Служебное положение

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь жалюзи в общий отдел снабжения, казался Ки Хуну насмешкой. После той ночи, после унижения в туалете и тяжелого похмелья стыда, обыденность офиса ощущалась чуждой, словно он вернулся в чужую жизнь. Он старался уткнуться в экран, в бесконечные накладные и заявки, но цифры плясали перед глазами, а на периферии сознания постоянно маячил образ — уверенный, с хищной улыбкой и пальцами, сжимающими талию. Перерыв стал спасением. Столовая компании «Чхоллима» была шумной и безликой, но за столиком в углу с Чон Бэ и Сан Ву Ки Хун мог хотя бы на время отключиться. Они болтали о вчерашнем матче, о новом жестком начальнике из логистики. Ки Хун кивал, поддакивал, пытаясь влить в свою улыбку привычную теплоту, но внутри все еще клокотало. — …И она такая: «Извините, я веган и против насилия над животными даже в виде шоколадных конфет», - фыркал Чон Бэ, размахиваясь палочками с кимчи. — Представляешь? Веган! В наше-то время. Ки Хун попытался засмеяться, но звук получился каким-то сиплым. В этот момент его телефон на столе тихо завибрировал. На экране засветилось имя «Моя Принцесса» и иконка сообщения. Сердце Ки Хуна, сжатое в комок напряжения, неожиданно разжалось, наполнившись теплом. Он схватил телефон. «Папа! Посмотри, что я нарисовала на уроке рисования!» - гласило сообщение. Под ним — фотография. На листе бумаги, раскрашенном яркими фломастерами, была изображена… ну, очень интерпретационная Золушка. Принцесса в розовом платье с огромными глазами и улыбкой до ушей стояла рядом с тыквой, которая была размером почти с нее саму. Тыква была оранжевой, с зеленым хвостиком и нарисованной дверцей-каретой. Фон усыпан звездами и сердечками. Рядом корявым, но старательным почерком было выведено: «Золушка и карета-тыква для папы» Ки Хун рассмеялся по-настоящему. Громко, искренне, от души. Весь вчерашний кошмар, вся тяжесть на мгновение испарились. Он показал экран друзьям, его лицо сияло гордостью и нежностью. — Смотрите! Ка Ён-а нарисовала Золушку! И о... видите тыкву-карету? - Он ткнул пальцем в экран. — Она же гениальная! Совсем как настоящая художница. Чон Бэ и Сан Ву тут же подхватили волну его восторга. — Вау! Серьезно круто, - воскликнул Чон Бэ, разглядывая фото. — Тыква — просто шедевр. Настоящая карета! — У неё талант, Ки Хун. Ты должен записать её в художественную школу, - добавил Сан Ву. Ки Хун сиял. Он снова и снова смотрел на рисунок, отвечая дочери: «Солнышко, это невероятно красиво! Папа в восторге! Ты настоящая волшебница! Эта тыква — лучшая карета на свете! Дома повесим на самое видное место!» Он отправил смайлик с сердечками и поцелуями. На душе стало легко и светло. Вот оно, его настоящее сокровище. Его опора. Именно в этот момент, когда Ки Хун был беззащитно счастлив, погружен в отцовскую гордость, из-за его спины раздался знакомый, бархатисто-спокойный голос. — Золушка? Очаровательно. Ки Хун вздрогнул так, что чуть не выронил телефон. Он резко обернулся. Хван Ин Хо стоял в двух шагах от их столика. Безупречный в чёрном костюме, белоснежной рубашке и строгим галстуком, с чашкой эспрессо в руке. Его каштановые волосы были безукоризненно уложены, на красивом, серьезном лице играла легкая, заинтересованная улыбка. Но глаза были острыми, аналитическими, как всегда. Они скользнули по экрану телефона в руке Ки Хуна, задержавшись на рисунке. Чон Бэ и Сан Ву замерли, как кролики перед удавом. Они чуть ли не синхронно вскочили. — Г-господин директор! Добрый день! - Пролепетал Чон Бэ. — Можно вам принести что-нибудь? - Добавил Сан Ву, явно пытаясь услужить. Ин Хо легко махнул рукой, не отрывая взгляда от Ки Хуна. — Не беспокойтесь. Проходил мимо, увидел вашу оживленную компанию. Разрешите? - Он, не дожидаясь ответа, сделал шаг ближе, нависая над сидящим Ки Хуном. Его взгляд приковался к экрану. — Дочка? Ки Хун почувствовал, как все мышцы напряглись. Он хотел спрятать телефон, но это было бы слишком явно, слишком глупо. Он кивнул, сжав челюсти. — Да, господин директор. — Мило, - произнес Ин Хо, его голос звучал ровно, но в нем слышалась какая-то… оценка. Он прищурился, будто изучая техническую документацию. — Яркие цвета. Энергичные штрихи. Чувствуется детская непосредственность. - Он сделал паузу, и Ки Хун почувствовал странное предчувствие. — Хотя… Ин Хо наклонился чуть ближе, его палец указал на экран, почти касаясь его. Ки Хун почувствовал легкое дуновение его дыхания, смешанное с ароматом дорогого кофе. — Тут небольшая неточность. Исторически, тыква, использовавшаяся для карет в европейских сказках, это «Cucurbita maxima». Она обычно имеет более приплюснутую форму, а не такую вытянутую, как здесь. И дверца… – Он слегка покачал головой, делая вид, что сожалеет. — Должна быть ниже, почти у основания, чтобы обеспечить устойчивость конструкции при трансформации. Иначе центр тяжести смещен, карета могла бы опрокинуться на первом же повороте. Не очень безопасно для принцессы, согласитесь? Тишина, повисшая за столиком, стала гулкой. Чон Бэ и Сан Ву переглянулись в ужасе, их лица побледнели. Ки Хун сидел, словно парализованный. Он смотрел на Ин Хо, на его спокойное красивое лицо с легкой полуулыбкой, на его пальцы, указывающие на рисунок его дочери, на критику этого простого, искреннего детского творения. В груди что-то закипело. Горячее, яростное, неконтролируемое. Гордость за дочь, его единственный свет в этой серой жизни, превратилась в мишень для холодного, расчетливого высмеивания под видом «интересного замечания». Он почувствовал, как кровь ударила в виски, как лицо начало гореть. Пальцы, сжимающие телефон, побелели от напряжения. Он хотел вскочить. Хотел крикнуть. Хотел швырнуть этому наглецу его эспрессо в лицо. Как он смеет? Как он СМЕЕТ трогать это? Гнев был таким острым, таким физическим, что перехватывало дыхание. Но… Ка Ён. Работа. Статус. Реальность. С невероятным усилием воли, заставив каждый мускул лица подчиниться, Сон Ки Хун расплылся в своей самой широкой, самой неестественной улыбке. Улыбке, которая не дотягивалась до глаз, а лишь растягивала губы в напряженную гримасу. Он поднял взгляд на Ин Хо. — Спасибо за… ценное замечание, господин директор, - его голос звучал тонко, сдавленно, но он заставил его звучать. — Обязательно передам Ка Ён. Она только учится. - Он чувствовал, как дрожит рука с телефоном. Как ярость пульсирует в каждом ударе сердца, угрожая разорвать его изнутри. Ин Хо медленно выпрямился. Его взгляд скользнул по лицу Ки Хуна, по его натянутой улыбке, по напряженной шее, где билась пульсация. Потом этот взгляд медленно, намеренно пошел вниз. По ссутулившимся, но все еще широким плечам Ки Хуна, по груди, поднимающейся и опускающейся в попытке сдержать гневные вздохи… и остановился на его талии. Там, где тонкая ткань дешевой рубашки облегала тот самый, невероятно узкий изгиб. Он смотрел долго, изучающе, словно измеряя его взглядом. Потом его глаза поднялись обратно к лицу Ки Хуна, к его фальшивой улыбке. И тогда губы Хван Ин Хо растянулись в широкую, открытую, довольную улыбку. В его глазах вспыхнул знакомый, торжествующий огонек, смешанный с откровенным наслаждением. — Ох, Ки Хун-сси, - произнес он мягко, почти ласково, но в голосе звенела стальная нотка. Он сделал крошечный шаг еще ближе, так что Ки Хун почувствовал исходящее от него тепло. — Я просто пошутил. Не принимай близко к сердцу. - Его взгляд снова скользнул по напряженной фигуре мужчины, от талии вверх, задерживаясь на его пылающих щеках и сжатых челюстях. Ин Хо тихонько рассмеялся, низкий, бархатный смех, предназначенный только для Ки Хуна. — Хотя, глядя на тебя сейчас… Ты и правда похож на ту самую тыкву из рисунка дочки. Такую красивую, яркую… - Он на мгновение приостановился, его глаза снова метнулись к талии, а потом вернулись к лицу Ки Хуна. — …и готовую вот-вот взорваться от внутреннего давления. Он произнес это тихо, но четко. Слово «взорваться» прозвучало как щелчок затвора, фиксирующий унижение. Ин Хо наслаждался картиной: как Ки Хун буквально дрожал от сдерживаемой ярости, как его фальшивая улыбка трещала по швам, как его глаза, обычно мягкие и карие, теперь горели темным, бессильным огнем. Он видел каждую мышцу, напряженную до предела, каждую каплю пота, выступившую на висках. — Приятного аппетита, господа, - кивнул Ин Хо Чон Бэ и Сан Ву, которые сидели бледные как полотно, не смея пошевелиться. Его взгляд последний раз скользнул по Ки Хуну, полный насмешливого удовлетворения. — Не перетруждайтесь. Особенно ты, Ки Хун-сси. Держи давление под контролем. - Он легко развернулся и пошел прочь, неспешно, словно только что обсудил погоду. Ки Хун сидел, не двигаясь. Его улыбка застыла, превратившись в оскал. Телефон в его руке трещал от напряжения. В ушах стоял звон. Он чувствовал взгляды друзей — испуганные, сочувствующие, беспомощные. Но главное, он чувствовал жгучую ярость и унижение. Его сравнили с тыквой. Высмеяли рисунок дочери. Наглядно продемонстрировали его беспомощность. И все это — под маской безобидной шутки. — Ки Хун-а… - осторожно начал Чон Бэ. — Всё в порядке, - выдохнул Ки Хун, наконец разжимая челюсти. Голос был хриплым, чужим. Он судорожно глотнул, пытаясь прогнать ком в горле. — Просто… неудачная шутка директора. - Он посмотрел на экран, на яркую, наивную Золушку и ее вытянутую тыкву-карету. Радость и гордость были растоптаны. Осталась только горечь и чувство, что он действительно похож на эту тыкву — красивую снаружи, но наполненную до предела взрывоопасным паром унижения и бессильного гнева. А Хван Ин Хо… Он был тем самым злым волшебником, который знал, куда нажать, чтобы взрыв стал неизбежным. После обеда он превратился в тень. Старался раствориться в серости офисных перегородок, уткнуться в монитор так, чтобы даже макушка его вьющихся каштановых волос не выдавала присутствия. Каждый шаг по коридору, каждый поход к принтеру или кофемашине сопровождался нервным сканированием пространства. И, как назло, Ин Хо был везде. То директор неспешно проходил мимо отдела снабжения, беседуя с кем-то из топ-менеджеров, но его острый взгляд, словно радар, неизменно находил Ки Хуна, задерживаясь на нем на долю секунды дольше необходимого. То Ки Хун, выходя из туалета, почти сталкивался с ним в коридоре. Ин Хо лишь вежливо кивал: «Ки Хун-сси», но в его глазах читалось что-то настолько… присутствующее, что по спине Ки Хуна бежали мурашки. А потом были «комплименты». Странные, двусмысленные, вонзающиеся под кожу. «Заметил, как вы сегодня аккуратно оформили отчет по заявке, Ки Хун-сси. Внимание к деталям… восхищает». - Голос был ровным, но взгляд при этом скользил не на экран, а по его рукам, по линии плеч, снова задерживаясь на талии, скрытой стулом. Или, проходя мимо, когда Ки Хун наливал себе воды у кулера: «Цвет этой рубашки вам очень идет. Подчеркивает… стройность». - И снова этот взвешивающий, оценивающий взгляд, будто Ин Хо мысленно снимал с него мерки. Каждое слово, каждый взгляд были каплей, переполняющей чашу. Ки Хун чувствовал, как внутри закипает что-то темное и тяжелое. Унижение от туалета, ярость от насмешки над рисунком дочери, постоянное, изматывающее давление этого незримого присутствия — все это копилось, сжимая его изнутри, как тиски. Он отвечал кивками, натянутыми улыбками, бормотал: «Спасибо, господин директор», но его пальцы сжимались в кулаки под столом, челюсти сводило от напряжения. Он был той самой тыквой, готовой взорваться. К концу дня он был морально и физически выжат. Голова гудела, виски ныли, мышцы спины и шеи задеревенели от постоянного стресса. Офис опустел, остались лишь редкие огоньки мониторов да гул уборщиков где-то вдалеке. Ки Хун собрал вещи с ощущением узника, покидающего камеру. Ему нужно было домой. К Ка Ён. К нормальности. Хотя бы на ночь. Он шел по пустынному, освещенному неоновым светом коридору к лифтам, тяжело ступая, мечтая только о кровати. Нажал кнопку вызова. Тишина. Только его собственное учащенное дыхание нарушало гнетущий покой. Лифт медленно поднимался с первого этажа. Ки Хун прислонился к холодной стене, закрыл глаза, пытаясь прогнать образ наглой, красивой физиономии директора. Щелчок. Двери лифта разъехались. И там, внутри, освещенный мягким светом кабины, стоял он. Хван Ин Хо. Один. В пальто поверх костюма, с портфелем в руке. Казалось, он просто ждал. Его красивое лицо было спокойным, лишь в уголках губ играла привычная полуулыбка. Он смотрел на Ки Хуна, как кот на мышку, забредшую в угол. — Поздний вечер, Ки Хун-сси, - произнес Ин Хо, его бархатный голос звучал в тишине слишком громко. — Усердно потрудились? Это было последней каплей. Та самая, переполнившая чашу. Годами накопленная усталость, горечь потери, страх за дочь, унижение последних дней — все это слилось в единый, белый от ярости взрыв. Разум отключился. Остался только первобытный гнев и отчаяние загнанного зверя. Ки Хун не вошел в лифт. Он сделал стремительный шаг вперёд. Одним движением он ворвался в кабину, и прежде чем Ин Хо успел среагировать, Ки Хун схватил его за лацканы пальто и с размаху прижал к металлической стене лифта. Звонкий удар тела о сталь прокатился по кабине. — ХВАТИТ! - проревел Ки Хун, его голос, обычно мягкий и дружелюбный, был хриплым, звериным от ярости. Его лицо, вплотную приближенное к лицу Ин Хо, пылало, глаза горели темным, безумным огнем. Дыхание, горячее и прерывистое, билось о кожу директора. — ХВАТИТ ЭТО ДЕЛАТЬ! ОТСТАНЬ ОТ МЕНЯ! ОТВАЛИ! Ин Хо замер. Его глаза, всегда такие спокойные, впервые отразили настоящее, неподдельное удивление. Широко раскрытые, они смотрели на разъяренного мужчину, пришпилившего его к стене. Не было страха. Было… потрясение. И что-то еще. Искра дикого, неожиданного интереса. — Понимаешь?! - Ки Хун тряхнул его, его пальцы впивались в дорогую ткань пальто. — Я СКАЗАЛ, ОТВАЛИ! Или, клянусь… - он тяжело дышал, выговаривая слова сквозь стиснутые зубы, — я напишу заявление. За домогательства. За ту ночь в туалете. За каждый твой мерзкий взгляд! У меня есть свидетели! Чон Бэ, Сан Ву — они видели, как ты ко мне лезешь! Я РАЗОРЮ ТЕБЯ! ПОНИМАЕШЬ?! Он был огромен в своей ярости. Его высокое, атлетичное тело, обычно кажущееся таким мягким, сейчас было напряжено, как тетива лука, излучая грубую, неконтролируемую силу. Он доминировал. Физически. Эмоционально. Он нависал над директором, используя свой рост и ярость как оружие. И это было… неожиданно. Ошеломляюще. Невероятно притягательно. Удивление в глазах Ин Хо начало медленно таять. Его губы, сжатые в тонкую линию, начали растягиваться. Не в привычную полуулыбку. В широкую, открытую, почти восторженную улыбку. В его глазах вспыхнул не знакомый торжествующий огонь, а что-то новое. Дикий, неподдельный азарт. Вожделение. Как коллекционер, нашедший неожиданный, редчайший экземпляр. — Ох… - выдохнул Ин Хо, его голос звучал приглушенно, но в нем не было ни капли страха. Только восхищение и… возбуждение. — Вот ты какой… когда тебя довести до края. - Его руки, до этого висевшие вдоль тела, медленно поднялись. Но не для того, чтобы оттолкнуть. Они скользнули вниз, обхватив узкие, но сильные бедра Ки Хуна. Его пальцы впились в мышцы под тканью брюк, ощущая их напряжение, их силу. И с невероятной, внезапной мощью он притянул Ки Хуна к себе, стирая и без того минимальную дистанцию между ними. Теперь они были прижаты друг к другу всем телом. Грудь к груди, живот к животу, бедра к бедрам. Ки Хун почувствовал всю мощь Ин Хо, скрытую под дорогой одеждой. Ки Хун ахнул от неожиданности, его ярость на мгновение сменилась шоком от такой физической близости, от силы этих рук на его бедрах, удерживающих его вплотную. Ин Хо наклонил голову. Его губы почти коснулись уха Ки Хуна, пылающего от ярости и теперь еще и от этого шокирующего контакта. Горячее, влажное дыхание обожгло кожу, когда Ин Хо прошептал, его голос был низким, хриплым, полным неотразимой уверенности и не скрываемого больше желания: — Напишешь заявление? Пожалуйста, сделай это. А пока… - его губы слегка коснулись мочки уха Ки Хуна, заставив того вздрогнуть всем телом, — пойдем со мной ужинать. Прямо сейчас. Только мы двое. В тихом месте. Где никто не помешает. - Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть Ки Хуну прямо в глаза. Его взгляд пылал. Никакой игры, никакой маски. Только чистая, необузданная решимость. — Я хочу тебя. Не как сотрудника. Не как игрушку. Как мужчину. И я добьюсь этого. Ты уже знаешь, что твое тело… выбирает меня. Ки Хун замер. Его ярость, еще секунду назад такая всепоглощающая, рассыпалась под шквалом новых ощущений: шока от физической силы Ин Хо, от его внезапной откровенности, от этого жгучего шепота в ухо, от рук, сжимающих его бедра с таким… владением. Он чувствовал, как его собственное тело откликается предательским теплом внизу живота, воспоминанием о той позорной эрекции в туалете. Он пытался оттолкнуть Ин Хо, но руки не слушались. Они дрожали. Ин Хо видел эту внутреннюю борьбу, эту растерянность. Он знал, что выиграл этот раунд. Не силой, а неожиданностью и обнаженностью своего желания. Он медленно разжал руки на бедрах Ки Хуна, но не отошел. Его взгляд все еще держал Ки Хуна в плену. — Лифт ждет, Ки Хун-сси, - сказал он уже громче, его голос снова обрел привычную уверенность, но теперь она была окрашена непоколебимым намерением. — Гараж. Моя машина. Или… - он намеренно сделал паузу, его глаза снова стали холодно-аналитическими, — завтра утром в отдел кадров с заявлением. Выбор за тобой. Но помни… - он снова наклонился к самому уху, и его шепот был как поцелуй раскаленного железа: — Я не шучу. И я не отступлю. Он нажал кнопку первого этажа. Двери лифта, открытые всё это время, начали медленно сходиться. Хван Ин Хо стоял, спокойно глядя на Сон Ки Хуна, который замер у стены, бледный, дрожащий, с глазами, полными ярости, страха и чего-то еще… Чего-то, что сам Ки Хун не мог понять.