Служебное положение

Ледяные пальцы Ки Хуна едва нащупали ручку роскошного седана. Его сердце бешено колотилось, гул в ушах заглушал даже тихий звук двигателя, заведенного Ин Хо. Выбор, поставленный ультиматумом в лифте, висел в воздухе тяжелым, ядовитым туманом. Заявление... или ужин? Безумие. Абсолютное безумие. Но он сел. Сжавшись на холодной коже пассажирского сиденья, уставившись в темное стекло, он не видел ночной Сеул. Он видел только торжествующую улыбку Ин Хо и собственную слабость, позволившую себя загнать в угол. Машина тронулась с места плавно, почти бесшумно. И тут зазвонил телефон. Резкий, пронзительный звонок, вырвавший Ки Хуна из оцепенения. На экране — «Мама». Ледяная волна страха смыла все остальные эмоции. Мама звонила поздно вечером, когда сидела с Ка Ён? Он рванул трубку к уху, пальцы дрожали. — Сынок? - голос матери был сдавленным, дрожащим. — Ки Хун-а, прости, что беспокою так поздно… — Мама, что случилось? Что-то с Ка Ён? - его собственный голос сорвался на визгливый шепот. Ин Хо бросил на него быстрый, оценивающий взгляд, но не снижал скорости. — Она… ей плохо, сынок. Вечером вроде была в порядке, читали, а потом… Проснулась, плачет, горячая вся… Температура под 39, и… и её вырвало. Два раза уже. Ки Хун-а, я не знаю… Она такая вялая, бледная… - в голосе матери слышались слезы. Мир рухнул. Сердце Ки Хуна сжалось в ледяной ком. Ка Ён. Его солнышко. Больное и страдающее. А он? Где он? Сидит в машине с этим… этим чудовищем, которое играет с ним в свои опасные игры! Вина накатила такой сокрушительной волной, что он застонал. — Я… я сейчас! Сейчас же еду! - выкрикнул он, уже одной рукой отстегивая ремень безопасности, другой хватая ручку двери. Он не думал о скорости, о правилах. Он должен был выбраться. Бежать. Бежать к дочери. — Мама, дай жаропонижающее, я… Сильная рука легла ему на предплечье, резко, но не больно, пресекая попытку открыть дверь на ходу. Ки Хун взвизгнул от ярости и отчаяния, дернулся, но хватка Ин Хо была как стальной обруч. — Отпусти! - зарычал он, оборачиваясь к директору, его глаза горели безумием и слезами. — Ты слышал?! Моя дочь больна! Мне нужно к ней, сейчас же! ОТПУСТИ! - Он бился в захвате, как пойманная птица, забыв обо всем — о статусе, о страхе, о прошлых унижениях. Только Ка Ён. Ин Хо не отпускал. Его лицо, секунду назад выражавшее лишь решимость по поводу ужина, резко изменилось. Исчезла уверенность, появилась мгновенная, острая сосредоточенность. Его взгляд, всегда такой аналитический, стал жестким, практичным. — Адрес, - сказал он Ки Хуну, его голос был ровным, командным, но без прежней игры. Он не повышал тона, но каждое слово било как молот. — Скажи адрес. Сейчас. Ки Хун, захлебываясь от рыданий и гнева, выпалил адрес. Ин Хо кивнул, одним плавным движением включил поворотник и резко сменил полосу, разворачивая машину на почти пустом проспекте. Мотор взревел, седан рванул вперед с такой силой, что Ки Хуна вдавило в кресло. — Мама? - Ки Хун снова поднес телефон к уху, его голос дрожал. — Я еду. Скоро. Очень скоро. Дай ей воды… маленькими глотками… — Она плачет, зовет тебя… - всхлипнула мать. Слезы хлынули из глаз Ки Хуна. — Я скоро, солнышко, папа скоро… - прошептал он в трубку, не зная, слышит ли его дочь. Он бросил телефон на сиденье, сжал голову руками. — Боже… почему я так задержался? Почему я не был дома? Это все из-за… - он обернулся к Ин Хо, и ярость, смешанная с болью, вырвалась наружу: — Из-за тебя! Ты! Твои игры! Твои… приставания! Если с ней что-то случится… я… я… - Он не нашел слов, лишь сжал кулаки, трясясь от бессилия. Ин Хо молчал, сосредоточенно ведя машину, лавируя между редкими ночными автомобилями с пугающей скоростью и точностью. Его профиль был напряженным, губы сжаты. Он не смотрел на Ки Хуна, пока тот выплескивал свою боль. Но когда тот замолчал, задыхаясь от рыданий, Ин Хо резко свернул на тихую улочку, ведущую к дому Ки Хуна, и притормозил у тротуара, не доезжая ста метров. Не глуша двигатель, он повернулся к Ки Хуну. Лицо Ин Хо было незнакомым. Ни тени прежней насмешки, торжества или расчетливого желания. Только глубокая серьезность и… что-то похожее на сожаление. — Сон Ки Хун, - произнес он тихо, но так, что каждое слово прозвучало ясно сквозь рыдания мужчины. — Выслушай меня. Я… - он сделал короткую паузу, как будто подбирая слова, что для всегда уверенного Ин Хо было необычно, — …прошу прощения. Искренне. За то, что произошло в лифте. За давление. За то, что мое… увлечение… заставило тебя задержаться в такой момент. Я не хотел… - он резко оборвал себя, понимая, что оправдания неуместны. — Я не хотел причинить боль тебе или твоей дочери. Это… непростительная ошибка с моей стороны. Сейчас важно одно: доставить тебя домой. Его слова, неожиданно искренние, его извинение, прозвучавшее так нехарактерно, на секунду ошеломили Ки Хуна. Он поднял заплаканное лицо, глядя на Ин Хо с немым вопросом, смешанным с болью и недоверием. Но прежде чем он успел что-то сказать, Ин Хо действовал. Быстро отстегнув свой ремень, он резко наклонился через разделяющий их подлокотник. Одна рука легла Ки Хуну на затылок, пальцы вцепились в вьющиеся каштановые волосы — не больно, но твердо, лишая возможности отстраниться. Другая рука уперлась в его плечо. И прежде чем Ки Хун осознал происходящее, губы Ин Хо накрыли его собственные. Это был не поцелуй соблазнения. Не поцелуй доминирования. Это был… шок. Контакт был твердым, влажным, стремительным. Губы Ин Хо были прохладными, пахли кофе и чем-то неуловимо дорогим. Длилось это мгновение — две, максимум три секунды. Но эффект был оглушительным. Весь хаос в голове Ки Хуна — паника, вина, ярость, страх за дочь — будто схлопнулся в одну точку под этим внезапным, грубым физическим воздействием. Его тело напряглось до предела, а потом… обмякло. Рыдания стихли, перехваченные этим поцелуем. Осталось только шоковое, ледяное спокойствие и учащенное сердцебиение, стучащее теперь по другим причинам. Ин Хо резко отстранился. Его глаза, темные и нечитаемые, на мгновение встретились с широко распахнутыми, полными чистого недоумения карими глазами Ки Хуна. На губах директора не было улыбки. Была лишь решимость. — Сядь прямо и пристегнись, - приказал он, его голос снова стал жестким, практичным. Он уже смотрел на дорогу. — Мы почти приехали. Он снова рванул с места. Ки Хун машинально, как автомат, потянулся за ремнем безопасности, щелкнул замком. Его губы горели. Его разум был пуст, отформатирован этим шокирующим поступком. Он не думал о поцелуе. Не думал об извинении. Он снова мог думать только о Ка Ён. Но паника теперь была приглушенной, контролируемой. Как будто короткое замыкание Ин Хо перезапустило его систему. Машина с визгом тормозов остановилась у знакомого подъезда. Ки Хун вырвал ремень, распахнул дверь и выскочил, даже не глядя на Ин Хо. Он мчался к подъезду, на ходу вытаскивая ключи. Его пальцы все еще дрожали, но движения были целенаправленными. Он услышал, как за его спиной захлопнулась дверь водителя, но не оборачивался. Всё его существо было устремлено вверх, к дочери. Ин Хо не последовал за ним. Он стоял у своей машины, смотрел, как фигура Ки Хуна исчезает в подъезде. Он поднес пальцы к своим губам, на секунду задержавшись. На его лице не было ни торжества, ни сожаления. Была лишь глубокая задумчивость и остатки адреналина от бешеной поездки. Его взгляд был прикован к светящемуся окну на третьем этаже. Дверь квартиры захлопнулась за ним, отрезав мир с его директорами, машинами и шокирующими поцелуями. Ки Хун сбросил обувь на ходу, не разбирая, и бросился в комнату дочери. Сердце бешено колотилось, но уже не от ярости — от леденящего страха. Ка Ён лежала в кровати под горой одеял, бледная, как простыня. Её обычно румяные щечки ввалились, губы были пересохшими, а каштановые волосы, так похожие на его собственные, прилипли ко лбу от пота. Бабушка сидела рядом, гладя девочку по руке, ее лицо было измученным. — Па… па… - слабо простонала Ка Ён, услышав шаги, и слезы покатились по её горячим щекам. — Я здесь, солнышко, я здесь... - Ки Хун упал на колени у кровати, прижимая к губам ее маленькую горячую ручку. Вина сдавила горло так, что он едва мог дышать. Бабушка быстро обрисовала ситуацию: температура скакала, тошнота немного утихла, но девочка слабая, плаксивая, постоянно просит папу. Ки Хун кивнул, его взгляд не отрывался от дочери. Он чувствовал себя последним подлецом. — Омма, иди домой, отдохни, - тихо сказал он матери, не отводя глаз от Ка Ён. — Я справлюсь. Спасибо тебе огромное. - Его голос дрожал, но в нем была решимость. После недолгих уговоров бабушка ушла, оставив их вдвоем. И началась ночь. Длинная, изматывающая, наполненная тихими стонами, горячим дыханием и бесконечными просьбами. — Папа… водички… — Холодно… еще одеяло... — Голова болит… погладь… — Горлышко саднит… — Расскажи сказку… — Поцелуй в лоб… Ки Хун метался по квартире, как заводная игрушка. Приносил воду с трубочкой, поправлял одеяла, гладил влажный лоб, читал шепотом истории про храбрых котят, целовал горячий лоб снова и снова. Он ставил холодные компрессы, измерял температуру — 39.2… 38.8… 39.0, уговаривал принять жаропонижающий сироп со вкусом апельсина, который она обычно обожала, а сейчас лишь морщилась. Он сидел на краешке кровати, держа ее руку, когда она наконец проваливалась в беспокойный сон, и вскакивал при первом же всхлипе или движении. К утру он был разбит. Глаза горели и слипались, каждое движение давалось с усилием. Ка Ён спала чуть крепче, температура упала до 37.8. Ки Хун, шатаясь, вышел на кухню, чтобы сварить себе кофе лошадиной дозы. Надо было звонить на работу. Отпрашиваться. Объяснять. Мысль о разговоре с начальником отдела или, не дай бог, с кем-то из кадров вызывала тошноту. Он потянулся к телефону, чтобы написать Чон Бэ, попросить передать, что заболел. Телефон вибрировал у него в руке. Уведомление от корпоративной почты. Отправитель: Хван Ин Хо. Тема: Отпуск. Ки Хун замер. Сердце екнуло. Он медленно открыл письмо. Сухой, деловой текст: «Уважаемый Сон Ки Хун-сси, Учитывая ваши непредвиденные семейные обстоятельства, требующие вашего присутствия и внимания, компания предоставляет вам оплачиваемый отпуск продолжительностью семь (7) календарных дней, начиная с сегодняшнего числа. Отпуск оформлен в системе. Все текущие задачи перераспределены. Желаем скорейшего разрешения ситуации. С уважением, Директор Хван Ин Хо» Ки Хун тупо смотрел на экран. Семь дней. Оплачиваемых. Оформленных мгновенно, без его просьб, объяснений, унизительных разговоров. Это был жест. Огромный. Неожиданный. И… невероятно нужный. Чувство облегчения, смешанное с новой волной сложных эмоций по отношению к Ин Хо, накатило на него. Он хотел злиться — за вчерашнее, за лифт, за поцелуй. Но усталость и благодарность за этот глоток воздуха были сильнее. Возражать? Нет сил. Да и не хотелось. Он нужен был Ка Ён здесь. Мужчина молча отложил телефон. Кофе мог подождать. День прошел в полусне у кровати дочери. Ка Ён была вялой, но температура держалась ниже 38. Она немного поела бульона, посмотрела мультики, снова уснула. Ки Хун дремал в кресле рядом, просыпаясь от каждого ее движения. Вечером, когда он пытался собрать мысли, что бы такого легкого приготовить на ужин, а в холодильнике было пусто, до магазина он просто не мог дойти, в дверь позвонили. Негромко, но настойчиво. Ки Хун вздрогнул, осторожно высвободил свою руку из ладони дочери, ведь она крепко спала, и пошел открывать, гадая, не омма ли вернулась. За дверью стоял Хван Ин Хо. Не в безупречном костюме, а в темных дорогих джинсах, свитере глубокого синего цвета и кожаной куртке. В руках он держал не портфель, а… огромные, тяжелые на вид бумажные пакеты из аптеки и премиального супермаркета. Его лицо было серьезным, без привычной полуулыбки. В глазах читалась какая-то неловкая решимость. — Я не помешаю? - спросил он тихо, его бархатный голос звучал непривычно сдержанно. Ки Хун замер на пороге. Усталость и неожиданность визита на мгновение парализовали его. Он хотел захлопнуть дверь. Хотел крикнуть. Но вид пакетов, туго набитых коробками и упаковками, остановил его. Лекарства. Еда. То, что ему было нужно, но на что не было ни сил, ни времени. — Как Ка Ён? - выдохнул Ин Хо, заглядывая за его плечо в прихожую. — Спит. Температура спала, - автоматически ответил Ки Хун, его голос хриплый от недосыпа. Он колебался секунду, потом отступил в сторону. — Проходите. Ин Хо кивнул и вошел, сняв дорогие ботинки без напоминания. Он прошел на кухню, поставил пакеты на стол с глухим стуком. Ки Хун смотрел, как он начинает выкладывать содержимое: детские жаропонижающие разных видов, сиропы от кашля, леденцы для горла, витамины в ярких упаковках, термометр-полоску, бутылки с электролитом… Потом пошли продукты: пачки прозрачного куриного бульона премиум-класса, мягкие булочки, несколько видов фруктов: апельсины, яблоки, бананы, йогурты, детское питание в баночках, пачка дорогого чая, даже коробка его любимого растворимого кофе. — Я не знал точно, что нужно, поэтому взял по максимуму, - объяснил Ин Хо, раскладывая все по столу с деловой эффективностью, избегая прямого взгляда Ки Хуна. — Аптекарь посоветовал основные средства для таких симптомов. Если что-то не то — выбросите. Ки Хун молча наблюдал. Гнев таял, растворяясь в море усталости и практической необходимости. Этот жест… он был ошеломляюще конкретным и нужным. — Спасибо, - тихо произнес Ки Хун, его голос сорвался. — Это очень помогло. Я как раз… - Он махнул рукой в сторону пустого холодильника. — Рад, что пригодилось. - Он закончил раскладывать, огляделся. Его взгляд упал на Ки Хуна — помятого, с тенью щетины на лице, в растянутой домашней футболке и пижамных штанах, с глубокими синяками под глазами. Взгляд был без оценки, скорее… констатирующим. — Ты выглядишь ужасно. Когда в последний раз ел? Ки Хун бессвязно пробормотал что-то про бульон в обед. Ин Хо вздохнул, снял куртку и повесил ее на спинку стула. — Садись. Я не мастер, но что-нибудь съедобное сварганю. Хотя бы бульон разогрею. - Он уже открывал шкафчики в поисках кастрюль. Ки Хун хотел возразить, сказать, что сам справится. Но тело отказалось служить. Он просто повалился на стул за кухонным столом, уставившись на гору лекарств и продуктов. Апельсины ярко-оранжевыми пятнами выделялись на столе. Он машинально взял один, стал вертеть в руках, ощущая прохладную, бугристую кожуру. Ин Хо, к его удивлению, довольно уверенно управлялся на кухне. Нашел кастрюлю, разогрел бульон, нарезал булочки, достал масло. Через десять минут на столе стояли две миски с дымящимся бульоном, тарелка с булочками и маслом. Просто и быстро. — Ешь, - сказал Ин Хо, ставя миску перед Ки Хуном. — Пока горячее. Они ели молча. Ки Хун чувствовал, как горячая жидкость разливается по изможденному телу, принося почти физическое облегчение. Он ел жадно, автоматически, не замечая вкуса. Ин Хо ел медленнее, его взгляд то скользил по Ки Хуну, то уходил в окно, в темнеющий вечерний город. — Как она? - спросил Ин Хо наконец, отодвигая пустую миску. — Лучше. Спит. Думаю, самый пик прошел, - Ки Хун потер лицо ладонями, пытаясь прогнать тяжесть век. — Спасибо еще раз. За все. За отпуск… и... за это. - Он кивнул на стол. Ин Хо махнул рукой, как бы отмахиваясь от благодарности. — Пустяки. Главное, чтобы поправилась. - Он встал, убрал миски в раковину. — Я пойду. Не буду мешать отдыхать. Ки Хун поднялся, чтобы проводить. Он чувствовал себя выжатым лимоном, каждая кость ныла. — Да… Спасибо. У двери Ин Хо остановился. Его взгляд снова стал пристальным, аналитическим, но без прежней хищности. — Отдыхай, Ки Хун-сси. Используй отпуск по назначению. О дочери не волнуйся — всё необходимое обеспечено. - Он не стал добавлять ничего лишнего, никаких намеков, никаких «разговоров». Просто кивнул и вышел. Ки Хун закрыл дверь, прислонился к ней лбом. Тишина квартиры, нарушаемая только тиканьем часов и ровным дыханием дочери из соседней комнаты, обволакивала его. На кухне стоял запах бульона и свежеразрезанных апельсинов. Город лекарств на столе казался крепостью против болезни. А отпуск… Неделя передышки. Он доплелся до дивана в гостиной и повалился на него без сил. Мысли путались: образ Ин Хо с пакетами, его неуклюжая помощь на кухне, его сдержанность у двери… И вчерашний поцелуй в машине, ультиматум в лифте. Кто этот человек? Зачем ему всё это? Ответов не было. Была только всепоглощающая, сладкая тяжесть в веках. Он натянул на себя плед, оставленный Ка Ён, и провалился в глубокий, беспробудный сон, пока на кухне ярко-оранжевые апельсины хранили тихую стражу. Отпуск начался. И в нем, среди усталости и лекарств, появился новый, неоднозначный элемент — фигура директора Хвана, переступившего порог его дома не как охотник, а как… Кто? Пока это было загадкой, разгадывать которую у Ки Хуна не было ни малейших сил. Дверь тяжелого седана закрылась за Хван Ин Хо с глухим, изолирующим мир стуком. Тишина салона, нарушаемая лишь тихим гудением двигателя на холостых, обрушилась на него, как тяжелое одеяло. Он не завел мотор сразу. Просто откинулся на прохладную кожу сиденья, запрокинул голову и закрыл глаза. В груди бушевал ураган — адреналин от бешеной ночной поездки, неловкость перед больным ребенком, странная уязвимость от извинений, грубая практичность помощи… И все это перекрывалось одним всепоглощающим чувством. Жаждой. Образ Сон Ки Хуна, увиденный в дверном проеме, врезался в его мозг с болезненной четкостью. Не гламурный офисный клерк, не разъярённый зверь из лифта. Уставший отец. Помятая футболка, обтягивающая всё ещё мощные плечи и грудь, но слегка провисающая на животе, где годы и заботы оставили свой мягкий след. Пижамные штаны с выцветшим рисунком, низко сидящие на тех самых узких бёдрах, которые сводили Ин Хо с ума. Босые ноги. Растрёпанные вьющиеся каштановые волосы, падающие на лоб. Тени под огромными, сейчас особенно выразительными карими глазами, полными вымотанности и глубочайшей ответственности. Щетина, серебрившаяся на сильном подбородке — признак, который делал его не старым, а… настоящим. Опалённым жизнью, выносливым, бесконечно притягательным в своей уязвимой силе. — Боже… - Ин Хо выдохнул хрипло, его пальцы впились в кожу руля. Он видел его на кухне, устало вертевшего апельсин в руках. Видел, как он повалился на стул, как его сильное тело обмякло под гнётом усталости. Видел линию спины, когда Ки Хун наклонялся к дочери. Талия. Словно выточенная, контрастирующая с широкой спиной и узкими бёдрами даже под мешковатой одеждой. Ин Хо почувствовал, как в паху начинает набухать знакомое, неотступное давление. Желание было острым, как нож, и примитивным, как рычание зверя. Он не стал бороться. Не было сил. Не было смысла. Он потянулся к кнопке, опуская тонированные стёкла до конца — улица была пустынна. Затем расстёгнул ширинку на дорогих джинсах. Ткань тут же натянулась над мощным бугром. Он засунул руку внутрь, мимо резинки боксеров, и его пальцы обхватили свой член. Он был толстым, тяжёлым, уже почти полностью твёрдым от одной только мысли. Кожа на стволе была горячей, гладкой, натянутой, как барабан, от прилива крови. Головка — крупная, тёмно-багровая, влажная от предэякулята, выступившего каплей на щелевидном отверстии. Вены пульсировали под пальцами, как толстые синие шнуры. Ин Хо сжал основание, ощущая всю мощь и вес эрегированного органа, и глухо застонал. Его дыхание участилось. И сразу же перед его закрытыми глазами всплыл Ки Хун. Но не реальный, усталый. А другой Ки Хун. Влажная фантазия, рождённая голодом. Он видит его на той самой кухне. Но не сидящим. Стоящим у стола. Ин Хо подходит сзади, вплотную. Его руки скользят под растянутой футболкой, нащупывая тёплую, упругую кожу живота, покрытую лёгким тёмным пухом. Пальцы идут выше, к соскам — уже твёрдым, чувствительным бугоркам. Ки Хун вздрагивает, пытается вырваться, но Ин Хо прижимает его сильнее к себе. Он чувствует всей спиной мускулистую грудь директора, его живот, его… твёрдость, упирающуюся в его узкие ягодицы. «Не шевелись», - шепчет Ин Хо в его вьющиеся волосы у уха. Его руки опускаются вниз, к поясу пижамных штанов. Ткань легко соскальзывает с бёдер, обнажая гладкую кожу, узкую талию и… его ягодицы. Не огромные, не идеально круглые, как у юноши. Но упругие, сильные, с лёгкими ямочками по бокам — ягодицы мужчины, знавшего физический труд. Ин Хо впивается пальцами в эту плоть, раздвигая её. Его член, огромный и пульсирующий, трётся о щель между ними, смазывая себя предэякулятом и потом. Ки Хун стонет — протест смешан с неконтролируемым возбуждением. Ин Хо наклоняет его вперёд, прижимая к прохладной поверхности стола. Тот апельсин катится на пол. Ин Хо одной рукой прижимает Ки Хуна к столу — широкой ладонью между лопаток, чувствуя под ней напряжение мышц спины. Другой рукой он направляет свой толстый, тяжёлый член, уже мокрый и сияющий, к входу. Розово-коричневое колечко мышц ритмично пульсирует, обильно смазанное лубрикантом. Ки Хун мычит — но не от боли, а от неожиданности, от невероятной полноты. Ин Хо чувствует, как горячие, цепкие внутренности мужчины сжимают его, обволакивают, пытаются принять этот размер. Он начинает двигаться. Хлюпающе, глубоко, вытаскивая почти до головки и вгоняя обратно до самого основания. Каждый толчок — это стук бедер о узкие ягодицы Ки Хуна, хлюпающий звук смазки, его собственные хрипы и стоны Ки Хуна, превращающиеся из сомнений в нечто темное, стонущее, животное. Он видит, как под телом Ки Хуна, прижатого к столу, качается его собственный член — не такой длинный, как у Ин Хо, но толстый, прямой, темно-красный от возбуждения, бьющийся в такт толчкам и роняющий прозрачные капли на пол. Ин Хо наклоняется, кусает Ки Хуна за шею, за уязвимое место у основания черепа, чувствуя вкус соли и пота. Его бедра работают как поршни, его яйца шлепают о промежность Ки Хуна. Он чувствует, как сжимается всё внутри него, как волна невероятной силы поднимается от основания позвоночника… В реальной машине рука Ин Хо двигалась в бешеном ритме. Его кулак сжимал и скользил по всей длине его влажного члена, доведенного до предела фантазией. Головка была багровой, налитой кровью, слюна предэякулята обильно смазывала движение. Его бедра непроизвольно подрагивали, толкаясь в пустоту. Он стиснул зубы, подавляя громкий стон. В ушах стоял шум крови, смешанный с хлюпающими звуками его мастурбации и воображаемыми стонами Ки Хуна. Раз. Глубокий толчок в фантазии. Два. Мощное движение руки в реальности. Живот напрягся, яйца подтянулись. Он видел, как на столе выгибается спина Ки Хуна, как его узкая талия образует изгиб, как его ягодицы сжимаются вокруг его вторгающегося члена. Видел его член, дергающийся и роняющий капли. — Ммм... - хриплое, сдавленное мычание вырвалось из груди Ин Хо, когда волна оргазма накрыла его с невероятной силой. Густая, горячая сперма вырвалась мощными толчками, брызнув на руль, на дорогие джинсы, на его руку. Он продолжал дрочить, выжимая из себя последние капли, тело содрогалось в конвульсиях наслаждения, смешанного с животной яростью неудовлетворенности. Фантазия была яркой, но пустой. Настоящего Ки Хуна не было под ним. Настоящие стоны не наполняли воздух. Он откинулся, тяжело дыша. В салоне витал резкий запах секса и кожи. Он смотрел в потолок, чувствуя, как адреналин спадает, оставляя послевкусие опустошенности и… еще более жгучего желания. Он хотел его. Не фантома. Не влажный сон. Сон Ки Хуна. С его усталыми глазами, его узкой талией, его упругими ягодицами, его преданностью дочери. Он хотел нагнуть его, взять, подчинить, обладать. А потом… потом обнять. Укрыть пледом. Привезти еще апельсинов и лекарств. Убедиться, что у Ка Ён есть всё. Создать для них обоих мир, где они бы ни в чем не нуждались. Ин Хо медленно достал платок из кармана куртки, лежащей на пассажирском сиденье. Механически начал вытирать руку, руль, пятна на джинсах. Его взгляд был мрачным, решительным. Он больше не будет ждать. Он больше не будет довольствоваться фантазиями. Он завел двигатель. Рык мотора разорвал тишину. Прежде чем тронуться с места, он достал телефон. Нашел в контактах «Сон Ки Хун». Набрал сообщение, короткое, прямое, как удар кинжала: «Через 7 дней, вечером. 19:00. Ужин. Адрес пришлю. Не опаздывай». Он отправил. Не ждал ответа. Просто убрал телефон и выжал газ. Седан рванул вперед, растворяясь в ночном потоке машин.