При встрече Давид обязательно зацелует Лали так, что даже у вампирши будут все шансы задохнуться. Лапина ведь даже не представляла, насколько драгоценный муж сейчас ей благодарен. Если бы он хотя бы мельком дал Князю понять, что забыл имя его главной зазнобы, посчитав за последние десять лет это не самой нужной информацией… Нет, Давид определенно не хотел представлять, что бы тут тогда происходило. Однако вопросов это ничуть не убавило. Но то, что он с самого начала знал, кто такой Серафим, Деймур сыграл все равно филигранно. — Подожди, он был прямо в капелле? — совсем загружается Давид. — Прямо внутри? Очевидно, что да, потому что вряд ли Лали бы куда-то вышла. И что-то подсказывало Давиду, что идея выйти на погулять, скорее всего, принадлежала не его жене. Но тут… был вопрос. Даня, если оставался один, обо всех событиях в капелле отчитывался буквально поминутно. О том, что он выводил кого-то из коридора, Кашин не упомянул. При условии, что он до сих пор только осваивал Тауматургию и все, что было с ней связано, вряд ли бы молчал. — Подожди. — Озарение ощущается как удар в висок. Аж промурашило немного. — Если моя Лали написала, что пошла гулять с Серафимом… И твой Серафим был у нас, значит они вместе… Давид не понял, успокаивает его это или нет. Все его воспоминания о Серафиме ограничивались максимум красными волосами и тем, что он был первым и единственным обращенным Глеба. Ну, и смыслом не-жизни, разумеется. Но как бы… — На Дмитровскую, — повторяет Давид. — Они, блять, под носом у Брух гуляют?.. — Вообще-то Серафим должен был сходить к тебе, а потом к Брухам, — хмуро и не менее загруженно поправляет Глеб. — Никаких прогулок с Лали задание не подразумевало. А ведь технически… Кайнов никак ничего не нарушил. В капелле был? Был. Пригласил на тимбилдинг? Получается, что да, раз нашел жену регента. Дальше в «Кислотный дом» пошел? Пошел. Даже с маршрута не сбился. Князь чувствовал. Обычно Малкавиане вообще не могли действовать схематично и по пунктам. Забывали, что было мгновение назад, и что нужно сделать дальше, путали все местами, и в итоге справлялись с задачами дай бог наполовину — именно поэтому их никогда за всю историю Камарильи не допускали до высоких чинов. Начался бы хаос, а они бы ещё и не поняли, в чем виноваты… И все еще технически — Серафима надо ещё и похвалить. С курса не сбился. Но… Нет, Глеб не ревновал. Наверное. Все же это чужая жена, да и вообще она — женщина… Но… Нечто адски собственническое сейчас внутри скалилось весьма неприятно. И тут, как добивочка, Давиду приходит новое сообщение — экран он, подгрузившись вместе с Князем, так и не заблокировал. В их диалог с Лали приходит загадочное видео. Круглое. Почему оно круглое? И без звука. На нем ничего не понятно. Сначала видно донельзя радостную и, блять, полуголую Лали явно в клубе — со всех сторон ебашат разноцветные огни, блестяшки какие-то в воздухе летают… Потом — непередаваемая эпилепсия, похожая на попытку снять сцену, и как завершение — лицо Серафима. Видео начинается сначала. Давид первым догадывается, что, чтобы воспроизводился звук, на него надо, вероятно, нажать. А громкость на его ипхоне была отрегулирована по стандарту, то есть на максимум… И тут, когда загадочный кружок начинается сначала, оба древних вампира аж дергаются. Сквозь слишком громкую музыку Лали удается буквально прокричать, что у них с Серафимом все хорошо, они на рейве пьют пьяненьких людей. Потом — да, тот самый припадок — это она, как оказалось, снимала выступление Сеги, за спиной которого маячил голый Васек. И в конце… В кадр влезает бухой Серафим, рассыпаясь в по-доброму матерных клятвах Давиду, что он потом Лали в капеллу обязательно лично проводит. И напоследок… Рыгает кровищей. Следом приходит ещё один кружочек — на нем братья по Нюбергу додумываются включить звук сразу. Он все еще снят на телефон Лали, но теперь видно лишь Серафима, который мгновенно извиняется за то, что рыгнул. Рыгает еще раз, сразу извиняясь и за это… И тишина. Больше в сети они не появляются. Тут обомлел даже Князь. Первым воцарившуюся между ними тишину нарушает Давид. — Что ж… — протягивает регент Тремеров… и опять замолкает. Вообще-то, косноязычием он никогда не страдал. Даже наоборот, иногда он становился слишком красноречивым, хоть и уступал в этом своей прекрасной жене. В этот раз слов не было даже у Давида. Основным вопросом Деймура было то, что заставило его Лали, прекрасную, нежную, воздушную, восхитительную и просто принцессу, на полном серьезе пойти куда-то… с Серафимом. Вот это как будто был тот самый случай, когда имя можно использовать вместо тысячи слов, и всем все сразу будет понятно. Буквально — его принцесса и… гопник. Какого черта при этом Лали опять забыла про одежду — это тоже вопрос, потому что Давид лично разобрал хотя бы парочку чемоданов… Еще больше вопросов у него возникло к Дане, который вообще позволил им вдвоем покинуть капеллу… А отдельное недоумение вызывало то, когда они успели так смачно нажраться. Обычно Давид старался избегать великого и могучего русского языка, из соображений того, что он загадочный Тремер и должен держать образ, но сейчас он не мог сказать иначе. Они же в говно, блять. Еще и у Брух. Нет, Давид был тоже из тех, кто очень уважал Сегу. Между ними из обращенных Патриархом была самая минимальная разница в возрасте, и за счет этого отношения сложились действительно братские. Давид не сомневался, что в «Кислотном доме» их бы никто и пальцем не тронул, но… У Брух, блять! Одна полуголая, второй — шизоид, блять, и оба просто отлетевшие. — Я так полагаю, нам нужно их забрать?.. — аккуратно интересуется Давид. В пьяные клятвы он не очень поверил. А вот брендовый пакетик Картье утилизирует по дороге, чтобы не палиться. И тут на него накатывает еще одно озарение. — А пока расскажи… Ты-то тут что делаешь? И так и хотелось добавить — а какого хуя ты выпустил своего бешеного к моей жене? И вновь — хорошо, что вампирам не под силу прочесть чужие мысли, иначе бы Князь сейчас очень сильно оскорбился, и это могло бы привести к необратимым последствиям, но… Каин уберег. — Я? — хмыкает Глеб, возвращая себе прежнюю напыщенность. — Я строю будущее. И одним элегантным движением являет названному брату маленькое яйцо Фаберже. Оригинальное, разумеется — их Голубин собирал уже давненько, и теперь настал час того самого, которое все было отделано золотом и рубинами, чтобы идеально сочеталось с перстнем. Потому что в своем случае он не мог позволить себе коробочку — надо было соответствовать эпохе. Маленькая шкатулка, что-то сродни царскому киндеру-сюрпризу, открывается, являя Давиду сам перстень. Огромный рубин первым бросается в глаза, но… Но долго смотреть Глеб не дает — надышит ещё. И потому закрывает яйцо так же стремительно, как и открыл — прямо перед носом Деймура. — Между прочим, общая стоимость почти шестьдесят три миллиона! — не забывает уточнить он. И во имя Каина — пусть Давид смолчит, что стоимость кольца Лали в его руках перевалила за сто тридцать два миллиона… Его жена очень хочет, чтобы он вернулся домой целым и невредимым… — Пошли, — объявляет Голубин вновь, намеренно демонстративно поправляя жабо, потому что Деймур посмел до сих пор его никак не прокомментировать. — Мы их забираем сами. А сам все ещё обдумывал — к чему бы приебаться, когда найдет своего ненаглядного? Да, задание выполнено, но… Надираться спиртосодержащей кровищей с почти голой Тореадоршей ведь никто не просил! — Нет, ну тут ты меня уделал, объективно, — стараясь изобразить самый несчастный тон, заявляет Давид. Вроде как, получилось даже неплохо. — Свое я даже показывать не буду. Мне искренне стыдно за то, что я подарю своей женщине этот безвкусный ужас. И, на всякий случай, реально прячет коробочку с кольцом подальше. Нет, называть конкретную стоимость он не собирался — жить-то хочется. Но факт оставался фактом, Княже сто процентов среагирует на блеск бриллиантов и их количество. Поэтому… Давид решает, что эту красоту первой увидит Лали. Какое-то время они идут молча. Как выразился Глеб про Серафима — ползут даже человеческим шагом. И разговаривать-то как будто было и не о чем. Когда Давид родился, Глеб уже как три года был вампиром и успел познать все прелести и жизни, и не-жизни. Пока Глеб летел по карьерной лестнице, чтобы в итоге занять место Князя, Давид, можно сказать, скрывался в тенях, напитываясь тайными знаниями о загадочной магии крови и обучая свой молодняк. Пока один имел неоспоримое влияние в ночи, второй был скорее сумерками, что таили в себе опасность для всех бессмертных — не поймешь, успеет тебя зацепить солнечными лучами или уже нет. Они были разными. И все-таки, сейчас их любимые, напившись вместе, весьма весело проводили время, а они перлись их забирать. Даже вдвоем. Сразу после того, как добыли им помолвочные колечки. И если Давид заплатил все до последнего рублика, то Князь… А, ну да. Скорее всего, просто спиздил. Завтра во всех новостях — из магазина Картье в ГУМе пропало кольцо, но вор заплатил, а из Главного исторического музея украли перстень и, вероятно, яйцо Фаберже? О том, что сам Давид буквально перешел дорогу Президенту, он мог только догадываться. — Значит, опять решил окружить себя рубинами? — снова первым продолжает разговор Давид, намекая и на перстень, и на рубин в жабо… и на Серафима, естественно. Завуалированно. — Я заценил жабо, не переживай. Красиво. Вот тут-то Князь и расслабляется. Те, кто замечал все великолепие жабо, автоматом переходили из «недругов» в «терпимых союзников». Восхищение подарком Серафима было даже важнее наличия общего Сира. — Да, решил, — хмыкает он. — Так-то ещё тридцать три года назад решил. Последние десять лет… были досадной оплошностью, не более. Даже вампиры совершают ошибки. Не Вентру, разумеется, но… Но не дана ли им вечность на то, чтобы все время совершенствоваться? — Мой Сима напоминает мне о человечности, — внезапно даже делится Глеб. — Все же, на мой взгляд, именно Вентру, Тремеры, Гангрелы и Носферату ближе других кланов к ее потере. Малкавиане и Брухи похожи своими эмоциями на гипертрофированных людей, а про Тореадоров я вообще молчу — они не-жить не могут без человечества. И я сейчас не про питание кровью, ты понимаешь. А Гангрелы вот, например, предпочитают держаться в стороне от всех, скрываясь в лесах. В Европейской части страны их даже почти не осталось, все кучкуются в Сибири. А наши с тобой кланы… Вентру — карьеристы, как сейчас говорят. По головам идут раже среди других сородичей. А вы, Тремеры… Среди других кланов бытует мнение, что вы вовсе смотрите на все живое, в ком течет кровь, как на объекты для изучения возможностей Тауматургии. Вот Серафим Глебу напоминает о том, как много он может чувствовать, и как это важно. Спасает его от того, чтобы смотреть на всех остальных, как на пушечное мясо Камарильи, как на роботов для исполнения прихотей Князя. По сути — если бы не любовь, Голубин мог бы быть близок к потере человечности. Когда внутренний Зверь, живущий в каждом сородиче, берет верх, и ты становишься монстром, не способным даже разговаривать. По сути… Вентру и Тремеры — самые хладнокровные кланы. Отсюда и вытекает следующий вопрос Князя: — А сам-то? Как решился пустить под свое фиолетовое солнце сверхчувствительную… поэтессу? Так и намекнул, что слухи-то о письмах Лали к Давиду среди сородичей ходили давно. Вот только лично Глеб не ожидал, что загадочный регент на них когда-нибудь ответит. — Я не решался, — возражает Давид сразу. — Она сама зашла. По сути, если бы не существовало Лали, он бы тоже… Давид ведь их видел, предыдущих регентов Тремеров. Вампиры не подвержены физическим изменениям, но старшие Тремеры, постоянно гонящиеся за еще большим знанием, уничтожали себя сами. Это были иссушенные старцы, измученные своей не-жизнью, хотя некоторые при жизни были чуть старше Давида. Постигая Тауматургию, они использовали и свою витэ, как наиболее сильный источник магии, что со временем приводило к Окончательной Смерти. Возможно, он был… весьма близок к чему-то такому. У него были молодые птенцы, его дети, которыми Давид буквально горел, очень их любил, но он сам чувствовал, как со временем вкус к не-жизни и чувства притуплялись. Как будто… постепенный переход в какой-то стазис. А потом в его жизнь впорхнула Лали. Пожалуй, если бы она сделала это одним днем, Давид бы… оттолкнул, посчитав… неинтересным. Он не думал, что был бы заинтересован в отношениях. Но в итоге сам чувствовал, как с каждым новым письмом, каждая строчка которого была наполнена безграничной искренней любовью, лед, который он возвел, осознав свою одаренность, таял. У Давида не было чувства любви к Лали с первого взгляда. Но это было что-то планомерное, нежное, медленно согревающее, теплое, заставляющее снова почувствовать желание жить, хотеть любить в ответ, быть достойным… Как оттепель. — Если бы меня спросили, хотел бы я пройти эту историю снова, неважно, будучи вампиром или кем-то другим, я бы сказал, что миллион раз, если бы это значило каждый раз встречать Лали и иметь возможность ее любить. — А Давид давно… не был настолько искренним. Только вот с Лали. Но ей удалось раскрыть в своем муже… совершенно новые стороны. А в прежние времена бы сыронизировал, что он, в некотором роде, все равно занимается Тауматургией, изучая реакции собственного кровавого сердца… Но о своей жене он ничего подобного говорить не мог. И кольцо в кармане сейчас так приятно грело ему душу, особенно когда Давид представлял, насколько будет счастлива Лали. — Зато, полагаю, что на нашу свадьбу уже найдена подружка невесты. На вашу, видимо, тоже, — усмехается Деймур в итоге. — Я понятия не имею, на почве чего они могли сойтись. — Есть у меня одна мысль, — традиционно хмыкает Глеб, переводя внезапно открытый взгляд на Давида. В зрачки заглядывал. Видит же, что, несмотря на всю привычную педантичную Тремерскую сдержанность, что-то в нем изменилось не только на уровне того, что он внезапно возжелал себе жену. И… Бинго. Князь никогда не ошибался. Зрачки у Деймура расширены до предела. Могли бы — приняли бы форму сердечек. — Если ты понимаешь, о чем я, — заканчивает Голубин. Не говорит он сейчас об Узах Крови напрямую лишь потому, что… Действительно сам пока Серафима после воссоединения не кусал. Возможно, в первую ночь, вот тогда, после казни Славы, когда Кайнов вновь пил его кровь, Глеб не сделал этого в ответ… Из своего классического высокомерия, да. Отчасти наказывал за тот уход? И в тот момент и не задумался, что это могло… реально ранить. Как будто даже хотел. Просто сделать больно в ответ, да. И этим «возможно», небрежно брошенным напоследок — тоже. Но потом, когда он опять на всю ночь вернулся в офис, начал работать… И в привычном роскошном месте, являющимся для него сразу и домом, вдруг стало так неуютно. А потом просто не до того было. И Глеб действительно хотел исправить и эту ужасную оплошность. Но пока… До «Кислотного дома» от самого центра путь все же неблизкий, и в какой-то момент приходится все же перейти на вампирскую скорость. Территория дизайн-завода «Флакон» когда-то действительно была заводской — здесь производили хрусталь. А теперь это — излюбленное место всяких неформалов. Необычные кафешки и кофейни, магазины комиксов, фотобудки и все тому подобное. И сразу за центральным зданием — оно. Огромный клубешник, горящий кислотно-зелеными оттенками. Табличка «ACIDHOUZE» ослепляла и озаряла собой все пространство вокруг. Даже солнце не светило так ярко. И музыкальную долбежку было слышно даже отсюда. К счастью, проблем со входом у них возникнуть не могло по определению — рослые бритые охранники, разумеется, были вампирами, и не могла даже пикнуть что-то против Князя. А внутри… Пройдя через несколько тотально черных коридоров, украшенными все тем же неоном, Глеб и Давид оказываются в главном зале. И тут Голубин ужасается… Им же не придется искать свои половинки… в беснующейся, агрессивно толкающейся толпе?.. Брухи вроде такой замес слэмом зовут? Но суженные находят их первыми. Лали с высоким писком, буквально ультразвуком напрыгивает на Давида со спины, обвивая и руками, и ногами. Кажется, она не поняла, откуда вдруг любимый тут взялся, но ее все устраивало — она игриво прикусывает мочку его уха, а потом и вовсе, не справившись с нахлынувшими чувствами, щеку облизывает. — Коте-е-енок! — совсем пьяно, но максимально восторженно продолжает пищать она, перекрывая даже вибрацию басов от мощных колонок. — Я так скучала-а-а!.. Глеб прыскает со смеху. Регент Тремеров, способный убить щелчком пальцев, у нее котенок. — А где мой?.. — и тут же недоуменно оглядывается по сторонам. Давид за это время успевает выдохнуть, что пеньюар все еще остался на ней. Весь вампирский Совет далеко не единожды видел Лали в одном белье, но великому и ужасному регенту искренне хотелось тоже обнять ее руками и ногами и дурниной завопить: «Занято! Это моя принцесса!». Но пока он только поудобнее подхватывает ее под бедра, не давая слезть со своей спины. Во-первых, так получится удержать ее от продолжения тусовки, которая ей явно нравилась. Во-вторых, принцессам негоже передвигаться своими ножками, особенно в таких лабутенах. А в-третьих, так точно можно было избежать неловких ситуаций, потому что Давид не был уверен, кого из них первым перекосоебит от внезапного приступа ревности — его или Князя. — Я тоже очень скучал, — мягко улыбается он, подставляя щеку под новую волну стихийных ласк и даже сам успевая ее коротко чмокнуть. — Пошли домой, жена. Кстати, о Серафиме. Он выползает чуть попозже — к счастью, уже не в кровище. Русик, который всё-таки успел выпить с ними, получил ценнейший материал для размышления об их будущих с Даней отношениях, а самому Серафиму было прям… нехорошо. Гипотетически, идея попробовать понемногу от каждого бухущего человека, который попался им на глаза, по определению была не самой хорошей, но Серафим и не пытался сделать что-то умное. Как сказала Лали, они просто поймали вайб. Вайб проебывать было нельзя. А то, что он успел проблеваться, как какой-нибудь пиздюк, перебравший с алкашкой, только с кровью… ну, это мелочи… Издержки безудержного веселья… Но вот когда Глеба увидел, аж выпрямился. Ну, ему так казалось, по крайней мере. А то, что цеплялся Серафим не за стенку, а за воздух, что опоры ему не прибавляло — это тоже мелочи. Но сначала он все равно бурчит на Давида: — Я же сказал, что провожу!.. — Да тебя бы самого провожать, провожальщик, — не может не вздохнуть Давид, на что Кайнов тут же перебивает: — Я так-то… башку оторву… кто ее обидит… Мы ж теперь… брат с сестрой, емае… И вообще, я переживал, что ее из-за Уз Крови жмыхнет одну! А ты… Вот тут Давид даже… проникся. Ведь этот момент он, признаться, не предусмотрел. И если у него в моменты, когда он был занят делом, эмоции все равно приглушались, то Лали… А Серафим уже топает к Глебу. По дуге. И змейкой. Перебрал он, откровенно говоря, знатно. — Только Князь меня любит… — самым несчастным тоном объявляет Кайнов, прилипнув к нему с объятиями так, что и не отдерешь. — Ой, а ты что… нет, вы… хотя нет, ты… прям… забрать меня решил?.. Прико-о-ольно… Голубин тяжело вздыхает, но в ответ обнимает. Стоит так, позволяя опереться на себя всем весом, но не заворчать не может: — Ты кого, блять, пил-то, а?.. Вот тут профлэшбечило даже Глеба. Вспомнилось… Каким он Серафима тогда, в девяносто первом, нашел. До сих пор, если куда-то просачивалась информация, как это случилось, многие пальцем у виски крутили, мол, как Вентру мог обратить внимание на какого-то торчка… — Я тебя, что, обращал, чтобы ты и в вечности продолжил?.. — всё ещё бухтит он, насильно упирая своего бедового птенчика к к выходу. Потому что Князь уверен, что кусали они всех без разбора и намешали… Далеко не только алкоголь в крови. Дай Каин, если не что-то тяжелое… И пусть вампирскому восстанавливающемся здоровью подобное угрожать не могло, психологическую зависимость поймать было легко. Среди сородичей ладе встречались настоящие «торчки», употребляющие лишь кровь алкоголиков и наркоманов. Но главное-то, что вот сейчас Князь беспокоился отнюдь не за свои чувства и свою репутацию… — Не велите казнить, великий!.. — пищит Лали, которую и саму Давид уже уносил подальше от буйной вечеринки. — Но не ругайте Симочку, пожалуйста! Мой братик не хотел ничего плохого, он очень хороший!.. — Симочка хороший, — все ещё бубнит тот себе под нос, но итогу психуя и просто закидывая Кайнова себе на плечо. — Я знаю, что мой Симочка хороший, лучший вообще, но вы бы хоть себя в руках держали… — Так я держал! — немедленно возмущается Серафим. — В капелле был? Был! Регент про бейсбол знает? — Ну вообще-то… — резонно собирается возразить Давид, но и тут ему не дают закончить: — Хорошо, жена регента про бейсбол знает. — И так он это произносит, что Лали на спине у Давида пищит погромче, явно кайфуя, а он не может не усмехнуться, качая головой. — В «Кислотном доме» был? Был, приглашение передал. А по дороге спас жену регента от возможной стадии ошизения, не словил психоз сам, научил молодежь всякому хорошему и не очень… А, то есть пили они еще со все тем же Русиком. Цепочка событий немного восстанавливалась, и мысленно Давид даже попросил у Дани прощения за то, когда на нем начнут применять эти бесценные знания. — Но, возможно, они там курили траву. А я, бля, терпеть не могу траву, но я уже укусил, хули делать-то было, — все-таки сдается Кайнов. И в моменте, когда Давид успевает несколько занервничать, спешно его успокаивает: — Да не ссы! Я Лальке никаких торчков не давал, я ж не мудак какой-нибудь… — Спасибо, получается? — вздыхает Деймур. А у самого в голове крутится… В следующий раз, когда новоиспеченные брат с сестрой решат провести время вместе, ему как будто надо сделать все так, чтобы они хотя бы не выходили из дома. А лучше бы — вообще оставались в капелле. К «Психбольнице» Давид все равно относился скептически и с легкой опаской, поэтому не горел желанием отпускать жену. Но, возможно, потерпеть новую подружку он все-таки готов. — И, возможно, мне прям очень-очень нехорошо… — подытоживает Серафим совсем тихо, чтобы слышал уже только Глеб. Получается, сдался. — Прости, пожалуйста… Зато, в некотором роде, хорошо, что его хуевило. Ведь в обратном случае у Серафима обязательно бы возник вопрос, а как это Глеб бросил свои княжеские дела и почему они вообще пришли вместе с Давидом, если они абсолютно точно записывали видосики только на телефон Лали. И вот эти кружочки были буквально лишь вершиной айсберга. — Нормально, — устало выдыхает Глеб, перехватывая его поудобнее. — Спокойно, сейчас придем домой, будем тебя отпаивать… Ведь фишка вампиров в том, что у них своей крови-то, как таковой, и нет. При Объятиях будущий Сир выпивает всю твою человеческую кровь без остатка, чтобы потом напоить своей, вампирской. И тогда твое кровообращение состоит из всей той крови, что ты употребляешь. Разумеется, в твоих венах она наполняется твоей личной энергией, превращаясь в драгоценную витэ, но сама по себе обновляется плохо, и потому, если ты высосал какого-нибудь торчка или алкаша, особенно, если их было много, твой организм не очистится толком, пока эту смесь не разбавить новой чистой порцией, восстанавливая полноценную циркуляцию. Там по-хорошему надо и какой-нибудь донорской напоить, и своей дать… Это осознают и Глеб, и Давид. А переглядываясь, понимают и то, что предложения своим пьяным любимкам смогут сделать лишь тогда, когда те протрезвеют. *** А к следующей ночи в самом зловонном месте города творили самые мерзкие пакости самые обиженные сородичи. Виолу никак не отпускала мысль о том, что необходимо убить Князя — и благо, эта цель совпадала с целями Шабаша. Но… Ей было важно, чтобы не зацепило Серафима. Она ведь так свято уверена в том, что обязательно его добьется, если их с Глебом Узы Крови падут. Он бы гораздо приятнее целовал ее облысевшую голову, чем это делает Андрей… Потому для начала существовала необходимость их развести. Но Виола не знала, как преподнести это своему лидеру, Артему. Он бы мог сказать, что она просит его о глупостях, что умереть должны они все — вот те, кто поддерживает Камарилью. Но потом… До нее дошло, что обычно Кулик и сам делал одно-единственное исключение ради той, кому он бы позволил выжить, чтобы забрать к ним в канализацию. Лали. Она — такая же слабость Артема, как и Серафим — Виолы. А ведь скорее всего главный Носферату города ещё не в курсе, что… Они оказались в равном положении. Его Тореадоршу тоже увели и тоже связали Узами Крови. И теперь Артему необходимо об этом знать. Виола вновь вломилась в его кабинет, но пока тот не разозлился, сходу, как обычно и делала, вывалила на него неутешительную информацию. — Твою Лали трахает регент Тремеров, — сообщает Демещенко, привлекая внимание, и лишь потом поясняет: — Прошлой ночью я следила за Серафимом. Они гуляли с Лали. И разговаривали. Много разговаривали. Она сама сказала про то, что они с Деймуром пьют кровь друг друга. Вот. Компьютерная мышка в руках Артема трещит, распадаясь на мелкие куски пластика. У него ведь… так всегда было. Раз за разом, как бы сильно Артем не старался, появлялись люди, которые забирали у него все. Сначала долгие годы это был Глеб. Он был жалким конюхом, мальчишкой, которого поманили, уделили внимание, а потом… топтали. Раз за разом смешивали с лошадиным навозом, оскорбляя и раздавая подзатыльники. Девушки, что нравились Артему, даже самые неприметные служанки, оказывались в постели царевича. Специально, естественно. И вскоре… он добился того, что Артема и вовсе вышвырнули. Оставили на улице, без работы и средств для жизни. Сделали так, чтобы он больше не был вхож ни в один дом. Кулик не сомневался, что это была именно заслуга бывшего лучшего друга. В умирающем состоянии его нашел ныне покойный Слава и обратил. И даже тут Глеб его обошел — он стал невыносимым павлином Вентру, тогда как Артем был отвратительным Носферату. Он и сам знал, что мерзок. Но смотря на Лали, он как будто снова ощущал себя живым. А теперь… теперь снова… Свет в его жизни погас. Однако извращенный разум, привыкший винить кого угодно, кроме себя, генерировал мерзости быстрее, чем Артем вообще успел осознать, что сказала ему Виола. И тогда на изуродованных губах главы Носферату расцветает подобие улыбки. — Ты следила за Серафимом, — повторяет он. — Значит… ты тоже хочешь отомстить? Ведь если у тебя не получилось построить отношения… значит можно… просто разрушить чужие? — Хочу, — подтверждает Виола мгновенно, цепляясь за возможность. — И у меня даже есть идея… Конечно, древние Глеб и Давид никогда не светили лицами в интернете, но… Носферату были гениальными хакерами, способными очень просто получить доступ к чужим облакам, хранящим данные. Найдут любые видео с Деймуром у Тремеров, у того же Дани… А в случае с Князем надо бить не по нему, а по Серафиму. Уж видосов с Малкавианами точно существует достаточно. А подделать речь ещё проще. Достаточно нарыть отрывок с образцом голоса секунд на десять-пятнадцать… *** На самом деле, Лали почти не помнила, как они с Давидом вернулись в капеллу. Лишь смутными пятнами всплывали обрывки — она помнила, как чувствовала его уже такой родной запах, пока мурчала что-то любовное ему в сгиб шеи, а он, в свою очередь, нёс ее максимально аккуратно, чтобы ее не укачало… Потом — как она по-детски фыркала, отказываясь от донорской крови уже в спальне, но моментально согласилась, когда ее муж, покачав головой, предложил ей свою витэ, а потом… Туман. И сразу следующий вечер. Лапина, намертво прилипшая к Деймуру, очнулась на все тех же шелковых простынях, просто свежих, пока не успевших заново пропитаться их кровью. И сразу же, стоит открыть глаза, мир вокруг делает смачный кульбит, заставляя Лали заскулить Давиду прямо в ухо: — Не-е-ет, у меня не было похмелья уже десять лет… А ведь если бы он не дал ей перед сном своей крови, она бы проснулась не с похмельем, а вовсе до сих пор пьяной… — А могло бы и вообще не быть… — многозначительно протягивает Давид, гладя ее талию. Нет, он, конечно, не ругался. Никоим образом. Но не поворчать просто не мог. Вчера, когда они вернулись в капеллу, люлей получили все. Ну, как… Лали у него на спине рассыпалась в признаниях в любви, а рядом пытался неловко хлопотать Даня, которому было очень-очень стыдно. Давид на него просто посмотрел. Очень выразительно. Даня не выползал из комнаты со вчерашней ночи. И нет, его Давид не осуждал тоже, но как минимум хотел бы узнать о ситуации не тогда, когда все уже произошло. В конце концов, как бы он не уважал Глеба и не проникся к Серафиму мимолетно, сам бы Деймур Лали с ним непонятно куда вряд ли отпустил. А если психоз? Он, наверное, слишком привык все держать под контролем? Но сейчас он только тихо смеется, целуя Лали в макушку. Не пошутить просто не может: — Насколько я помню, люди в таких случаях обычно пьют рассол? — Фу, я его ещё будучи человеком ненавидела… — еще более страдальчески тянет Лали, переползая дурной головой Давиду на грудь. — Это не эстетично… И только сейчас понимает, что перед сном он ее ещё и заботливо раздел. И нет, она только за то, чтобы при муже щеголять исключительно обнаженной, но теперь накатывает и осознание, что она вчера приперлась в обитель Брух в нижнем белье и халатике-пеньюаре, Каин знает как державшемся только на шелковом поясе. Даже без корсета, который обычно создавал видимость большей… одетости. — Прости-и-и, пожалуйста, зай… — вновь хнычет Лапина, принимаясь целовать каждый доступный ей в таком положении участочек его кожи, пусть от этого и вновь кружится голова. — Я просто вчера очень волновалась, а мы с Симой так задушевно поговорили… И я не подумала… Я очень-очень не хотела тебя расстраивать или заставлять переживать… И, приложив немало усилий, поднимает голову, чтобы заглянуть Давиду в глаза. — Я не подумала и о том, в каком виде пошла. Ну, то есть… Я так привыкла уже появляться при сородичах в таком виде, что… Но я сама больше не хочу. Я хочу быть прям твоей женой-женой, хочу расти морально. И именно с тобой действительно расту. Хочу быть не девочкой, а женщиной. Тебе соответствовать. И мне самой нравится чувствовать себя рядом с тобой такой, это гораздо приятнее, чем все, что было раньше, и… Я буду носить одежду. Вот. Давид отвечает не сразу. Просто смотрит на нее со всей любовью, на которую только мог быть способен. Потом обратно на себя укладывает, чтобы иметь возможность гладить по волосам, чтобы Лали было полегче и чтобы… Чтобы она не могла видеть, каким предательски растерянным выглядит его лицо сейчас. — Мне кажется, что даже у меня не хватит слов, чтобы описать, насколько мне важно это слышать, — отзывается он чуть погодя. — И я… я очень хочу ради тебя стараться. Чтобы с каждым днем становиться все лучше. Ради тебя. И чтобы у нас была такая… настоящая семья. Семья, которой его в свое время лишили. Долгое время он держал все чувства за ледяной стеной, но Лали растопила ее, и самые разные эмоции хлынули на Давида потоком, как из прорвавшейся дамбы. Но вместе с ними… прорвались и воспоминания. Воспоминания, которые он отрицал всю свою не-жизнь, ведь было… больно, блять. — И я не злюсь на тему одежды, ты не думай, — спешно уточняет Деймур. — Конечно, я буду фыркать, когда кто-то будет на тебя смотреть, а это будут делать буквально все, но я же знаю, что ты — моя. Я просто… Скажи ей. Сейчас, когда у него спрятанным лежало ее свадебное кольцо, Давид прекрасно понимал, что пора приоткрыть завесу тайны. И это… тяжело было, правда. Но с кем еще он мог быть настолько откровенным, как не со своей женой, которая любила его всем сердцем? — В последний раз, когда я потерял контроль над ситуацией и не был в курсе происходящего, я потерял… трех очень близких мне людей, — медленно-медленно, почти потерянно выдавливает из себя Давид. — Если уйду в гиперконтроль, тормози меня, пожалуйста. Просто оно иногда лезет, и я не буду врать, когда скажу, что очень испугался, когда узнал, где ты и с кем ты постфактум. — Прости, пожалуйста, — вновь просит Лали, но на этот раз ее тон звучит не жалобно, а успокаивающе-ласково, ведь она… так четко уловила некое тревожное изменение в нем самом, даже несмотря на то, что не видела сейчас его лица. Она всегда была очень чувствительной и к чужой боли в том числе. Даже среди других Тореадоров, которые, в целом, считали самым сострадательным из кланов, самым близким к людям. Единственным случаем, когда она недоглядела, стали чувства Саши к ней, но здесь дело, скорее, было в том, что сама Лали была слишком поглощена Давидом. В остальных случаях она сразу понимала, если с кем-то что-то было не так. А если было больно ему, ее мужу, ее смыслу всего, ее прекрасному Давиду… Такое Лали переносить ещё тяжелее, чем свои собственные переживания. И потому она вновь приподнимается, чтобы подползти выше и ласково поцеловать его колючую щеку. Трется носиком о скулу, тихонько шелестя: — Я никогда не сделаю ничего, что могло бы тебя ранить. Клянусь. И это во мне говорят не Узы Крови, а именно я. Отныне я всегда буду сначала думать, а потом делать. А ты… Если ты, любовь моя, хочешь со мной поделиться тем, что тебя гложет, то я очень хочу выслушать. Мне это очень важно. Вероятно, он говорил именно… о своей человеческой жизни? Ведь Лали ничего не знала о том, кем Давид был до Объятий. Вероятно… Не знал вообще никто. Даже Венцена и Даня. Разве что только его Сир, сам Патриарх. И ей сейчас… Ей так хотелось, чтобы Давид ей открылся. Но давить она не станет, если для него это больно или… он не готов. — Оно не гложет, — машинально как-то исправляет Давид, путаясь пальцами в ее волосах. — Оно просто… было. Рана уже заросла и стала шрамом, но он все равно периодически напоминает о себе при неосторожных движениях. Я справляюсь. Или очень хочу в это верить. И ведь он даже не мог посетить могилы. Захоронений не осталось. Они все умерли в двадцатом году, в тот же год, когда в стране начались глобальные перемены. Многие старые кладбища были или закрыты вовсе, или… переосмыслены. Это тогда так называлось. Кладбища мыслились местами, связанными с религией, что отрицалась на любом из уровней. У Давида остались лишь воспоминания. Воспоминания, от которых было горько. — Ты знаешь, что, вообще-то, я стоял у истоков электронной музыки? Сейчас эта информация уже засекречена, но я работал в Физико-техническом институте в Петрограде. Мне поставили задачу измерения диэлектрической постоянной газов при различных давлениях и температурах. — И усмехается, целуя притихшую Лали в висок. — Не спрашивай. Это очень сложная штука. Если вкратце, то когда разностная частота испытуемых газов попадала в звуковой диапазон, то сигнал можно было воспринимать на слух. Я назвал его терменвоксом и через месяц дал свой первый концерт на заседании кружка механиков имени профессора Кирпичева. Потом было общее собрание Петроградского отделения Российского общества радиоинженеров… Но это не важно. За этим всем я упустил холеру в собственном доме. Эпидемия же была. Лали как будто и не дышит вовсе. И ведь дальше была самая тяжелая часть истории. Возможно, самая сложная для девушки, которая так ярко горела этой любовью. И Давид мягко, без тени обиды, говорит: — Я могу не рассказывать дальше. Это будет… правда тяжелая часть. — Нет, расскажи, — мягко просит Лали с завидным упорством, которое всегда было ей присуще, когда дело касалось Давида. — Я хочу знать. На самом деле, она предполагала, что при жизни у него могла быть… настоящая семья. И речь не только о родителях. Давид был уже взрослым состоявшимся мужчиной тогда, и это было бы просто странно в ту эпоху, если бы у него не было жены… и детей. И на мгновение, когда эти подозрения начинают оправдываться… Лали становится очень горько сразу по нескольким аспектам. Во-первых, то, что… Они вампиры. И она никогда не сможет подарить ему подобное. Во-вторых… Если он был женат, если он любил… Сможет ли сама она сравниться с той… его женой?.. Ужасные мысли. Просто отвратительные. И Лали становится мерзко от самой себя, когда они вообще посещают ее голову. Но главное все равно — это третий пункт. Боль самого Давида. Его чувства для нее на первом месте. — Ты сказал вот это… «справляюсь», — вновь выдыхает Лапина, игнорируя то, как болезненно сжимается сердце. — Но помнишь, что сказал мне тогда, когда я говорила подобное? Ты запрещаешь «я». Теперь есть только «мы». Ты не должен справляться ни с чем один, я всегда буду рядом с тобой и… Я хочу знать все. Чтобы ты мог опираться на меня так же, как я на тебя. Со мной наедине тебе необязательно всегда быть сильным. Сильным. Давид ведь привык, что как раз-таки… должен быть сильным всегда. Он был уверен, что по-другому быть не может, и, возможно, именно поэтому Нюберг обратил на него внимание. Инженер с настоящими открытиями, тянется к знаниям, музыкант, гиперответственный, не позволяет себе слабостей — чем тебе не идеальный Тремер? Только боли в нем оказалось слишком много. — Ваня первый умер. Ему три месяца было. Буквально час — и все. Я еще, как дурак, его тормошил так… Понять не мог, что все. И я осознать не успел, когда следом за ним упала Маша. Ей было шесть. Холера скашивает быстро. Инкубационный период от нескольких часов до пяти дней, чаще один-два. Я проебал момент, когда мог хотя бы попытаться, потому что я был на своих заседаниях. Умничал, в общем. А в итоге хоронил своих детей. И как теперь по-новому заиграло то, что и в не-жизни у него их было двое. Венцена как старшая дочь и Даня как младший сын в вечную память о своих кровных детях, что ушли так рано. — Лена, — он впервые за долгое время называл погибшую жену и мать своих детей по имени, — еще держалась. Но ее окончательно скосило горем, и она сгорела на следующий же день. Тогда заболел я. Патриарх появился, когда мне оставалось, я думаю, около пары часов. Он был удивлен, что я возвратился. Полагал, что, убитый горем, Давид не пожелает бессмертия. Но он пожелал. Вцепился в него всеми руками и ногами, чтобы потом… дождаться ее. — Ты сравниваешь, — заявляет Давид мягко, слишком хорошо почувствовав мысли Лали. — У меня была семья и жена, это факт, но это было в моей жизни. Теперь я — другой, и ты — совершенно другая, и я люблю именно тебя и хочу строить будущее с тобой. Венцену люблю. Даньку люблю. У меня были дорогие люди тогда, но теперь у меня есть вы, и это не пересекается. Я правда очень сильно люблю тебя, понимаешь? — Понимаю, — опять почти скулит Лали. — Прости, пожалуйста, мы же говорим сейчас о тебе, а я… я… Вот сейчас совсем чмонно стало. Она только что попросила его отпустить себя рядом с ней, пожелала тоже быть ему опорой, пока он буквально рассказывал, как практически у него на руках умирали его жена и дети… А теперь вновь именно Давид, когда больно самому, ее утешает и… Некрасиво. Не эстетично. Нехорошо… По итогу она прямо так и всхлипывает, в одно мгновение посчитав себя самой ужасной и недостойной Тореадоршей, вампиршей и вообще женщиной на свете. Даже когда Саша хотел из-за нее умереть, было не так — тогда рядом был ее прекрасный и нежный только с ней одной Давид, а теперь Лали… Теперь его подводит?.. Она его разочарует?.. Или уже?.. Ведь до нее точно не доходит, что это последствия алкоголя в крови — слишком давно была человеком, чтобы вспомнить, что с похмелья всегда становилась ещё более плаксивой, чем обычно. Но добивочка ещё впереди. Внезапно под подушкой вибрирует ее телефон, и Лали, продолжая неистово шмыгать носом, автоматически тянется за ним, чтобы спрятать от Давида покрасневший нос, будто бы он и так не понимал, что она ревет. А там… Некий пользователь без аватарки и с ником в виде простой точки, которого нет у нее в контактах, прислал видео в телеграме с ехидной подписью «великая любовь?». И едва увидев на нем Давида, Лали, разумеется, открывает. Сердце замирает, сжимаясь, нелепо скукоживаясь, как губка, и вся кровь из него прям льется, льется, льется… «Да зачем мне эта шлюха? Я никогда не видел никого уродливее, Носферату на ее фоне — дети Афродиты. Ее можно чисто поебать пару-тройку месяцев, пока своими розовыми соплями не надоест, и все — в утиль. Пусть хоть под солнце выходит, мне похуй». И сейчас, за искренним желанием умереть сию секунду, Лали даже не придает значения тому, что интонации кажутся какими-то чересчур скупыми и механическими. Голос-то… Голос-то ее Давида. Или уже не ее?.. — Я-я… Я… — кое-как выдавливает из себя Лапина, мгновенно поджимая колени к груди в желании сжаться до такой крохотной точки, чтобы сразу в пространстве и схлопнуться. — Я… А что она? Объяснить и не может. Мир вокруг теряется за пеленой слез, и Лали и не понимает, что вот этот тоненький вой… издает именно она… Кто так воет? Пусть замолчит… — Лали! — подрывается к ней Давид, глупо так пытаясь обнять, но она впервые его отталкивает сама, плачет, воет, отдаляется все дальше, и Деймур… не понимает. Он, хоть и не совсем далекий от технологий, но все-таки отдаленный, теряется и даже пугается. Он ведь совершенно точно такого не говорил. И даже день на видео, вроде бы, помнил. Это был один из его человеческих дней рождений. Обычно Давид их не праздновал, но Даня узнал и затребовал праздника. Вот на этом видео как раз снимал, как Давид бурчит, что ничего не надо, а потом они втроем с Венценой задували тогда еще сто двадцать девять свечей, потому что Давид один не справился. Но Даня снимал вроде дольше. Но Давид такого точно не говорил! И он, совсем перепуганный, внезапно почти рычит: — Даня, блять! Кашин заглядывает в комнату буквально через секунду. У него округляются глаза, когда он видит ревущую и воющую Лали, совершенно растерянного, перепуганного, но при этом злого Давида. Еще больше теряется он, когда Деймур буквально впихивает ему в руки телефон Лали, на котором еще было открыто видео, и требует: — Быстро сказал, откуда эта херня взялась в ее ипхоне! Даня предусмотрительно убавляет громкость до самого минимума, поднося динамик к уху. Но Лали все равно слышит, и ее накрывает новой волной слез, грозящих затопить собой всю капеллу. Давид суетится, пытаясь хотя бы подступиться к ней, а Кашин… Его вдруг озаряет. — Лали, это же фейк! — суетливо восклицает Даня, хватаясь за собственный телефон. — У меня оригинал есть, я тебе покажу! Но когда он разблокировал свой айфон… Оказалось, что весь экран был усыпан мелкими окошками с порно. Когда Даня, краснея, как помидор, попытался закрыть одно, на его месте открылось еще три. Самый грязный разврат открылся перед глазами Кашина… Он вот зачмонился уже на полу у двери. Все лепетал что-то потерянное, тоже потеряв связь с реальностью. Ему и без того было очень стыдно перед Давидом и Лали за историю с Малкавианином, а теперь он еще и… Спасение приходит оттуда, откуда его не ждали. Давид в душе не ебал, откуда в капелле снова оказался Руслан, выглядевший гораздо бодрее, чем сама Лали при пробуждении и, как выяснится позже, Серафим. Но новообращенному Давид проклятый телефон пихает уже молча. Тушенцов видос смотрит на полную громкость, Лали все плачет… А этот ржет. — Вы че, блять, истерику тут все устроили из-за ИИшного видоса? — хмыкает Руслан. — Он же кривой, шо пиздец. Лаль, ты че? Сама посмотри, у него даже губы в звук не попадают. А Давид в этот момент… просто, блять, хватается за сердце. И Лали в первую очередь пугается именно этого. Ведь даже если… даже если… Давид ее… так ненавидит… Ему не должно быть плохо! Никогда! Это в ней в два горла вопят и всё ещё слишком неистовая любовь, и абсолютные Узы Крови. Поэтому Лапина подскакивает с кровати. До, она проснулась голой, но в момент, когда Даня и Руслан зашли в комнату, она сидела, прижав одеяло к груди, и сейчас лишь чудом его рефлекторно удержалась, когда подорвалась на ноги. Естественно, в блядском шелке она едва путается, едва не падая… Но все равно свободной рукой, второй все еще удерживая единственную защиту для остатков психики Дани, явно не желающему увидеть свою новую мать без всего, Давида обнимает, глупенько лепеча: — Зай, зай, ты чего?.. Котеночек, милый мой, хороший, прекрасный, где больно?.. И только потом до нее запоздало доходит то, что сказал Тушенцов. — ИИшный видос?.. — повторяет Лали совсем-совсем тихо. В ее времена, в четырнадцатом году, такое ещё не практиковалось, но в тик-токе Лали видела, что сейчас многие так поступают со всякими известными личностями. И Коля тоже что-то такое показывал, говоря, как жестко разводят фанатов «Битвы Экстрасенсов»… Натуральный такой валун с души опадает так резко, что, не будь это метафорой, проломил бы собой пол на два этажа вниз сквозь подвал до самой канализации. Но все равно… Каменная крошка-то осталась. И теперь Лали, когда Давид вроде больше не умирает, окончательно глупенько шлепается на задницу. Одеяло, к счастью, по-прежнему на месте, но начинает опасно сползать… А она вновь хнычет: — Прости-и-и меня, прости-прости-прости, я все испортила!.. Они же говорили про его прошлое, это было так важно, а в итоге… А Давид как оглушенный. Эмоции — это хорошо. Эмоции — это правильно. Но когда их настолько много, то обычно устойчивая ко всему психика регента Тремеров говорит просто до свидания. Лали плачет. Даня тоже едва не ревет, потому что у него из телефона стоны стоят на все лады. Руслан ржет, объясняя, что ему просто взломали айклауд. А Давид вдруг полузадушенно сипит: — Блять, в шкаф залезьте… Там в пиджаке… в кармане… Реагирует, к счастью, самый не пострадавший сегодня Руслан. Уже через секунду в руках Деймура оказывается розовая коробочка в форме сердечка. Сам Тушенцов, реально соображающий сегодня быстрее всех, поднимает с пола Даню и уводит его обратно в комнату, оставляя родителей в компании друг друга. Давида пальцы не слушались. Он успел прокрутить этот момент в голове миллион раз. Рассматривал совершенно разные обстоятельства, подводки, места, но все казалось ему недостаточно романтичным, не подходящим их любви. Давид даже думал сделать предложение на каком-нибудь сборище совета, хоть на том же тимбилдинге, перед всеми… А в итоге. Они сидят на полу. На Лали — одно одеяло, и она все плачет. У Давида сердечный приступ. Но он открывает коробочку, являя Лапиной кольцо, так ярко переливающееся на свету и спрашивает: — Моя дорогая жена… ты станешь моей женой еще раз?.. Как же глупо, блять, как некрасиво, неэстетично, ужасно… Давиду так хотелось сквозь землю провалиться… А Лали вдруг, напротив, хочется воспарить в небеса — и она уверена, что поднимет за собой и его, потому что ни за что бы его одного не оставила. Все… все вместе. Ей вдруг впервые становится плевать на все эти «эстетично-красиво» и прочее… Потому что на первый план выходит чувственность. Лали видит, как сильно напугала и расстроила Давида своими слезами. И ей так ужасно стыдно становится, что… Она в какую-то хуйню от искусственного интеллекта вообще поверить могла. Она же в Давида верит больше, чем в самого Каина. Просто… так прям удачно эта наебка для уебка совпала с тем, как она, с похмелья, и без того зачмонилась… И вот теперь всхлипы идут на спад, становясь все короче и реже, и Лали утирает тыльными сторонами ладоней все слезы с глаз, чтобы посмотреть на кольцо полноценно, а не сквозь пелену. И не то что бы она была падка на деньги, но… Идеальное вампирское зрение мигом выцепляет каждый бриллиантик. Их там так много… Россыпь совсем маленьких кругленьких, аж не счесть, несколько побольше, ещё есть капельки, а в центре — огромный розовый в виде сердца… И сразу в глаза и эти две восьмерки по бокам, символизирующие бесконечность, бросаются, и ответвление от сердечка вниз, напоминающее вампирский клык… Оно такое красивое… Лали никогда ничего красивее не видела… За исключением Давида. И его члена, разумеется. И теперь она поднимает привычно восхищенный взгляд красных от слез глазок уже на Деймура. Напиталась красотой кольца, чтобы перейти к тяжелой артиллерии — красоте ее мужа. И он такой весь милый, растерянный, растрепанный, встревоженный… Из-за нее. И потому в первую очередь Лали тянется к нему обеими руками, позволяя одеялу окончательно упасть вниз, кладет все еще дрожащие ладошки Давиду на щеки, оглаживает скулы большими пальцами и… Целует так чувственно, как вообще только может. Долго. И приходится поцелуй разорвать только для того, чтобы выдохнуть ему прямо в губы такое важное: — Да. Я стану твоей женой. Бесконечное число раз. Прости, пожалуйста, мой котеночек… И вот тут приходится спохватиться, что самое невероятное кольцо-то все еще одиноко блестит. И теперь Лали совсем немного отстраняется, чтобы протянуть Давиду правую руку. Вот сейчас, когда он наденет колечко ей на дрожащий от всех эмоций сразу безымянный пальчик, она просто… просто… И Давид это, конечно же, делает. С размером идеально угадал. И с камнями. И с самим кольцом. И вообще, блять, со всем, когда впервые сам себе позволил рискнуть. И снова… поверить, что у него может получиться. И сейчас Деймур в порыве чувств нежно-нежно целует ее тонкие пальчики. Потом будут небольшие… изменения. Ведь непосредственно со свадебным кольцом он точно заморочится не меньше. Но сначала… — У меня есть два условия для нашего брачного контракта, — самым серьезным тоном начинает Давид. — Первое — никаких бесконечных разов. Я хочу один раз и навсегда. А второе… Барабанная дробь. — Кому надо будет — ножками придут. Я выкину наши телефоны нахуй. И теперь настает его очередь нападать на свою официальную невесту с чередой самых сумасшедших, но бесконечно нежных поцелуев. И Лали вновь издает нечленораздельные звуки, но на этот раз, к счастью, это не отчаянный скулеж и не болезненный вой, а привычный счастливый писк. Она вновь утопает в объятиях Давида, плавясь под его губами, жмется ближе, в итоге случайно заставляя повалиться на спину. И все равно и тогда лишь сверху наползает, чтобы продолжать целовать снова и снова. Насытиться им все равно не выходит, да и вряд ли когда-нибудь выйдет, но можно хотя бы растянуть удовольствие, вновь взглянув на кольцо. При первом взгляде Лали была в слишком нервно-взбудораженном и болезненно-оглушенном состоянии одновременно, но все равно оценила его красоту. Но теперь, когда внутри вновь разлилось тепло от уверенности, что самый любимый и родной ее все же не ненавидит, а очень сильно любит, и что она не замена прошлой жены, и что… Лали понимает, что это снова близко. Мир вокруг невероятно красивого кольца плывет, зрение фокусируется лишь на розовом золоте, практически целиком усыпанном бриллиантами, и оттого, что Лали видит его теперь не в коробочке, а на собственном пальце, понимая, что только что Давид ее по-настоящему окольцевал… — За-а-ай… — сонно-завороженно тянет она, будучи не в силах сморгнуть наваждение самостоятельно. — Я, кажется, сейчас… Опять… Тореадорские эстетические трансы — вещь внезапная и беспощадная… — Отвлеки меня, я не хочу… этот момент… проебать… — а речь все замедляется и замедляется… — Ты говорил о музыке?.. Расскажи мне ещё о музыке… Я люблю музы… ку… — Ну-у-у… — А от смеха Давид не сразу может мысль сформулировать. Только продолжает целовать, тихо хихикая, пока Лали балансирует на границе между эстетическим трансом и реальностью. — На самом деле, я после этого все-таки музыку писал, основательно занялся… Только не говори нашим детям, умоляю. Венцена вроде слышала, — или даже читала черновики, — но Даню это точно травмирует. Он же всегда воспринимал все слишком буквально. А тексты, которые в один из периодов длинной жизни Давид выкатывал целым потоком, были весьма неоднозначными по содержанию и смыслу. Но раз сегодня у них с Лали получился вечер откровений и очень большого количества слез… Обещал же ведь, что с ним она не будет плакать. И сейчас на мгновение становится так… по-дурному, абсолютно глупенько неловко. — Там было про то, что я буду ебашить женщину ногами, про случайный секс на школьных дискотеках, наркотики, алкоголь и изнасилования. Конечно, я имел в виду не себя. Лирический герой, все такое… Но я скорее внутреннего Зверя успокаивал. Вроде как знаешь, каждый раз, когда хотелось хуйни натворить, я писал мерзкую песню с двусмысленным содержанием, и сразу становилось легче, — продолжает Давид. И вот Лали… так легко в этом признался. — Есть мнение, что Даня откажется от меня и решит стать Каитиффом, если услышит этот ужас. Но… И останавливается, когда понимает, что Лали очень странно на него смотрит. И тогда Деймур опасливо уточняет: — Я сказал что-то не то?.. — Ты сейчас серьезно?.. — а она аж на шепот переходит. И пока несчастный муж не словил очередной сердечный приступ, его бедовая женушка, от шока аж вышедшая из транса, подскакивает на ноги. Несется к одной из последних неразобранных сумок в углу комнаты. Эти вещи Лали складывала особенно бережно. Понимала, что, вероятно, это — единственные копии, и если она их сломает, то больше не найдет нигде и никогда. Или нет?.. И теперь плюхается обратно на сто раз скомканное одеяло на полу перед Давидом, вываливая… гору старых-старых кассет для магнитофона. Настолько древних, что это были вот те самые, звук на которых записывался на магнитную ленту. На них были наклеены почти содравшиеся старые бумажки, на которых почти стерлись надписи ручкой… Названия песен. И теперь Лали их перебирает на глазах у Давида, демонстрируя каждую по очереди: — «О том, как девочка Алена стала женщиной». «1984». «Переходный возраст». «После выпускного». «Героиновый шик». «Тебе сегодня можно взрослой быть». Мне продолжать?.. Ведь там их реально много. Очень. И самое забавное, что Лали прекрасно знала, на какой кассете какая песня записана, даже без надобности вглядываться в почти стершийся почерк… своего родного отца. — Это ведь все запись тысяча девятьсот восемьдесят девятого? Мой папа приобрел их именно в тот год, — поясняет Лали, аж невольно тараторя. — Он всегда такую музыку любил. Мама вот по стандарту слушала. Всякое там про любовь сладенькое… А папа мрачняк любил. Я в него пошла. Особенно когда подростком была. Он говорил, что случайно наткнулся на эти кассеты в своей музыкальной тусовке, и… Никто не знал автора песен. Я их с детства у него слышала. Тогда пугалась, и мама его ругала, что он такое при мне слушает, а когда я подросла, мне завайбило, и в тайне от мамы он их мне даже подарил, потому что заметил, что я постоянно их у него таскаю. И короче… Тогда же уже интернет был. Я все перепробовала. Вбивала в поисковик построчно — ничего. Никакой информации об исполнителе. Я бы подумала, что шизу словила, если бы у меня на руках не было физических носителей. Потом этот… Шазам появился. Ну, приложение для распознания музыки. Я пыталась записывать кусочки — ничего. И… Эти кассеты — одни из немногих вещей, что я забрала из дома, когда переезжала от родителей в Москву, а потом и вовсе… Взяла их с собой в новую не-жизнь. У нее сейчас опять сердце остановится, серьезно. Потому что она до сих пор не осознала, что Давид рядом, что, в принципе, такой идеальный существует, а не является плодом ее воображения… А ведь через то же самое она проходила и с… получается, его песнями?.. — Я включала их постоянно. Перезаписала сначала на диски, потом и смогла перенести на телефон, но все равно не смогла расстаться с самими кассетами, — взахлеб продолжает Лали. — Саша и Коля охреневали, что я слушаю. Коля даже плакал на всех этих строчках типа: «расчленить, до полусмерти избить, будут отдельно ноги твои и отдельно твоя пизда». Видимо, они думали, что, если я Тореадор, то должна Баха и Моцарта слушать, но… Правда в том, что суть Тореадоров не в этом. Правда в том, что мы не просто потребляем готовую и общепринятую эстетику, а… Видим ее везде. Красота в глазах смотрящего, да? И когда я слушала… твои песни… Я не романтизировала насилие. Но я и понимала, что автор этого тоже не делает. Что за этим скрыто гораздо больше. Что, возможно, этого человека… Или не-человека тянет ко тьме, потому что он сам потерял свет. И… И словами традиционно захлебывается. — Давид, ты вообще в курсе, что ты — мой любимый исполнитель, сколько я себя помню?.. Я даже в «Везувии» эти песни периодами включала. Посетители были в шоке, но мне… было так хуево, но так хорошо… Давид теперь и сам чуть заторможенно кассеты перебирает. И хотя почти все они были записаны в далеко не самый приятный для него морально период времени, сейчас Деймур даже… улыбается. Ведь не так страшны собственные бесы, когда ты знаешь, что несмотря на их наличие, тебя любят и принимают. Когда ты можешь… найти опору в этой любви. И когда он поднимает глаза на невесту, он буквально светится. Да, Давид ни на секунду не забывал о семье, которую так рано потерял. Да и… смог бы когда-нибудь? Нет. Он ведь… и правда потерял свет. Был близок к тому, чтобы потерять рассудок, сойти с ума, становясь одним из тех Тремеров, что не видели ничего, кроме Тауматургии. Или… возможно, он бы сорвался. Спустил бы своего внутреннего Зверя, превращаясь в монстра. Но теперь в его не-жизни появилось солнце. Нежное, ласковое солнце, к которому он тянулся, лишь с ней позволяя себе сбрасывать маску загадочности и серьезности. И сейчас Давид, улыбаясь совершенно по-мальчишечьи, вздыхает: — Мне стыдно, что ты слушала это безобразие… Там же такой ужасный звук… Нет, я признаю свои ошибки, но считаю, что если есть возможность сделать лучше, значит надо делать лучше. И при этом он совершенно ничего не понимал в новомодной технике, которую используют на современных студиях звукозаписи. Однако Давид смутно припоминал, что еще до расставания с Глебом, все тот же Серафим абсолютно точно записывал музыку. И скорее всего, делает это до сих пор. Так может… — Но вообще, я слышал, что люди считают, что совместный досуг сближает молодые пары, — продолжает Давид, особенно акцентировав внимание на «молодых». Хотя сейчас ему, расстрепанному и расчувствовавшемуся, едва ли можно было дать… лет пятьдесят вампирских? Любовь меняет. — И если так… не знаю, возможно, на полноценное занятие музыкой меня не хватит, но… Если так, моя прекрасная жена, — вот так ему все-таки привычнее, — окажет мне честь и исполнит со мной что-нибудь? И ведь Давид даже не догадывался, как знатно Лали и Серафим голосили в «Кислотном доме» минувшей ночью. Как страшно стало, когда к ним присоединился Руслан, который, оказывается, умеет скримить. И тем более Давид даже не мог предположить, что это… навело лидера Брух на определенные мысли… — Ты правда хочешь? — вновь восторженно пищит Лали. — Я… Я очень люблю петь, но позволяла это себе в «Везувии» не так часто, как хотелось бы, и никогда не пела с кем-то, хотя буквально все окружение тоже пело, и… Саша и Коля, например, оба тоже делали музыку. И через них она знала, что остальные Малкавиане — тоже. И Серафим, и Андрей, и даже пропавший Юрец… Про Брух вообще говорить нечего, вчера она успела услышать и Сегу лично — они все обожали выступать на собственных рейвах. Но ни разу никто не стрелял ей в сердце еще настолько, чтобы… прям… вместе… Кроме того загадочного исполнителя, которого она лихорадочно искала годами, не имея ни малейшего представления, что он однажды станет ее мужем. — Я, знаешь… — и теперь и Лали зеркалит улыбку Давида, потому что буквально каждая ее эмоция зависела от его эмоций, как за ниточку цепляясь. — Может, это опять моя Тореадорская сентиментальность, но… Я правда люблю все, что ты делаешь. Я люблю, как ты дышишь, как ты смотришь, как разговариваешь. Люблю тебя на людях. Люблю, какой ты только со мной. Но твоя музыка… Я ведь реально годами слушала, слушала, слушала… И смотрела, как мне всегда хотелось верить, глубже других, кому я эти песни показывала. Раньше я думала, что дело в том, что их мне изначально показал папа, но… Сейчас понимаю, что это не только привязка к родительскому дому. Я находила именно свой личный дом в твоем твоем голосе даже тогда, когда не знала о тебе вообще ничего, даже того, как ты выглядишь. И… Сейчас опять заплачет, да? От переизбытка чувств, от счастья и… немного от неловкости, потому что иногда Лали все же казалось, что ее настолько много, что ее любовь может немножко душить. — Ты только представь… — продолжает она, вновь срываясь на шепот. — Ты записал песни. Мрачные, жестокие песни в один из своих самых тяжелых периодов. И я ведь так понимаю, что… Записал ты их просто для себя, для разгрузки. А эти кассеты попали в руки именно к моему отцу. Не к кому-то другому. И я смею предположить, что копий не было много, ведь… В интернете нет информации никакой вообще. Просто глухо. Ни об исполнителе, ни об авторе, ни о музыка, ни о текстах… Будто они из воздуха появились. Они могли оказаться где угодно, но оказались в семье простого человека, которому искренне понравились. Настолько, что он подсадил на них свою маленькую дочурку, а та, в свою очередь, пронесла их с собой из города в город, из жизни в смерть… Ни на секунду не расставаясь. Чтобы в итоге… В итоге я тебя нашла. Все, что когда-либо было в моей жизни и не-жизни… Вело меня к тебе. Теперь я уверена, что стала вампиром только потому, что вампиром уже был ты. И кем бы ни был в бесконечном числе иных вселенных, я бы всегда становилось той, кто нужен тебе. Можно ли считать, что ее любимый папа, где-то там далеко все еще переживая за пропавшую без вести дочь… Благословил их с Давидом? Прям… Заранее. А ведь в эпоху, когда рос сам Давид, толком и жениться бы не вышло без этого. Без отцовского благословения. Воцаряется тишина. Давид не спешит отвечать на такой полный искренности монолог Лали. И не потому, что не хотел, а скорее даже… не мог. Ведь… — Я не плачу! — спешно заверяет Деймур, неловко потирая переносицу. Рефлекторно заморгал часто, но от этого слезы как будто полились только сильнее. Он рос во времена, когда проявить эмоции для мужчины было чем-то чрезмерным и активно порицалось. Со временем понял, что херня это все, и долго вдалбливал в Даню, что если тебе плохо, не надо держать это в себе. Но сейчас… — Нет, Лаль, я не плачу… Но когда она тянется, чтобы взять его лицо в свои ладони, Давид не уворачивается. Ресницы слиплись, глаза блестели от слез, а еще он чуть не прокусил себе язык насквозь одним из клыков, но вовремя себя остановил, когда понял, что Лали тоже почувствует эту боль. А чего он ревет — Давид сам не понимал. Слезы просто лились, и как будто бы каждый раз, когда по щеке катилась соленая капля, у него из сердца уходило все больше тревог. Конечно. Ведь для того, чтобы любить Лали настолько сильно, насколько любит Давид, жизненно необходимо было освободить в нем место. — О нет… — вздыхает Давид, сам прижимаясь ближе к Лали и сцепляя руки на ее спине. — Жена, я не совсем уверен, потому что такого не было последние лет пятьдесят… но кажется, вы растрогали великого и ужасного регента Тремеров… А она только мягко-бархатисто смеется, теперь уже по его примеру сцеловывая его слезы с его щек. Ласково-ласково, нежно-нежно, трепетно-трепетно… — Мне понравилось, — уведомляет Лали. — Хочу ещё. Если ты будешь вот так таять в моих руках, от моих слов и просто от меня… Я буду буквально… Кому пизжу, я уже самая счастливая… И ведь уже хочется поделиться с новой лучшей подружкой Серафимом новостью о предложении, но… Лали слишком не хочет отлипать от Давида. Лучше поговорят вживую следующей ночью на тимбилдинге. И хорошо, что ей это пришло в голову. Ведь в «Психбольнице» начиналась своя драма… *** Чисто физически, ему сейчас уже было бы пятьдесят восемь. И, по мнению Серафима, это максимально объясняло то, какого черта ему сейчас было так хуево. Малейшая попытка пошевелиться вызвала предательский рвотный позыв, но прямо мерзкой желчью. Во рту при этом пересохло, а когда он все-таки рискнул открыть глаза, мир перед глазами начал кружиться змейкой. Ну, примерно вот так вчера Серафим очень старался доползти до Глеба, да. И при этом всем голова гудела так, как будто в ней как минимум рой пчел устроил бессмысленный и беспощадный… как там Брухи вчера сказали? Слэм? А раньше-то, блять, и в знатные наркомарафоны уходил. Ни ел, ни пил, ни спал, только фентанилом кололся. А сейчас с одной тусовки помереть готов был. Но Серафиму точно было бы еще хуевее, если бы вчера Глеб не влил в него столько и своей крови, и донорской, что Кайнов чуть не поперся блевать снова. В принципе, по сути, остаточное такое… Кстати, о Глебе. Даже не поворачивая головы, Серафим чувствовал на себе его восхитительный взгляд с субтитрами. И в итоге из последних сил взмолился: — Только не говори, что ты сегодня забил на работу из-за меня… Мне станет еще более стыдно, чем сейчас… Сколько времени сейчас было, он тоже в душе не ебал. — Забил, — самым осуждающим тоном сообщает Глеб. — Сейчас почти полночь. На самом деле, Князь выкрутился просто филигранно, и ничего ему за это сегодня не будет, но он не мог немного не пожурить. Как минимум, ради вот этого выражения лица. Но все же он не садист. По крайней мере, не с Серафимом. — Я ещё с утра, перед сном, сообщил секретарше, что сегодня буду отсутствовать, потому что занят делами совета, — все же поясняет Голубин. — Мол, тимбилдинг организую. Все встречи перенесены на понедельник, а в случае возникновения срочных вопросов она мне позвонит. И неважно, что с тимбилдингом уже все решено — по заказу Князя его верные Вентру рангом пониже нашли человеческого тренера по бейсболу и сделали его гулем. Конечно, никто так и не понял, зачем московскому совету вообще играть в бейсбол, но задавать вопросов начальству никто не посмел. — Знаешь, ты так меня подставил… — театрально вздыхает Глеб. — Я хотел сегодня выпить твоей крови, а она до сих пор вся в этаноле… и Каин знает, в чем ещё… А Вентру ведь так нельзя. Благо, ему повезло, и он хотя бы не вошел в то число сородичей своего клана, что способны питаться лишь определенными людьми и никем больше. Например, только маленькими людьми, только девственницами или только священниками… А Серафим сначала решает, что это у него кровь в ушах шумит слишком громко, и он просто неправильно понял смысл того, что Глеб вообще сказал. Состояние и правда было дерьмовым в первую очередь физически, но теперь к нему добавилось еще ментальное… ну, вот это вот все неприятное. Он обожал быть абсолютным центром внимания Глеба, но при этом терпеть не мог быть его главной проблемой — а обычно все именно так и происходило. И сейчас он буквально превзошел себя по всем фронтам, это факт. А потом… — Ты… чего хотел сделать?.. — запоздало переспрашивает Кайнов, когда из разрозненных звуков у него наконец получается собрать смысл высказывания Глеба. — Да я… бля… Он же, блять, реально ебучая проблема. То истерики ловил, то внимания требовал, то упездывал бухать в бар Брух, где сто процентов сожрал какого-нибудь наркомана. По ощущениям, даже не одного. И теперь, блять, он так сильно хотел, чтобы его опять укусили, а в итоге ухитрился проебать даже этот момент. И мысли в голове всякие дерьмовые вошкаются. И последнее, о чем думал Серафим — это о том, что после активной ночи у него просто началась банальная серотониновая яма. Скатился в нее, как ебучая Алиса Кэрролла. А раньше ведь и не вылазил даже из них, скатываясь в болезненные и гадкие депрессии. — Кто-то подслушал, про че мы пиздели с Лали, и успел донести?.. — глухо уточняет Серафим. Вот эта вот связь, что еще ночью он пиздострадал из-за того, что у Лали установились абсолютные Узы Крови, а сегодня об этом же говорит Глеб, у него в голове не укладывалась категорически. — Слушай, я… типа… не надо чего-то делать, просто потому, что я это натурально начинаю выклянчивать… Сразу вспомнилось, как он, по собственным ощущениям, и предложение себе выпросил. Сразу стало… совсем не хорошо. — Чего?.. — совсем недоумевает Глеб. Так, ну его вчерашнее предположение, что Серафим и Лали законнектились на фоне Уз Крови, подтвердилось. Он сам сейчас прямо об этом и сказал. Но… — Во-первых, я вчера был… весьма занят, и мне было не до того, чтобы заставлять кого-нибудь подслушивать вас с Лали, — издалека начинает он, придвигая до этого страдавшего на подушках Серафима к себе так, чтобы он уложил свою дурную голову ему на грудь. Но так, чтобы именно подбородком, чтобы в глаза смотреть, но все равно мочь перебирать красные кудряшки, поэтому приходится немного попыхтеть и попереворачиваться. — Во-вторых… С чего ты взял, что ты что-то у меня клянчишь? Если ты забыл, то я Вентру. А ещё Князь. У меня по определению нельзя выклянчить то, что я не хочу дать или сделать сам. Можно разве что… направить в правильное русло. Как и было с предложением. Такие мысли Голубина уже посещали, но он не торопился лишь потому, что в одной его голове всегда было слишком много задач, многие из которых он не успевал выполнить за одну ночь. А когда Серафим лишь напомнил ему о его собственном желании их отношения узаконить, он просто выдвинул конкретно эту задачу в приоритетные. Мышление бизнесмена так-то. — И я хочу, блять, тебя укусить сам, ты че ебу даешь? — совсем не по-королевски смешливо фыркает Глеб. — Я всегда раньше это делал, с чего мы не хотеть делать это сейчас? Вопрос не требует ответа, если что. От тебя по крайней мере. Потому что он есть у меня. Я хочу тебя укусить, Малкавианин ты беспокойный. Поэтому вот тебе мотивация как можно скорее очистить кровь от… пакостных людишек. — Меня челюсть не слушается, — криво усмехается Серафим. — Ощущение, как будто рот разорвали, как в этой… «Пилу» смотрели, помнишь? На нее такую металлическую хуйню надели, которая ей бы рот порвала. Вот такое же ощущение. Как же глупенько он сейчас пытался слиться с того, чтобы укусить. И не потому, что не хотел, просто… все еще было стыдно. Как будто вообще недостоин его касаться. Но родные руки так приятно гладили его по голове, что Серафиму навязчиво хотелось прямо замурчать, как кот. А он умел. Специально выучился. — Да мы просто… с Лали разговаривали там про всякое… Я в жизни большей принцесски не видел. Но это прям в хорошем смысле. И я чет прям… разоткровенничался пиздец. — А ведь, как бы он не старался иногда аж шипами обрасти, чтобы ото всех свои чувства спрятать, с Глебом никогда не получалось. — Ну, навспоминался там всякого… Про войну, все такое, про шрамы ебучие… И про то, в каком ты ебаном днище меня нашел. Это ж ну, прям, совсем дно было. А типа вот в совокупности со всем… Я ж не дурак, чтобы целенаправленно нариков пойти жрать. Я ж понимаю, что меня-то особенно перекороет. Но в моменте я вдруг подумал, что скорее всего, я в девяносто первом помер все-таки. Ну, или чуть пораньше, на войне еще. И мне пиздец как надо было… реал осознать. Какой-то хуйни наделать, чтобы прям, ну, ебать, значит точно живой. Правда, прости. А теперь еще и проебал момент, которого ждал столько времени и постоянно думал о нем. Ебанный пиздец, да? И в голове всякое гаденькое про то, что раз спугнул однажды, значит хуй потом получишь еще раз… — Эта вся хуйня от того, что когда я вспоминаю, с чего мы начинали, я нихуя не понимаю. Типа ну… я ж буквально, блять, почти сторчался. И сейчас маюсь хуйней примерно всегда. И я не понимаю, как я вообще… могу быть достоин тебя. И чтобы ты меня любил. И я тебя мог любить. И короче… — Вот тут даже получается хохотнуть, хотя после того, как Глеб его перевернул, мир продолжал исполнять вертолеты. — Я знаю, что мы постоянно про это говорили двадцать три года, но короче… Пройдет, наверное? — Сим, — вдруг невероятно мягко зовёт Князь, беря его лицо в свои ладони. — Да, мы про это говорили, но если тебя это все еще тревожит, то можем поговорить еще, пока тебя не отпустит. Сколько тебе понадобится. А Глеб ведь до этого и не предполагал, что вообще умеет быть таким… чутким?.. И дело даже не в том, что именно Вентру обычно так не умели. Они вообще не могли любить кого-то, кроме самих себя. Но ведь он… и в человеческой жизни таким был. Избалованный царевич, который дальше собственного носа не видел. Его хватало только на роскошь, дорогие вина и лишение невинности всех девушек в округе — от благородных девиц до простых служанок. До возможного правления было ещё очень далеко, и… Бессмертие научило его ответственности, заставив дослужиться аж до Князя. Но… Правда в том, что на момент встречи с Серафимом Глеб ещё им не был. Именно вера его первого и единственного птенца заставила Глеба распалиться настолько, чтобы безапелляционно выдвинуть свою кандидатуру Камарилье в начале нулевых. Тогда же он осознал и то, что любит Серафима… Совсем не просто как птенца. — И я тебе ещё много раз буду повторять, — продолжает он, оставив на его губах мягких поцелуй. — Что я тебя люблю просто потому, что люблю. Со всеми плюсами и минусами, которые, даже если я ворчу, для меня все равно плюсы, по сравнению с которыми чужие плюсы — все минусы. Вот загнул… Но вроде же понятно, да?.. — И я ни дня в своей не-жизни не пожалел, что обратил именно тебя и только тебя, — завершает Глеб. — И никогда в голову даже мысль не приходила, чтобы обратить кого-то ещё. Вот теперь Серафиму захотелось нежиться. Он и правда, как кот, об ладонь Глеба щекой трется, буквально мурча от такой сильной любви, что слов бы не хватило описать. Точно, права была Лали — надо собственный язык создавать. — Иногда я думаю… — нежно-нежно начинает Серафим, губами касаясь его запястья. — Что вот стоило… до самого днища дойти… чисто чтобы тебя встретить, понимаешь? Я вот искренне, прям всеми фибрами души ненавижу… ну, того себя. Но потом я вспоминаю, что весь этот пиздец привел к тому, что я сейчас могу нежиться с тобой, и как будто бы знаешь… вот это все дерьмо стоило того, чтобы оказаться здесь. С тобой. И в порыве чувств аж не может. Выше переползает, чтобы иметь возможность смять губы Глеба в самом жадном поцелуе. Бездумно цепляется за плечи, когда мажет губами ниже, к шее, планируя то ли всего зацеловать, то ли искусать, что в парадигме Серафима было проявлением одинаково сильной нежности… Но тормозит его вибрация телефона рядом. И на свой бы он забил, но это был айфон Глеба. И Серафим матерится, утыкаясь носом ему в шею с самым воинственным пыхтением. Отвлек бы сейчас, но… — Посмотри, вдруг важное что-то, — бурчит Кайнов. — Но потом выруби его нахуй. Пожалуйста. Мне прям… мне прям надо. Тебя. — Сейчас… — не менее раздосадовано выдыхает и Глеб, берясь за адский гаджет. Да, в отличие от Патриарха, он познал прелесть телеграма, который оказался весьма удобен для деловых переписок. И он действительно ожидал, что это будет сообщение о Каролины, вопящей, что Князь, не дай Каин, срочно требуется в пентхаусе Вентру, но… Это все тот же загадочный пользователь, что до этого писал Лали. Только если ей прислали видео как файл, то Глеба настиг такой же проклятый кружок, как те, что прошлой ночью Тореадорша слала из «Кислотного дома» Давиду. И ведь… Сделано-то ещё хуже. Ведь это не просто кружок, а именно пересланный от Серафима. С его профиля. Если тыкнуть на него наверху, то он мгновенно перебрасывает Князя в его диалог с Кайновым. То есть… Это он кому-то что-то послал, и теперь этот кто-то переслал Голубину? И лишь теперь он, по вчерашнему примеру Давида, на кружок нажимает, чтобы включился звук. «Да Глеб уебок полный, понял? Чисто ради бабла его юзаю. Он просто урод по всем параметрам — и внешне, и внутренне. И хуй у него маленький, кривой и страшный. И жабо я ему самое стремное специально выбирал. Вроде на том рынке им полы после куриц вытирали…». Как хорошо, что у… того, кто это сделал, ушки на макушке всегда. И теперь наступает очередь Князя… всхлипывать. Вот так по-детски обиженно, как ещё будучи царевичем в детстве капризничал, если в каше комок попадался. Ведь это… это был удар ниже пояса по всем фронтам и во всех смыслах. Глеб сейчас Серафиму распинался, как он его любит… А там, в его вещах, ждал царский перстень в яйце Фаберже… У Серафима в ушах звенит. Сердце бьется об ребра так, что больно становится, и опять… вот это. Когда мир сужается до одной ебанной точки, а вокруг — темнота. Только у него в этот раз — до звука. Потому что Глеб, блять, ревет. Ревет, за секунду поверив… вот в это! Кайнов и не понял, как начал вырываться, беспощадно скидывая с себя родные руки. И не то что бы его слишком сильно держали, но… Серафим изворачивается, чтобы найти свой ебучий телефон. Не воспринимает то, как голова кружится, как его уебански тошнит — пальцами чуть экран не пробивает, пока заходит в ебучий телеграм. А так, сука, и не скажешь, что взломали. Нужный кружок находится в диалоге с Сашей. Месячной давности. Кайнов там утверждал, что сожжет все вещи Смирнова, которые остались в «Психбольнице», если тот не заберет от него бешеного Колю. Этот видос Серафим пихает Глебу прямо под нос, на всю громкость. — Да посмотри, блять! Всхлипы на мгновение становятся чуть тише, но едва кружок заканчивается, набирают обороты заново. Серафим рычит теперь уже от злости. Вырывает из рук Глеба телефон, чтобы на него уже записать кружок. Просто без звука, но вот именно настоящий момент. И ковыряться начинает. Пыхтит долго, воинственно, нервничает, и в голове такой убойный коктейль из паники и ярости, что Серафим прямо чувствует… Психоз-то близко. Ебучее яблоко его не слушается, а всхлипы Глеба долбят по черепной коробке, заставляя ловить каждый раз сердечный приступ, но Серафим очень старается. И наконец являет миру свой шедевр. Еще более кривой, чем у загадочной точки, чтоб ее в жизни больше никто не ебал, но тем не менее. На нем Глеб вещал, что он — самый доверчивый Вентру в мире, хотя снято было это только что, когда он ревел, и он точно этого не говорил. И специально ведь натыкался, чтобы сверху было видно, что это от Глеба переслано. Господи, блять, спасибо самому себе, что наснимал кружочков с Москвы-сити, когда на коленочках у него сидел!.. — Знаешь, что, блять! — пытается страшно-страшно зарычать Серафим, но в итоге получается лишь вялый скулеж. У него губы уже тряслись, а глаза — мокрые-мокрые. — Да иди ты в пизду, блять, если реально думаешь… что я мог… Если ты реально вот так про меня думаешь! Именно в пизду, блять, не нахуй, понял?! И в этот момент с грохотом швыряет его ебучий айфон в стену, даже сам не понимая, что разбил его в мелкое крошево, круто переворачивается спиной к Глебу, обнимает подушку… и воет, блять. Прямо воет, потому что это был ебучий последний гвоздь в крышку гроба его психики сегодня. — Да я же… я же… — аж заикается Голубин. — Я же и не успел подумать… Просто вмиг больно стало даже ещё до осознания. А Глеб-то ведь… Не плакал ни разу в не-жизни. Вообще никогда. Когда его человеческих родственников — Романовых — расстреляли, ни слезинки не проронил. И даже когда Серафим десять лет назад ушел… Тоже нет. Обещал сам себе в ебало двинуть, если заплачет. И двинул ведь в итоге. Для профилактики. А сейчас… Прям прошибло. Он все еще не понимает, что за магию только что на его глазах сотворил Кайнов, чтобы круглое видео говорило его голосом то, что сам Глеб явно сказать не мог. Он думал, что в чародейство только Тремеры могут… Но, в принципе, пазл немного складывается, доказывая, что и его птенчик не мог говорить про него… те гадости… Про его член и… жабо… И сейчас великий и ужасный Князь впервые боится Серафима даже коснуться. Тот воет так, что наверняка вся «Психбольница» слышит, и… Теперь подскакивает Глеб, что начать неистово рыться в своих вещах… Он хотел сделать это по-другому. Хотел прям по-царски. Найти какое-нибудь самое дорогое и пафосное место, но не из бетона и стекла, как пентхаус, а… Всерьез даже думал на одну ночь в Петербург Серафима отвезти, чтобы сделать официальное предложение в самой роскошной роскоши из возможных. Но сейчас… Глеб не обходит, он оббегает кровать с другой стороны, чтобы навалиться на Кайнова всем телом и буквально пихнуть ему под нос ебучее Фаберже. — Сим, Сим, прости меня!.. Смотри!.. Посмотри, пожалуйста!.. И все целует его точечно — лицо спрятано в подушках, поэтому удается только покрывать поцелуями плечо и бедовую кудрявую головушку… Притихает Серафим… да сам не знал, почему. То ли от этого «прости» и «пожалуйста», к соседствованию которых почти в одном предложении вряд ли привыкнет хоть когда-нибудь… то ли от того, что, пока ворочался, в истерике пытаясь его скинуть, успел заметить, как слишком ярко блеснуло что-то красненькое. Красное. Каин, ты там в курсе, что правнук твой — блядский шизоид, и он иногда просто не вывозит столько эмоциональных потрясений подряд? Но сейчас да. Даже внезапно накатившая в ебучей серотониновой яме и от общего чмонного состояния истерика замирает где-то на периферии сознания — мол, сейчас посмотрим, что он там приготовил, а там уже решим. А где-то ведь в глубине души Серафим понимал, что сейчас увидит. И как будто даже картина складывается, чем вчера Глеб был занят… и почему появился вместе с Давидом… и к чему был разговор про укус… А руки у Серафима тряслись знатно. И внутри все замирает, опять отказываясь верить, что так можно было вообще любить его. Потому что перстень этот — это блядское произведение искусства, но важнее было то, что в него было вложено. Он сейчас задохнется. Вампиры не могут по определению, но Серафим от всех чувств внутри точно сейчас умрет. — Это ж… голубиная кровь… Я такие красные рубины только в интернете видел, а хотелось пиздец… — тихо-тихо шепчет Серафим, сам не замечая, как расплывается в улыбке. Прямо вот так. Сквозь слезы. А потом — новое осознание. — Блять… голубиная кровь… Ты… — Я все еще считаю, что моя кровь, оригинального Голубина, все равно ценнее… — сбивчиво шутит Глеб, и даже привычная ухмылка выходит совсем не наглой, а нервной. — Но я заморочился, да. Я прошел тридцать пять залов Главного исторического музея и всерьез полагал, что выйду оттуда не Вентру, а Малкавианином… Да, на горести изучения истории России, начиная с палеолита, и заканчивая десятью залами о семнадцатом веке, Князь не пожаловаться не мог. Плюс… Да, отвлечь хотел от собственного позора несколько минут назад. А у самого-то щеки до сих пор мокрые… Вот так он и делает официальное предложение — сам порыдал, Серафима довел, а теперь просто на нем лежит, придавливая своим весом и пихая под нос самый ебейший антиквариат страны. Бесценный так-то! — Сим, — и теперь, чтобы звучат хоть немного тверже и увереннее, приходится прочистить горло. — Сим, я понятия не имею, как сформировать вопрос про замуж или женишься… Поэтому спрошу так — ты станешь моим мужем? Как подобает. По-княжески. Потому что ему и в голову не приходит как-то церемонии избежать, даже учитывая то, что ему, с его должностью, придется пригласить не только московских подчиненных, но и других Князей, и Патриарха… Формальность, да. Но этой формальностью Глеб воспользуется, чтобы показать всем свою Княгиню, и поебать ему. — Нет, ну раз по-княжески… — не менее глупенько отшучивается Серафим. Обещал же, что повыпендривается. Немножечко. А Глеб тоже не прообещался — сделал предложение в самый неожиданный момент. — Так бы я еще подумал, но раз по-княжески… А сам ластится весь. Великому и ужасному, и в жизни, и в не-жизни впервые заплакавшему, мокрые щеки зацеловывает, и губы разъедает от соли, потому что сам ревет, как дурак. Но сейчас как будто… по поводу гораздо приятнее. И сердце тоже болит, но приятно, потому что от любви его щемит. И Серафим был готов поклясться, что еще немного, и он этим чувством тут весь мир к ебеням затопит. Потому что это не про Узы Крови, как искренне считал… кое-кто. Не про меркантильность и все такое, а про какой-то… абсолют. Потому что вот так любить просто невозможно, но вместе с тем они раз за разом доказывали, что возможно. И еще как. И эти десять лет не разрушили, а как будто… сделали ее в три тысячи шестьсот пятьдесят раз сильнее. По количеству дней не вместе. — Стану. Естественно, я стану и твоим мужем, и Княгиней, и вообще кем пожелаешь. Просто вот да, да и еще сотни раз да, — на едином духу выпаливает Серафим. А потом тянется его поцеловать… и губу нижнюю прикусывает. Из вредности. — Возможно, я даже забуду о том, что ты реально решил, что я могу на кого-то, кроме тебя, посмотреть… или подумать… или вообще одним воздухом подышать… Я тут десять лет умирал, потому что к тебе хотел, а ты сразу… А руку правую к нему уже тянет. Совсем ненамекающе, естественно. И Глеб наконец берет себя в руки, улыбаясь так, как подобает царской особе — абсолютно уверенно. Но все равно при этом нежно и так искренне счастливо, как никому и никогда больше. Со всем возможным пафосом достает перстень из Фаберже и даже принимает сидячее положение, чтобы все было ровно и церемонно. И вот этот момент… Когда помолволчный дар оказывается на безымянном пальце Серафима… Глеб помнил каждый момент с ним. С самого начала — от и до. Но вот то, что сам испытал, когда его впервые официально окольцевал… Запомнит ещё в миллион раз четче. — Надо… — выдыхает он наконец. — Сообщить Каролине, чтобы занялась организацией. Бедняжка Вентру, на плечи которой свалилась почти вся ответственность, от которой отмахивается ее непосредственный начальник. Но вот этим процессом… Князь будет заниматься почти сам. Все выберет, а за девчонкой останется только договориться. Потому что уж в вопросе организации королевской свадьбы Глеб никому, кроме Вентру, и не доверял. Все должно быть идеально. — И ты забудь, пожалуйста, — смеется он вновь. — Не «возможно», а точно. И, эй… Хочешь сказать, что ты ни разу не сомневался во мне, а? Это же не от неуверенности конкретно в тебе… А просто из страха. Это нормально ведь? Бояться потерять того, кого так сильно любишь. — Это нормально. Я тебе тоже всегда говорю, что типа… я не считаю, что чувства вообще можно делить на нормальные и ненормальные. Потому что даже если происходит какая-то херня, из-за которой мы каким-то образом лажаем и чувствуем себя плохо, это не из-за желания сделать больно, а это типа или защитная реакция, или результат каких-нибудь прошлых психотравм, или то, что в нас воспитывали с детства, в принципе, и не показывая, как можно по-другому. И это как бы не ненормально, а очень грустно. — А на тему всякого ментального и чувственного Серафим мог говорить долго. Просто понял уже, что когда молчишь о чем-то, лучше не становится вообще никому. — Но это не отменяет того, что ты мой самый любимый страшный дурачок, имей в виду. А перстень ведь… объективно говоря, поебать ему было на количество камушков, сколько веков этой штуке, занимающей реально всю фалангу, откуда она была взята. Важен был смысл. И то, сколько реально кровавой любви было вложено в этот огромный рубин. Иронично, что на красный его прибило как раз после обращения, и с тех самых пор Серафим ассоциировал рубины исключительно с Глебом. Потому и обвешивался ими любыми способами. И ему подарил, хотя сейчас стало немного даже неприятненько, что он не смог добыть самый красный рубин… А вот про то, что напиздела эта ебанная (или невыебанная) точка в своем всратом кружочке, Серафим запомнил. А он, вообще-то, злопамятная тварь. И это тоже был удар ниже пояса, потому что на бабло ему было поебать, и внешне, и внутренне от Глеба он был в восторге, хуй обожал всей душой, а в жабо, сука, он душу вложил. Пизда этой точке, когда Серафим ее найдет. А он найдет. — И фишка в том, что я не в тебе сомневаюсь. Я в себе сомневаюсь постоянно. Потому что чуть что-то идет не так, и, ну… Менталка сразу накреняется в плохую сторону, и я уверен, что я всегда во всем виноват. Типа знаешь… Даже когда я ушел. Было больно, обидно, хуево, но я был предельно уверен, что если между мной и работой ты выбираешь не меня, значит это я делаю недостаточно. Не знаю там, недостаточно люблю, недостаточно интересен… Просто — недостаточно. Да и человеческая жизнь, где его кидали все, кому не лень, даже родные родители, накладывала свой отпечаток. Туда же — война, перевернувшая буквально все, два года лютейших наркотрипов, постоянно жрущее чувство пустоты внутри и реально существующие психические проблемы. — Объективно говоря, я — ебать какая травмированная хуйня на ножках с ворохом загонов и всяких разных проблем. Но если говорить про страхи, то я знаю, что пока ты рядом, я не упаду. А при условии, что тебя терять я тоже как бы не собираюсь, сам умру скорее… Мне больше не страшно. — И огромный перстень на пальце будет самым ярким напоминанием этого. Напоминанием того, что больше тут страху места нет. — Но это не отменяет того, что ты у меня — балда, жених. Дразнился, конечно, Серафим исключительно специально. Чтобы окончательно стереть последние следы вот этого… по факту, недоразумения. И раз ради него Князь сегодня даже отменил все дела, а еще он теперь официально его жених… то как будто бы… можно коварно воспользоваться и буквально не отпускать его от себя ни на секунду?.. Как будто бы и сам Глеб собирался отлипать от него хоть на мгновение. Внутри него сейчас смешался поразительный коктейль из настоящих противоречий — от полного умиротворения до тревожного шлейфа того легкого тремора, что пробрал все тело буквально несколько мгновений назад. Ночь началась с традиционного разбора полетов их чувств и отношений, все было идеально, не считая похмелья у Серафима, но потом… Блядский магический кружок выбил из колеи сначала Глеба, потом Серафима, а потом из-за этого ещё раз Глеба, и… Зато они теперь официально женихи. Загадочную точку, возможно, стоит за это тогда не казнить, а просто попытать. Пальцы отрубить, например, чтобы печатать больше не мог или не могла. — Зна-а-аешь, — а Князь и сам на какое-то мурчание довольного кота переходит, привычно перебирая красные кудряшки. — Как будто Каролина сегодня действительно справится сама… Зря у меня училась что ли? И что там тогда делает ещё полсотни Вентру… Им же платят за работу вообще-то… И хочет потянуться под подушку, но… Нашаривает там лишь пустоту. Ах, да. Серафим его телефон разбил. В прежние бы времена Глеб сильно разозлился, ведь работа простаивает… Но этот, новый Глеб сам организовал себе сегодня выходной и ни о чем не желал. Он вдруг, осознав, что адский гаджет его сегодня не сможет потревожить ни коим образом, особенно изнеженно расслабляется в объятиях Серафима и… улыбается так блаженно, глаза прикрывает даже… облегченно?.. — Ну, сами там как-нибудь разберутся, — резюмирует он. — А я как раз новый ипхон брать хотел, но все времени выбрать выкрасть не мог. Благодарим мою Княгиню? Возьмет себе золотой шестнадцатый с обязательной пометочкой «про макс». Они как раз только месяц назад появились на рынке… А пока… так хорошо… *** Ночь тимбилдинга пришлась ровно на выходные — с субботы на воскресенье. И хоть организатором был Князь от имени самой Камарильи… Именно они с Серафимом заявились позже всех. Впрочем, как оказалось — их ближайшие соратники-по-несчастью-с-искусственным-интеллектом и одновременно друзья-по-счастью-предстоящей-женитьбы оказались не лучше. Глеб с Серафимом и Лали с Давидом вышли из машин одновременно у входа на территорию Второго пляжа Серебряного Бора. На два часа позже назначенного времени. Искра, буря, безумие… — Долго собирались? — хмыкает Голубин. — Да, — кивает Лапина. — И вы? — Безусловно. Да, это было весьма потно. Хорошо, что вампиры забыли о подобных мерзких телесных выделениях, но метафоры в обиходе остались. Ведь, например, у Лали была своя задумка — ей было не только страсть как важно показать новое колечко, но и уведомить всех сородичей совета, что они с Давидом познали все стороны любви. И далеко не один раз. Ещё прошлой ночью она заказала им парные футболки. У нее «вампирский андеграунд», а у него — «я ебал вампирский андеграунд». Кому-то подобное могло бы показаться оскорбительным, но Лапина была в полном восторге. Если кто-то доебется, она с радостью расскажет про все позы, в которых они это делали, как много раз она кончила и из-за чего и… про Священный Грааль, разумеется! Венки, все эти красивейшие венки… Пока ведь в курсе только клан Бруха. А это недоразумение необходимо исправить. И футболки не могли быть готовы за одну ночь. Пришлось лично разобраться, надавить гипнозом, все по классике… Да и кто они, если не андеграунд, как он есть, а? Не в прямом смысле, разумеется… В прямом под землей жили Носферату… А вот у Князя была своя боль. Вампирский совет ещё не видел его жабо. Только Давид и Лали, но она в тот момент была настолько пьяной, что не считово. И ему тоже хотелось сверкнуть перстнем Серафима, а тот идеально сочетался с его собственным рубином на шее. И все же… В таком прекрасном жабо, еще и в белом, в бейсбол играть нельзя. Глеб психовал, не зная, что ещё из его огромного гардероба ещё могло бы с ним сравниться, уже даже думал перенести тимбилдинг на следующие выходные… Пока Серафим не предложил идеальный выход. Тоже футболка. Можно прийти на мероприятие в жабо, побыть в нем на официальной части, а потом переодеться в футболку… с принтом этого же самого жабо, чтобы никто не посмел забыть, какое оно роскошное. Интересно, они в одном и том же месте заказ делали?.. Если да, то ясно, почему несчастные работники так ошизели… — Си-и-им! — вдруг на ультразвуке пищит Лали, даже во тьме выцепляя взглядом блеск одного огромного рубина, нескольких поменьше и россыпь совсем маленьких. Кто-кто, а эта сорока всегда замечала блестяшки… И даже на глаз могла определить подлинность. — Тебе… Тебе… Как красиво!.. Князь самодовольно усмехается. — Смотри, мне тоже!.. — едва не прыгает на месте Лапина, поднимая и свою правую руку, чтобы тоже показать переливающееся бриллиантами кольцо. Уголки губ Князя опускаются. Он тоже филигранно считывал стоимость ювелирных изделий. — Бля-я-я-я, — протягивает Серафим, перехватывая ее руку, чтобы рассмотреть кольцо поближе. Слепой же, что пиздец. А бриллиантики на розовом золоте аж светились буквально, но Лали все равно сияла ослепительнее всех. — Какое… Но он-то вот настроения Глеба ощущал не менее филигранно. Иногда даже быстрее, чем осознавал сам Князь. И сейчас Серафим поднимает глаза на новоиспеченную младшую сестру, умоляя ему подыграть, и продолжает: — Девчачье-девчачье кольцо! Ну типа ты же девочка, тебе надо много брюликов насыпать. Я считаю, что это прям идеал девчачьего кольца. И как будто бы и не ради Глеба спектакль развел, а так, мысли вслух. Серафиму же было вообще неважно, у кого кольцо дороже и сколько там лишних ноликов в сумме. Главное же было то, насколько сильно их любят. А еще теперь… это что, получается, у них примерно одновременно свадьбы будут? — А вайбовую штуку хочешь? — продолжает Кайнов. — Короче, вот этот самый большой рубин, он буквально называется голубиная кровь. Поняла, да? Наш Князь ведь Голубин, между прочим. А Давид старательно молчит. Возможно, тайну о настоящей стоимости кольца он унесет с собой в могилу. При условии, что умирать он не собирался, эту цифру никто не узнает никогда. Ну… относительно. Ведь Давид, еще более-менее подружившийся с телефонами, но не понимающий смысла чисто развлекательной техники типа телевизора, не знал, что уже второй день все новостные каналы гудели о вероломном грабеже сразу двух ценностей, связанных и со старым, и с новым правительством. И там как раз-таки прямо озвучивали стоимость и кольца, и перстня. Хорошо, что Князь тоже новостями не интересовался и с момента предложения предпочитал проводить время с Княгиней. — И вообще, я считаю, что у нас самые пиздатые мужики, а все остальные должны нам завидовать, — подытоживает Серафим. И тогда бросает уже и Глебу, и Давиду: — Так что завязывайте письками мериться, емае. Нам же ваши письки нравятся, че вам еще надо? И сам на Лали смотрит так умоляюще, как только мог быть способен. Потому что если она сейчас произнесет цифру, от которой у Серафима дергался глаз и становилось жестко некомфортно сидеть от одной только мысли, будет… очень нехорошо… Возможно, полетят головы… или хуи… А ведь ей хотелось. Ей больше всего хотелось орать о том, что у ее мужика в штанах хранятся ебучих девятнадцать сантиметров чистого искусства, но… Лали не жестока. Ни в коем случае. Сейчас сползшую улыбку Князя видит и она, потому принимается кивать и активно поддакивать: — Правда-правда, Симочка хуйни не скажет! Нам не просто нравятся ваши письки, мы их любим! Насколько вообще можно любить письки и даже сильнее! Я люблю Давида, а Симочка Глеба, и вы реально у нас самые лучшие, лучше никого нет! Перестаралась? Или нет? В любом случае, от чистого же сердца говорит! И на тему колец тоже решает вставить пять копеек. Или… почти сто тридцать три миллиона рублей… Лали-то новости видела и стоимость своего колечка, специального заказа президента, уведенного прямо у него из-под носа — тоже… Но ей тоже было бы плевать, на самом деле, если бы оно стоило меньше. Приятно — это факт. Даже очень. Особенно учитывая, что полиция и власти ломают головы, что за вор такой мог оставить еще и полную сумму даже с учетом монеток… Заплатил же даже! Но дело ведь все равно не в этом. Дело в том, какие смыслы каждый из них вложил в свои подарки. В помолвки. — Да-да, я в восторге, что наши самые лучшие мальчики учли наши вайбы! — продолжает она. — Ну то есть мое прям девчачье, да! Такое нежненькое, с розовым сердечком и всё такое! А у тебя прям мужицкий перстень! Прям типа сила, да-да! Ладно. Уважили. Глеб выдыхает, мысленно соглашаясь — пусть они с Серафимом и… геи… Они не педики. Ноготочки не красят и… У них по-прежнему есть хуи в штанах у обоих. А про размер Давида Лали кому-нибудь другому расскажет. И с обязательной пометочкой, чтобы никогда не говорили ни одному Вентру. Иначе она попросит опасных Тремеров всех взорвать. — Ладно, — машет рукой Князь. — Полагаю, если мы сейчас же не явимся на поляну, совет будет весьма недоволен. Пошли. Резонное замечание о том, что все это время великий и не скрывал, насколько ему поебать, и вообще хотел отменить свой тимбилдинг, Серафим разумно придерживает при себе. Вместо этого, все еще помня о статусе Княгини, он липнет к Князю, уже привычно беря его под локоть. Смеющийся Давид обнимает Лали за талию, и они наконец-то направляются к сородичам, которые, скорее всего, их уже вряд ли ждали. Все те же лица, разбившиеся по поляне кучками и треплющиеся о своем. Серафим как-то невольно задерживает взгляд на Каитиффах. С ними — мелкая Анжелка и… вот это вот, фиолетовое чудо. Сначала вопрос о том, откуда появился еще один, блять, Малкавианин поставил Кайнова в ступор. И никто ему объяснить ничего не смог, пока впервые за долгое время выползший в общий зал Санек опасливо не предположил, что, походу, это его внук… О том, что именно они тогда разрешили Коле в Москве-сити, Серафим пока решил Князю тоже не сообщать. Но вот, в отличие от своего ненаглядного, про дерьмовые снафф-видео он все еще помнил и решительно был настроен до кого-нибудь доебаться. А после этого сомнительного перфоманса с кружочками и вовсе начал подозревать, что это все взаимосвязано, и какой-то горе-хакер обязательно получит знатной пизды. Спалились же. Ну кому еще целенаправленно надо было долбить именно по Князю через Серафима? Как минимум, потому, что для всех остальных, кроме сородичей, они давно мертвы. В общем, настроение было раздавать пиздов. А для того, чтобы добыть информацию, у него как раз была лучшая подружка. — Ла-а-аль, пошли всем хвастаться, — протягивает Серафим самым ангельским тоном. — Я хочу начать с Брух. Прикинь, как они охуеют. При упоминании Брух, после которых кое у кого вчера было жесткое похмелье, и при мыслях о вчерашних событиях и том, как Лали плакала, Давид как-то инстинктивно сжимает руку на ее талии крепче. Серафим настаивает: — Да ну вы че, мы просто похвастаемся, пощебечем без вас и вернемся! На глазах у вас же. Но подслушивать запрещаю. — Котеночек, лапочка моя, мой сладенький, — ласково-ласково звучит Лали, приподнимаясь на носочках, чтобы привычно Давида всего облобызать. Народ на поляне забавно косится, разом подмечая, как эта Тореадорша сюсюкает с регентом Тремеров. А тут ещё и парные футболки с крайне провокационной надписью замечают, хотя никогда не видели его не в черных рубашках… — Мы же с тобой говорили про то, что я буду ответственнее, да? Ради тебя, радости моей. Мы просто поговорим, обещаю! Вздыхает и Глеб. Он не был таким тревожником, как Давид, но и его недавние события взволновали не меньше. И все же, во имя хрупкого спокойствия он соглашается отпустить от себя Серафима так, чтобы они с Лали оставались в поле зрения: — Идите. Но не злоупотребляйте нашим доверием. А клан Бруха ведь был уже отлично посвящен в обе истории любви — Кайнов и Лапина не затыкались в ту ночь. Чем больше пили, тем больше и громче пиздели. И да — первыми показать новенькие символы помолвки стоило именно им. И пока Елисей загадочно пялился в сторону Каитиффов, явно не проявляя никакого интереса к Малкавианину и Тореадорше, та же Аня со всей искренней радостью схватила обоих за правые руки, даже и не зная, чье кольцо в первую очередь рассматривать — они же такие разные совсем, несравнимые абсолютно, ибо оба выражают их индивидуальности. — Когда я увидела новости, — смеется Круппова. — Что за одну ночь грабанули сразу две важных точки на Красной Площади, но и из музея, и из ГУМа не вынесли ничего, кроме колец… В принципе, стоило догадаться. И мимоходом взглядом по стоявшему в стороне Максу мажет. Улыбается ему. Они пока не перешли на какие-то… новые стадии в своих взаимоотношениях, но он с Аней прям… разговаривал, а она уже считала это огромным прогрессом. И даже позволял ей потихоньку наводить порядке в той ебучей практически избушке столетней давности, которую они с Анжелой оприходовали в Тимирязевском лесу… И не зная, что в ее планы входит халупу снести и построить на ее месте комфортабельный дом в стиле хай-тек с панорамными окнами, не пропускающими ультрафиолет. Чтобы Макс видел свой драгоценный лес буквально всегда с любой точки. Но это пока так… план… Ведь пока у нее нет полномочий совершать столь радикальные перемены в его не-жизни. — Прям на свадьбах гулять будем? — все еще вздыхает Аня, мечтательно разглядывая то перстень, то кольцо. — Не думала, что доживем до такого… Ведь вампиры не так уж и часто соблюдали такие человеческие формальности. — Ну естественно, — невозмутимо подтверждает Серафим. О да. И пускай посвящать в подробности организации его вряд ли кто-то собирался, чтобы у него потом отвалилась челюсть, он уже был на стадии приятно-волнительного предвкушения. — Я правда заранее немного ссусь с того, что там будут всякие левые Князья, кроме моего. Хотя после того, как Патриарх назвал меня «мальчик мой» и добавил имя, как будто бы можно выдыхать… Не то что бы ему было не поебать на всяких левых князьков. Именно князьков, потому что Князь может быть только один. Но при этом было немного нервно, что он Глеба как-нибудь… подведет. Или в целом залажает. И как будто бы тоже поебать, потому что это будет их день, а все остальное автоматом идет нахуй, но… Одним словом, скорее всего, в ночь перед свадьбой Серафим залезет Глебу на голову. И вряд ли слезет. — Причем получается, нам подарили колечки, пока мы… Не знаю, как ты, Лаль, но у меня было просто ебейшее похмелье, — продолжает Серафим. — И вот последнее, чего я ожидал — это то, что мне предложение сделают. Правда была одна хуйня… И ненавязчиво успевает взглядом мазнуть по всем сородичам, кто ближе стоял, даже не догадываясь, насколько пристально в этот момент за ними наблюдают из теней. — Короче, какая-то пидорасина решила, что стала богом хуевых видосов, и кинула Глебу на телефон кружок, где типа я затираю, как якобы смачно его ненавижу. Только пидорасина не учла, — а вот тут он даже немного голос повышает, — что я такую же хуйню состряпал в доказательство минут за пять. И то, потому что на айфоне. Вылазка за золотым айфончиком, кстати, была намечена на завтра. А пока Серафим искренне наслаждался тем, что никакая сволочь у него Глеба отобрать физически не может. В «Психбольницу"-то Вентру соваться стремались, а Каролина быстро просекла, что звонить стоит только в самых крайних случаях. — А я же жесть какая злопамятная тварь, — фыркает Кайнов в итоге. — Поэтому узнаю, кто — пожалеет, что на свет родился вообще. — Тебе тоже присылали?.. — хлопает глазами Лали. — Типа у нас вчера было то же самое. Я с похмелья, ничего не понимаю, а мне прилетает видос… тоже очень неприятного содержания. Давид в технологиях не шарит, ничего объяснить не может, прилетает Даня, а у него вместе с айклаудом вся IOS полетела, и только Русик смог всех угомонить, вот… Так, ну это уже действительно было похоже на спланированную акцию. Правда, пока неясно, почему ориентированную лишь на них двоих. Но от одной мысли о существовании подобных недоброжелателей у Лали мурашки по спине бегут. Пережила бы ещё, если бы кто-то просто ее ненавидел, а тут некто позарился на их с Давидом любовь… И с Глебом и Серафимом, получается, провернули то же самое. — Вчера была такая чмонная ночь, это просто ужас, — заключает Лали, невольно тоже озираясь по сторонам, потому что так делает Серафим. — Нет, все выкрутилось наиболее шикарно, все более, чем идеально, но… Подстава мерзкая была. — Это не просто мерзкая, а просто конченная, — соглашается Серафим. Нет, ему, в сущности, очень повезло, что в этот момент они были вместе, а он отдавал себе отчет в том, что говорит, даже когда был совсем в говно. А вот если бы Глеб всё-таки ушел на работу? А если бы насмотрелся всякой ИИшной хуйни, пока Кайнов бы дома был? — И я считаю, что карма кое-кого настигнет. А еще ему повезло, что он быстро сообразил, что за дичь происходит, и даже соориентировался, чтобы сделать опровержение. А Лали? У Серафима аж все внутри перекрутило от одной только мысли, как горько должна была плакать Лали… и как потом плохо будет тому, кто это сделал. Чтобы прям каждую слезинку на себе прочувствовал. Но раз сыночку-корзиночку тоже взломали, значит последние крупицы сомнений о том, что это может быть не вампир, отлетали сами по себе. Даже ведь понимали, что Давид в интернете не светится, знали, откуда взять кадры для своих шедевров. Мысль, как будто бы очевидная, все равно ускользает из внимания. Серафим был бы и рад за нее зацепиться, но не смог — он уже невольно переключился на другое. И было ведь, на что. — Зырьте, — заговорщически шепчет он девочкам. Лали поняла его сразу, точно как родная сестра, а вот Аню Кайнов аккуратно развернул за плечи, чтобы она точно посмотрела в нужную сторону. Он ведь просто посмотрел на Глеба. Князь, наверное, догадывался, насколько иногда Серафиму было важно знать, что он рядом, поэтому Кайнов успел поймать едва заметную улыбку, лишь ему предназначенную… Пока ее не скрыли чужие широкие плечи. К Глебу и Давиду подошел Макс. И его вопрос поставил в ступор сразу обоих: — Чему они так радуются? Давид от неожиданности закашлялся. Конечно, теперь, после смерти Славы, между Максом и любым другим сородичем, входящим в совет и обращенным Патриархом, была просто колоссальной, но… Он иногда так терялся, когда случайно снова вспоминал о том, что Макс умеет разговаривать, а не только рычать. А сейчас он и вовсе смотрел на Лали, по одному выражению лица понимая, о чем именно они с Серафимом сейчас рассказывали Ане, и потому появление большого старого волка оказалось еще большей неожиданностью. А то, что он заговорил первым — это прямо… вообще отвал башки. — Потому что мы сделали им предложения, — наконец находится со словами Деймур. На всякий случай, он решает объяснить: — То есть Лали теперь моя невеста, — хотя называть ее женой ему все еще нравилось гораздо больше, — а Серафим — жених Глеба. Выразительно приподнятая бровь Макса весьма красноречиво демонстрировала, что повода для настолько большой радости, что пищала даже Аня, он пока не видит. — Дорогой мой брат, — церемонно решает пояснить сам Князь. — В современности фиктивные браки стали редкостью. Обычно таким балуются только людишки, которым нехуй делать. Государства так уже не соединяют, и теперь брак — символ любви. Вообще уже пару веков как, но не суть. Сородичи так вообще никогда не делали. Это важное уточнение, потому что весьма очевидно, что, обратившись в шестнадцатом веке, Макс… С тех пор о подобном никогда и не задумывался. А вампирам действительно не было смысла устраивать целые свадьбы, если они того не желают сами. В Мире Тьмы логичнее уже подчинить чужую волю ради своих целей односторонними Узами Крови, чем браком. — Так мы выражаем им, что хотим провести вечность только с ними, — продолжает Глеб. — И ни с кем другим. Кольца и свадьбы — формальность, но весьма приятная, подтверждающая серьезность наших намерений. И просто красивое напоминание, что мы их любим, которое всегда будет красоваться на их руках. Понимаешь? И хоть говорит он максимально четко и вкрадчиво, тоже в глубине души опасаясь, что многовековой волк из леса не поймёт… Делает он это с максимальным уважением. Вот кого-кого, а Макса Глеб выделял всегда. И забавно, что это срабатывает. Словам Князя удается затронуть внутри Макса что-то такое… пока ему самому не понятное. Это — что-то гораздо глубже, чем инстинкты, которыми он жил последние столетия. И это что-то… не вызывало у него раздражения, скорее наоборот, оно казалось… правильным. Ведь ему нравилось наблюдать за тем, как Аня буквально светится от счастья. Нравилось делать ее счастливой. Нравилось, когда она находилась рядом, нравилось, как она постепенно наводила свои порядки в их доме. Обычно ведь Макс был очень закостенелым, придерживаясь привычек, которые сформировались у него еще в вампирской юности, и не хотел что-то менять. А сейчас — хотел. И его основным желанием было то, чтобы Аня находилась рядом больше. Дольше. Ему бы хотелось, чтобы навсегда, но все слова, которые приходили Максу в голову, казались бесполезным птичьим чириканьем. Он считал, что гораздо лучше делать, чем говорить, а делать предпочитал сразу по-крупному. И, возможно… это кольцо… это был достаточно серьезный шаг? Максу хотелось. Хотелось быть с Аней вместе… всегда. Это желание удивило его самого, но оно не отступало с того самого момента, как Круппова впервые оказалась в Тимирязевском лесу. И Макс посчитал, что тогда… он должен действовать. — И где их берут? — интересуется он прямо. — Эти кольца. Для предложений. У Давида вдруг возникло ощущение, что они… буквально творят историю сейчас. Возможно, вскоре этот момент запишут во все… летописи. Даром, что их уже не существовало. Давид напишет лично. — Мы свои достали на Красной Площади, — отвечает он. — Если хочешь, могу конкретно все рассказать или даже показать. Чуть не сказал что-то вроде «Я тебе напишу», пока не осознал опять, что Максу можно написать разве что на бумажке. Но какая нахуй бумажка вампиру, который обычно все время проводит в образе волка? Или уже не проводит… — Центр, — кривится Макс презрительно. Много людей. Очень шумно, даже ночью. Отвратительные запахи. Но потом он снова смотрит на Аню, видя ее улыбку, и… — Ладно. Давай. Давид разжевывает все не менее тщательно. Особенное внимание уделяет названию магазина, написанному заморскими для Макса английскими буквами. Заикается даже про деньги, но тут его за руку ловит Глеб, едва заметно качая головой. И тогда Давид просто… смиряется. Что же, им не привыкать становиться героями новостей? — Я понял, — кивает Гангрел в итоге. По лицу видно, что он сейчас, как никогда, был погружен в размышления. Воистину судьбоносные. — Спасибо. И исчезает так же неожиданно, как появился. Давид выдерживает паузу в несколько секунд, а потом, обернувшись к Глебу, вопрошает: — Мы сейчас… творили историю, получается? — Получается, что так, — задумчиво соглашается Князь. А ведь чаще всего сородичи все же предпочитали образовывать пары из своих соклановцев. А тут сразу… Высокомерный Вентру и безумный Малкавианин. Закрытый чародей Тремер и вдохновленная Тореадорша. И получается… Дикий Гангрел и воинственная Бруха? Хотя со стороны Аня не казалась такой уж воинственной и сколько-нибудь буйной. Вон, как продолжала солнечно улыбаться и рассыпаться в восторженных комментариях, разглядывая кольца… Но не у всех членов совета настроение было столь же хорошим. Технически, Каитиффы по-прежнему в него не входили. У них по-прежнему нет клана, и условно их взяли с собой лишь потому, что Серафим решил назваться их приемным Сиром. Но правда-то была в том, что локация была выбрана Князем намеренно. И даже не просто Серебряный Бор — конкретно Второй пляж. Ещё когда Илья и Глеб вновь ступили на эту территорию, обоих пробрала дрожь, даже несмотря на присутствие рядом Анжелы и Луки. Мазелов искренне беспокоился, что их взяли сюда ради того, чтобы потом опять тут и оставить, а Викторов… вспоминал. Вспоминал ту ночь, когда Серафим их забрал. Прошло всего несколько дней, но отчего-то казалось, что, как минимум, несколько вечностей. Он помнил, как нашел… робкие пока ещё лишь намеки на надежду в глазах красноволосого Малкавианина. Как в последний раз оборачивался на чертов пляж, который ненавидел всей душой. Здесь стало ещё холоднее. Зонты уже убрали. Очевидно, если бы они с Ильей по-прежнему оставались не-жить здесь, им было бы уже негде прятаться от солнца. Но сейчас… Глебу казалось, что это было бы не таким уж плохим исходом. По крайней мере — для него. Не для Ильи. Потому что вот — он снова здесь, и все, что может… Это просто смотреть на то, как Серафим показывает той кудрявой девочке из Брух свой помолвочный перстень, и слушать, как Князь, его правильный Глеб, рассказывает Гангрелу про то, что этот подарок — символ его вечной любви. А Серафим так и не вспомнил о своем обещании… Как-нибудь ещё с Викторовым хотя бы просто пообщаться. Они жили в одном клубе, но… Были не то что соседями. Невидимками. И не друг для друга. Именно Викторов был невидимкой для Кайнова. Код желтый повышается до кода оранжевого… но делает это тихо, безмолвно. И это… ощущается еще опаснее. — А Глебушка опять меня не слушает. Лука не мог объяснить, как у него это получалось, но иногда он прямо чувствовал, когда стоит дернуть Викторова обратно в реальность. И сейчас, возможно, это и получилось слишком резко, но он все равно очень аккуратно и почти игриво пихнул Глеба в бок, привлекая внимание. Лука ведь не дурак. Да и сложно было не заметить то, как Глеб пялится на Серафима — о да, он сразу запомнил коллегу по религиозному имени и цветным волосам. Тем более, он теперь жил в его клубе. Но фишка в том, что Лука-то понимал еще и то, что… ну, так бывает. Иногда ты смотришь на кого-то, и ты можешь быть самым хорошим, самым классным и любящим, самым замечательным, и однажды это, возможно, даже оценят. Но объект твоей любви все равно будет смотреть на другого, и тебе будет казаться, что он и в половину не такой классный, как ты, но… Красота в глазах смотрящего. И так для Серафима его капризный, своенравный, любящий власть и роскошества стал самым важным не-человеком на Земле. И это не означало, что он правильный, а второй Глеб — нет, просто… Серафиму нужен был только Князь, вот и все. И ситуация такая сложная, что пиздец, но Лука старался. Отвлекал, нес разные глупости, старался рядом быть. Даже когда Глеб откровенно его гнал, все равно приглядывал издалека. А еще прошлой ночью они все-таки были на студии, и хотя Глеб не смог выдавить из себя ни звука, Лука все равно проиграл ему на гитаре почти до утра и был счастлив. — Скорее бы все закончилось, — вздыхает Анжела вдруг. — Мне не нравится, что вы опять здесь, на этом пляже. И… И еще больше ей не нравилось, как странно на нее смотрел Елисей. Его вздохи было слышно, даже несмотря на то, что двое Каитиффов, одна Гангрел и новоиспеченный Малкавианин расположились вообще на другом конце поляны, в отдалении ото всех. Но… Анжела считала, что все. Если ты за несколько ночей не смог найти даже способа с ней поговорить, то чего сейчас смотреть? И тем более… — А давайте сбежим? — внезапно предлагает лисичка. И сама ведь Илье уже чуть ли не на голову залезла — то ли поддерживая его, то ли прося поддержки сама, но обнимала истинно по-медвежьи. — А что? Князь приехал, мы ему показались, что мы здесь. Пошлите, погуляем? Я в городе давно не была… И в этот момент ледяной, но действительно удивленный взгляд Макса впервые за ночь обращается к ним. Задерживается на Илье. И вот сейчас это было совершенно искреннее… недоумение. А еще один-то откуда взялся?.. И этот самый ещё один сейчас собирает всю свою волю в кулак. Сам-то Илья уверен, что у него ее просто мизер, но на деле… Он, долгое время не имея возможности сравнить себя и других сородичей, и не подозревал, насколько лихо постиг все возможные навыки выживания. Торчал так долго один на пляже, пережил зиму и даже ни разу не поддался внутреннему Зверю, теряя человечность… Вот и сейчас он впервые видит названного отца Анжелы. Мог бы струсить, как некоторые, в сторонку отойти, сделать вид, что они вообще незнакомы. А нет — Мазелов стоит, сам ее неловко в ответ за плечи обнимает. Не хочется ударить в грязь лицом перед старым волком. И потому… — Давайте останемся, — все же тихо возражает он. — Если Князь пожелал, чтобы все присутствовали, даже мы, то… Мы не можем проявить неуважение и слинять. Погулять можно и в другую ночь… Или сегодня после игры. Да рассвета время может остаться. Но это, на самом деле, было вторично. Куда важнее для Ильи было показать Максу, что он не помышляет плохо о его названной дочери и не горит желанием утаскивать ее ото всех подальше… по крайней мере — пока. Нет-нет, он умнее! И Анжелка ему нравится далеко не только телом. С ней приятно общаться и просто проводить время. Поэтому лучше он просто поухаживает за ней прям тут. Викторов молча кивает. Он и сам не хотел уходить. Смотреть на Серафима в обществе Князя было больно, но… Непонятно зачем, он оставался и просто снова и снова ковырял рану, делая ее все глубже вместо того, чтобы позволить регенерировать. А в самом углу поляны, в тени деревьев, притаились Носферату. На самом деле, Виола и Артём успели обрадоваться, когда обе их ненавистные парочки задерживались аж на два часа. Хрипло хихикали, по-злодейски потирая когтистые лапищи, воображали, что там уж точно все порасставались… Виола представляла, как оскорбленный Князь попер Серафима из своей не-жизни, а Артём — как Лали осознала, что регент Тремеров никогда не сможет дать ей того, что мог бы он… А вот теперь они явились. Скачут вдвоем от клана к клану, чтобы всем и каждому продемонстрировать свои колечки, а их суженые стоят в стороне, с довольным видом наблюдая. Суки. И пока Артем прямо здесь и сейчас был занят продумыванием нового плана мести, а Виола страдала и злилась одновременно, один из членов совета был полностью поглощен благополучием и моральным состоянием своей возлюбленной. И речь, стоит сказать, шла далеко не о тех же Лали и Давиде. Ведь каждое изменение в сером кожистом лице, навеки изуродованном обращением, для Андрея был словно удар осиновым колом в сердце. Для него Виола была все так же прекрасна, как и в их первую встречу, и он считал, что его богиня, его соблазнительная суккуба не должна переживать ни по какому поводу. Она должна лишь улыбаться своим кривым ртом с давно не чищенными зубами, гнилостный смрад которых ощущался для него как аромат цветов из дикого райского сада. Это она должна блистать, а не Лали со своим безвкусным куском металла. Нет. Нет, Андрей бы подарил своей возлюбленной что-то более прекрасное, возвышенное… какую-нибудь трехсотстраничную клятву — признание в вечной любви… Но сейчас Виола была печальна. А Андрей был из тех, кто считал, что любовь может победить все. И вот теперь он, окрыленный, несется в тени деревьев, чтобы настигнуть ее. Он и без того привлекает внимание, но его крик заставляет повернуться даже тех, кто предпочитал проигнорировать безумие Малкавиан: — Я иду к тебе, моя страстная суккуба!.. И теперь все пялились на то, как Андрей подлетает к ней, берет за бугристую, покрытую слезающей кожей и гнойниками талию, и пытается наклонить, словно в танце. Его пальцы ласково оглаживают лысую голову и кожистую щеку, а искривленный позвоночник не дает Виоле наклониться. Она шипит на него, но Андрей затыкает ее самым трепетным поцелуем… Из-за мутации рты Носферату не закрывались полноценно — они всегда выглядели так, словно у них отвисла челюсть. И сейчас сложно было понять, чьи именно слюни капают по подбородку Виолы, скатываясь ниже по впалой груди — ее самой или восторженного Андрея. — Фу, Лаль, не смотри, — выпаливает Серафим, успев развернуть ее так, чтобы она смотрела только на него. — Какой пиздец… И при этом всем эта канализационная шлендра еще и ему валентинки таскала? Какой ужас… — Некрасиво… — успевает только выдохнуть Лапина, все равно аж жмурясь. И все слышно ведь. Как Виола воинственно рычит, пытаясь вырваться из объятий Андрея, а он страстно мычит ей в изуродованную пасть, как густая слюна капает на землю… Вот это точно не эстетично!.. Лали ведь могла и воспринять разные формы любви, и даже истории с настоящим чудовищем можно было бы притянуть какую-то романтику… Но чувствуется ведь, что это — грязь сплошная!.. По итогу Демешенко тонко взвизгивает, когда в ее хребте хрустит позвонок, колошматит Рейнгардта когтями и, опозоренная, скрывается в кустах. Князь только с отвращением рукой машет, мол, пусть бежит. Носферату были приглашены сюда чисто формально, потому что входят в совет. Была бы воля Глеба — не пересекался бы с ними никогда. Он ведь действительно забыл о высшей цели и задании Нюберга про поиски ответственных снафф-видео… А несчастный тренер по бейсболу, отныне ставший гулем, уже чуть сонно тащит на поляну все необходимое снаряжение, в одиночку чертит нужные разметки на траве… Никто здесь не знает, как в эту игру надо играть, но очевидно, что скоро она начнется. А Лали ещё поговорила не со всеми, с кем хотела. И сейчас она просит Серафима дать ей минутку, чтобы подойти… к Коле. Саша тоже был здесь, но Лали бы ни за что не стала подходить первой, потому что понятия не имела, какие последствия это заимеет. Вдруг опять больно сделает, как тогда, когда пыталась спасти. И пусть рядом с ним сейчас Венцена, с той ночи не прошло и недели. Маловато времени. И пусть сейчас Лапина и без того всем своим видом кричала о том, что отныне и навеки принадлежит Давиду, это не то же самое, что подойти и тыкнуть этим фактом в лицо лично. А вот Коля… Глупенького братишку она тоже не видела уже несколько ночей. И сейчас Лали к нему подходит и ерошит выжженные светлой краской кудряшки. — Ну что, малой, ты как вообще? — Лали-и-и-и! — верещит Коля. Когда он осознал, кто именно к нему подошел, то чуть не сшиб ее с ног от того, как крепко обнял. — Ты представляешь, а я теперь Сир! Только… только я не помню, кого я обратил… Мысли в этой голове циркулировали настолько быстро, что Коля сам за ними никогда не успевал. О том, что он теперь Сир, ему напоминала вся «Психбольница» буквально хором, но Коля забывал об этом мгновенно, стоило только фиолетовым волосам Луки пропасть из виду. И сейчас новоиспеченный Сир озаряется по сторонам, пытаясь вспомнить, кого именно обратил, но вдруг… — Тот парень с Каитиффами. Ему повезло, что Колян не родил еще одного Каитиффа. — Никого я не рожал! — страшно оскорбляется Коля. — Саш, ты дурак! Лаль, Венцена, скажите ему! И это действительно был Саша, который оказался способен даже не то, чтобы робко Лали улыбнуться. В половину и не так ярко, как делал до этого, но это уже — большой шаг. Шаг, который стал возможным потому, что сейчас Саша крепко сжимал руку подошедшей вместе с ним Венцены. И пусть ему все еще казалось, что если сейчас рядом не будет Венцены, он упадет, Саша… очень старался. Настолько, что сегодня, сцепив зубы, нашел в себе силы выйти в вампирскую тьму. И даже… увидев, как ярко блестит кольцо Лали, он хотел ее поздравить. Сам. И этим поставить… прямо официальную точку во всей их истории. Ему ведь хотелось… строить свою. — Он бросил его в первую же ночь, и если бы он не встретился с кудрявым Каитиффом, возможно, Коля бы перестал быть Сиром тогда же, когда им стал, — вздыхает Саша. — Но, вынужден признаться, что я еще не смирился с ролью деда. — Так ты и так дед, — беззаботно возражает Коля. — А Венцена — твоя бабка. Хотя стоп… — И вот тут лицо самого юного Малкавианина принимает самое озадаченное выражение. — Если Лали теперь мама Венцены… но Лали же не бабка!.. — Не переживай, — усмехается она. — Тебе я в первую очередь все ещё сестра. А если я мама Венцены, то я не просто бабка, а прабабка. И это я тебе ещё не напомнила, что все, кого обратил Патриарх, друг другу тоже братья. Их новая родословная — это… мягко говоря, пиздец. Даже сама Лали периодами забывала все перипетии и могла разобраться лишь тогда, когда детально вырисовывала ее в своей голове со всеми стрелочками, а что уж говорить о Коле, у которого вмиг аж глаза остекленели, как будто он ушел слишком глубоко в размышления и… все равно ничего не понял. — Пар из ушей валит? — не может не засмеяться она при виде этого зрелища. — Все нормально, Коль, выдыхай. Я так-то мачеха, а ты помнишь сериалы, которые мы с тобой смотрели? Мачехи иногда бывают моложе падчериц… И в их случае так и было. Если у Лали и Дани была разница ровно в десять лет, то с Венценой… Судя по всему, Изосимова была уже обращена тогда, когда человеческие бабушка и дедушка Лапиной только родились. Если не раньше… И пока несчастный Колян не вскипел окончательно, кажется, все еще размышляя над тем, что, если Давид и Саша братья, то Лали и Венцена им племянницы соответственно, Изосимова решает перевести тему: — Очень красивое кольцо, Лаль. В жизни ещё лучше, чем на фотографиях в статьях об ограблении. — Давид заплатил!.. — со смешком возражает Лапина. — Все до копейки! И все равно в воздухе так и витает неловкость. Как будто стоит поинтересоваться чем-то в ответ? Или не надо? Или?.. За последние дни ведь между членами одной, как раньше казалось, семьи разверзлась натуральная такая пропасть. Наверное, Лали, Саша и Коля ещё никогда не были друг от друга настолько далеки, как сейчас. Но это… По-своему правильно, получается. Лали почувствовала себя на своем месте именно в капелле Тремеров и ни за что не стала бы ничего менять. — Я рада, что у вас тоже всё в порядке, — по итогу она все равно выбирает весьма обтекаемую формулировку. — Но за новым птенчиком все же последите… Особенно, если он тоже Малкавианин… Судя по выражению лица Коли, он опять все забыл и сейчас не понял, о каком новом птенчике вообще идет речь. Конечно, о каком тут птенце могла идти речь, если в уме Коли все еще вырисовывалась слишком сложная картина их родословной. Пытаясь прикинуть в голове все ветви этого семейного древа, Малкавианин приходил во все больший ужас. Ведь если Саша и Давид поменялись племянницами, то получается… тот же Серафим ебется со своим отцом… Андрюха… получается, ебется со своей дочерью?.. Фиолетовым проблеском мелькает в сознании, что если Лука ему сын, а Каитиффов, вроде как, обратил Юрец, то значит, что Андрюха — племянник Саши, Юрец — ему внучатый племянник, значит Каитиффы — правнуки, а Лука — внук, и получается, что, возможно, они тоже будут ебаться с тем кудрявеньким, который Коле тоже очень дальний внучатый племянник, и… — А-а-а-а!!! — тоненько верещит Коля, хватаясь за кудрявую голову, в которой только что случился взрыв, пытаясь стереть эту слишком сложную информацию, которая снизошла на него потоком. — Ебучая «Игра престолов»!!! Вы же понимаете, что мы все тут родственики и все друг с другом ебемся?! — Ну, технически, не все… — пытается возразить Саша, но Коля продолжает верещать: — Все! Все вокруг родственники! И все бессмысленно и беспощадно ебутся-я-я-я! С одной стороны, стоит ему сказать, что никто никому на самом деле настоящим родственником не приходится, и что семейные роли распределяются в зависимости от того, как тот или иной сородич чувствует и хочет… Но вместо этого Лали, в которой так-то никогда не было ни капли садизма, вдруг решает огорошить Колю новой информацией. Такой, какую ему никогда не постичь. — А ты знаешь… — улыбается она. — Что мы с Серафимом тут решили, что мы теперь тоже брат и сестра?.. И если предыдущие связи стыковались друг с другом логично — мол, если у вас общий Сир, то вы сиблинги, то вот это… объяснить было невозможно. — Что-о-о-о?!!! От его визга стая чаек взлетает с воды и с оглушительными криками разлетается по окрестностям. А Коля суетится. Мечется на одном месте, страдая, не понимая, как же так. Ведь у Лали может быть только один брат! Он, родной и самый лучший Коля, а не какой-то там… не какой-то там… — Как он может быть твоим братом?! — верещит Коля. — Он же лох педальный! И кудряшки у него стремные! И вообще… я же лучше!!! Воцаряется тишина. Звенящая. Оказывается, что она воцарилась еще в момент, когда Коля только начал визжать, но он понял слишком поздно, насколько хорошо всем были слышны его слова. И… — Коля, блять, — выдыхает Саша, устало потирая переносицу. Ну вот. Он ведь просто хотел… чтобы все было нормально. Понятно, что прежних отношений между ними с Лали уже никогда не будет, но он хотел хотя бы… чтобы все было… ровно. А теперь он в итоге остался без птенцов вообще. И стоило молчать о том, что Коля Серафима уже оскорблял, чтобы в итоге он обосрался сам?.. — Коля, блять, — в тон ему выдыхает Серафим, переводя взгляд на Глеба. И теперь… Три… два… один… — Что ты сказал, малолетний выпездень?.. — цедит Князь, разворачиваясь в их сторону. И движется к ним прям… медленно. Как настоящий хищник. Лали, стоявшая у него на пути, вдруг даже… отходит в сторону, складывая руки на груди. Нет, она не отдавала Колю на растерзание Глебу — даже Князь не мог просто так убить другого сородича, никак не нарушившего какой-либо из законов Камарильи. Тем более — на глазах у всех. Но… Бля, ну получить урок Колян объективно заслужил. Во-первых, Лали все еще помнила, что Коля оскорблял и Давида. И даже за это не извинился. Попросил прощения чисто у нее, но явно не за оскорбление, а просто за то, что расстроил в целом. Вряд ли он вообще по-настоящему понял свой проеб и тот факт, что не стоит поливать дерьмом тех, кого любят твои близкие, даже если лично тебе они по какой-то причине не нравятся. Во-вторых… Да, в принципе, этот пункт почти про то же — ей Серафим реально стал прям братом за весьма короткий срок. Он мгновенно ее понял. Мгновенно решил позаботиться. И за него она обещала пиздиться в равной степени. И если Коля даже после пиздюлей от самого Князя не поймет, что не стоит пиздеть вслух все, что ты думаешь, и делать все, что приходит в голову, не думая о других… Он ведь и нового вампира так же обратил, да? Подумав о себе, но не о нем. И Глеб-то реально сейчас мог его убить. Прихлопнуть, как букашку, и уже даже в голове варианты перебирал. Можно попросить Давида Колю взорвать. Можно оторвать голову самому — жабо не пострадает, только футболка. Можно… — Я, конечно, все понимаю, — угрожающе тянет он. — Ты молод. Думаешь, что пиздат, хотя это не так. Но если тебя не научили, как вести себя в обществе, что умеют даже другие Малкавиане, но не ты, дерьма кусок… То, может, тебе стоит начать все с нуля? Ещё раз увижу тебя в моем городе… Или мне кто-то доложит, что видел тебя… Поверь, я обязательно поймаю тебя на нарушении Маскарада. Такой тупица, как ты, не проколоться не сможет. Мозгов не хватит. Коля молчит. Можно сказать, рекордно долгие для себя сроки. Его мозг до последнего отрицает то, что только что произошло. Но Князь продолжал на него смотреть страшно-страшно, и было понятно, что закон — это единственное, что сдерживает его сейчас. И тогда Коля… С ультразвуковым писком, на скорости, превышающей вампирскую в миллион раз, Коля исчезает, чтобы навеки покинуть Москву. Прямо вот так. Без вещей. Слепой ужас подгонял его, казалось, что Князь бежит следом, и Коля старался нестись еще быстрее… Но, собственно, вот теперь Князю было совсем не до него. Ведь едва Коля скрылся из виду, к Глебу подошел Серафим. Обнял со спины, особенно довольно целуя в шею, устроил голову на плече и едва не промурлыкал: — Вот это у меня группа поддержки… Я считаю, что мне все должны завидовать… И Лали подмигивает. Вообще-то, ему на слова Коли было… ну, примерно поебать. Но когда его при всех начал защищать Князь, а Лали, известная тем, как не переносила насилие, только в сторонку отошла, Серафим и сам едва не завизжал. От восторга. Обнял бы и Лали, но к той уже подошел Давид, прижимая к себе. И вот так вот и затусили. Тремя парочками. И первым минутную тишину все-таки решает нарушить Саша: — Вообще я хотел поздравить… получается, теперь уже вас всех с помолвками. Я правда очень рад. — Спасибо, — чуть улыбается Давид. — Но вышло, определенно, неловко. — Чересчур, — соглашается с ним Саша. — Но, повторюсь, я правда очень за вас всех рад. Пусть все будет хорошо. И этот все равно чуть неловкий момент прерывается тем, что Лука, как школьник, поднимает руку, интересуясь: — А можно спросить… Я правильно понимаю, что я теперь тоже Каитифф? И вот теперь всеобщее внимание приковано к тому… Кого никто и не знал. Дай Каин мельком видели Малкавиане в «Психбольнице», ну и другие Каитиффы с Анжелой… — А ты вообще кто?.. — резонно интересуется Князь. Нет, этот тип мог быть любым другим сородичем города, коих было немало, но что он тогда делал на мероприятии, на которое был приглашен исключительно совет? — Кажется, его обратил только что изгнанный тобой Коля несколько ночей назад, — поясняет Лали, которая и сама-то была погружена в эту историю весьма поверхностно… пару минут назад. Прямо перед истерикой Коли. — Так, а кто разрешил? — продолжает недоумевать Глеб. — Без моего личного разрешения даровать Объятия запрещено законом. Это что… Опять казнь? А он только успел подумать, что эти выходные… пройдут как и полагается выходным — без рабочих дел. Придется все-таки выловить поганца Колю, казнить его, а потом, возможно, и этого новенького тоже, а то развелось-то… И пока Лука планировал слиться с местностью, чтобы стать как можно незаметнее, Серафим, который так от Глеба и не отлип, понимает, что вот он, тот час, которого он бы лично хотел избежать… ну, как можно дольше. Как минимум, потому, что тогда их… легкий конфуз станет достижением общественности. Но делать было нечего, и сейчас Серафим протягивает: — Родно-о-ой… Тут такое дело… Ты же помнишь, как мы тогда сидели в пентхаусе вдвоем, и туда как раз прилетел Коля? Так вот… Вот это самая тяжелая часть. Нет, понятно, что Серафим теперь — Княгиня, и его прямая обязанность преподносить жениху такие новости, но как будто бы получилось… прямо нехорошо… — Так вот, есть мнение, что тогда мы, — чтобы никто даже думать не смел, что Князь немножечко облажался один, тем более, что это реально произошло с подачи Серафима, — как раз-таки разрешили ему сделать птенца… Лука даже шевелиться без разрешения не смел, но на всякий случай усиленно закивал. Так ведь все и было. Но Глеб-то такого не помнит, блять. Помнит, как пришли. Как со скупом разбирались. Нет, вот на этом этапе где-то у памяти всплывает некое жужжащее мельтешение, словно какая-то падла посмела ворваться без стука… Но он же тогда и не взглянул даже. А по факту — для того, чтобы получить нормальное официальное разрешение, надо представить Князю наиболее полную информацию и о себе, и о будущем птенце, а не просто спросить: «ой, а можно?..». А сейчас от него все ждут ответа. Как же надоело. — Ладно, — максимально небрежно отмахивается Глеб. — Раз разрешение было, пусть пока поживет. Но подберите кто-нибудь это недоразумение и обучите. Нечего плодить Каитиффов. Вот тут-то Лали, прижимающаяся к Давиду всем телом, Саше и кивает. Нет, ну а что? Конечно, в теории могла бы и сама, но… За короткий срок она сильно выросла и научилась правильно расставлять приоритеты, порой задвигая даже привычное излишнее сострадание. У нее сейчас и без того много забот — например, подготовка к свадьбе. А ещё она живет с мужем в капелле и тащить туда не-Тремеров не считает нужным, пока в том нет необходимости самому регенту. Нет, ей точно не до птенца, к которому она не имеет никакого отношения. А вот Саше он так-то внук, и, судя по всему, они даже живут под одной крышей. — Видимо, я становлюсь его приемным Сиром. Как минимум по праву кровного родства, — вздыхает Саша. И не то что бы он сильно хотел подбирать обращенного Колей птенца… как минимум, потому, что он с большим удовольствием провел бы время с Венценой, которого всегда казалось так мало, но… — В конце концов, мне не привыкать. Забираю малого. Лука выдыхает с облегчением, хотя сам еще вообще никого толком и не знал. Но потом он притихает, когда на всю поляну раздается совершенно несчастное от Русика: — Эх… А я только хотел на казнь посмотреть… Я же предыдущую толком и не помню… Даня на него страшно шипит, затыкая ему рот… пока еще, к искреннему сожалению Русика, ладонью. А Серафим аккуратненько интересуется у Глеба: — Так что там по бейсболу?.. Гуль-то их уже заждался. Несчастный тренер, и правда, давно закончил с разметками и теперь стоял несчастным истуканом в центре поляны. Как выключенный робот, он ждал сигнала, чтобы начать объяснять азы игры. А Глеб… Глеб умаялся. И сейчас, когда он осмотрел свежую краску на пожухшей траве… Он это понял так отчетливо. Это вот ещё вникать в правила заморской игры, бегать… Когда он такой уставший, «Сумеречного» пафоса им не добиться. Это будут просто вялые догонялки. А так нельзя. Надо с размахом. — Первые официальные московские игры совета Камарильи переносятся на неопределенный срок, — объявляет Князь. — Сегодня мы должны разделить общее горе, ведь нас покинул очередной сородич. На этом всё. Топайте по домам. Разумеется, ему на Колю плевать. Кажется, Голубин даже не помнил его имени. Но нельзя было снова дать совету усомниться в собственной компетенции.