Ателье отчаянных

      Теперь атмосфера в ателье не была такой гнетущей, как неделю назад, когда Луи впервые оказался здесь: на раскройном столе был творческий беспорядок из выкроек, на манекене лежала вырезанная ткань для костюма, а на столике у дивана стоял чайный сервиз. Но между мужчинами вновь повисло напряженное молчание. Луи неловко стоял перед зеркалом, а Люсьен прикалывал булавками смётанный пиджак, стараясь не уколоть клиента на его первой примерке.       Тот ночной съем мерок оставил странное послевкусие – Луи до сих пор помнил, как холодные пальцы Люсьена скользили по его плечам. Когда портной присел на колено, чтобы проверить длину брюк на Луи, тот отвернул голову в сторону, но краем глаза в отражении зеркала следил за каждым его движением рук. Он нервно крутил фамильный перстень вокруг пальца, будто так можно было вернуть себе хоть немного уверенности, но тишина между ними становилась только громче.       — Почему плечи такие неровные? — Луи хотел лишь разбавить обстановку, но его вопрос прозвучал как обвинение в непрофессионализме.       — Потому что ты сутулишься.       Луи машинально расправил плечи, как по команде, и Люсьен, отвлекшись на секунду, поднял взгляд на него. В его глазах не было ни намека на насмешку или раздражение.       — Не надо. Я шью по фигуре, а не по фантазиям.       В памяти всплыло, как в детстве гувернёр бил его тростью по спине каждый раз, когда он сутулился. Но сейчас, когда Люсьен слегка похлопал его по спине, это обожгло сильнее любого наказания, и его тело сжалось, будто снова ожидая удара, хотя прошло уже много лет. Мальчика с рождения учили показывать лучшую версию себя, а тут ему вдруг прощают даже неровную осанку?       — А еще ты напрягаешь правое плечо, будто носишь что-то тяжёлое, — Люсьен провел булавкой в воздухе вдоль контура его правой руки, не касаясь.       Обычно люди из аристократических кругов сразу понимали, что перед ними фехтовальщик, но портной увидел не результаты долгих тренировок, а лишь его привычки. В его груди было странное ощущение – кто-то впервые увидел его настоящего, а не титул или образ.       — Я фехтовал с детства.       Луи ждал восхищения в ответ – он привык, что занятия фехтованием воспринимались как признак благородства, но Люсьен лишь кивнул и продолжил делать свою работу.       — Это... можно как-то исправить?       — Только скрыть или гордиться. Я предпочитаю второе.       Луи снова посмотрел в зеркало и впервые увидел не безупречную маску аристократа, а себя – сгорбленного под грузом чужих ожиданий, с неровными плечами. Люсьен, стоявший рядом, казался единственным на этом свете, кто не требовал от него притворяться, и именно этого он и боялся – Луи не мог позволить кому-либо узнать, кем он является и чего добивается на самом деле.

***

      На следующий день Луи принёс в ателье бутылку бордо – ту самую, о котором Люсьен отозвался с уважением в «Клозери де Лила». Она была слишком дорогой для его нынешнего состояния, но он не мог явиться с пустыми руками – ателье Люсьена стало единственным местом, где он мог дышать свободно, и он ценил эту возможность.       — Ну что, маэстро, готовы удивить меня снова? — Луи с привычной театральностью расселся на диванчике и улыбнулся в сторону портного, сидящего за машинкой, но ухмылка пропала с его лица, когда он увидел, как Люсьен холодно осматривает его с ног до головы.       — Сними пиджак, — после небольшой паузы он хмуро встал с места и направился к большому зеркалу.       Луи все чаще ловил себя на мысли, что его самоуверенность это часть маски, которую он не может поддерживать перед Люсьеном. Он настороженно повесил снятый пиджак на вешалку и подошел к зеркалу, где его уже ждал портной.       — Ты похудел? — Люсьен подтянул его воротник рубашки, который теперь отставал от шеи, и заметил, как кожа Луи покрылась мурашками под его прикосновением. Тот избегал взгляда в зеркале и старался держать серьезное лицо.       — Дела. Мне не до еды.       «Дела» это последние франки в кармане Луи, потраченные на бутылку вина для портного вместо нормального ужина. Было глупо думать, что Люсьен не заметит его состояние, но признаться в этом не мог – меценаты не теряют последнее состояние за карточным столом.       — Это временно, я успею вернуть массу.       — Нет, так дело не пойдет, — Люсьен устало отступил на шаг и посмотрел на Луи в отражении, скрестив руки на груди. — Вернись в нормальную форму, и тогда я продолжу пошив. Я не могу перешивать каждый шов под твои новые мерки.       — У тебя же есть мои первые мерки, почему по ним не шить дальше?       Люсьен посмотрел Луи прямо в глаза, будто услышал оскорбление в свой адрес.       — Я думал, ты отказался от покупных костюмов, — его голос дрогнул, но он продолжил твёрдо. — Если тебя это устраивает, можешь не приходить до готовности.       Луи замер. В обычной ситуации он готов был язвить, требовать и давить, но не сейчас. Если он уйдёт, то не сможет вернуться до готовности костюма. Больше никаких разговоров под шум машинки, совместных вечеров с вином, никакого... Люсьена. Он сглотнул. В пансионате его ждала тишина, в которой он отдыхал от шумных покерных компаний. Но теперь она казалась бессмысленной, ведь там не было человека, который видел его настоящего. Если он уйдёт сейчас, Люсьен решит, что он такой же, как все – бросит при первой трудности. А ведь он был первым, который не лгал ему. Луи увидел, что Люсьен уже ушёл в себя: губы поджаты, взгляд в пол. Тиканье часов становилось громче с каждой секундой и било ему по нервам, словно подталкивая к ответу.       — Я… пожалуй, и вправду поем. Если ты не против составить мне компанию, — он снова начал крутить фамильный перстень на пальце, как только понял, что теряет свою власть. Люсьен сначала промолчал, протянув очередную напряжённую паузу, а потом кивнул без слов.       Пока Луи приводил себя в порядок перед зеркалом, Люсьен отошёл в кладовую за пальто – на улице моросил дождь. Здесь, среди рулонов ткани и коробок с пуговицами, он мог наконец разжать кулаки и сделать глубокий выдох. Здесь точно не пахло дорогим одеколоном Луи, и можно было успокоиться.       Он же всё правильно понял? Бутылка с бордо, которое он единожды похвалил, теперь стояло на его столе, дорогое, будто выбранное специально. Он запомнил их разговор в кафе. Но если у него нет денег даже на хлеб, зачем тратить последнее на вино? Луи не такой, как другие богачи… Или всё же такой?       Люсьен провёл пальцами по шрамам на ладони. Он помнил, как Луи смотрел на эти шрамы, словно они что-то значили для него. А то вульгарное рукопожатие без перчаток? Его изящные, без единой раны пальцы дрожали в том рукопожатии, и на мгновение показалось, что Луи не торопился отпускать его руку. Странно для человека, который морщится от любых других прикосновений. Нет, Луи не просто так дружелюбен по отношению к нему – он инвестирует в его ателье и в будущем потребует от него отдачи.       Люсьен может продолжать делать вид, что не видит, как именно на него смотрит Луи, но надолго ли его хватит? Становится всё тяжелее сосредоточиться на шитье, зная, что он приходит чуть ли не ежедневно. Даже когда дело касается примерки костюма, Луи каждый раз замирает под его пальцами, будто боится пошевелиться, но не перестает сводить с него взгляд. Им повезло, что у них нет свидетелей, иначе их неоднозначные и долгие взгляды давно стали темой для скандала.       Снаружи послышался шорох, наверняка Луи уже закончил переодеваться. Люсьен резко выпрямился, провел ладонями по лицу, будто стирая все следы волнения, и поправил очки на носу. Когда он вышел, держа в руках пальто, его лицо снова было бесстрастным. В нос ударила та самая вонь одеколона Луи, который Люсьен сначала принял за особенность дорогого парфюма, но со временем портной понял, что на самом деле он был уже испорченным.

***

      Люсьен решил провести Луи в дешевую столовую у рынка, где он в последнее время часто обедал. Пахло дешёвыми сигаретами, жареным луком и машинным маслом – неподалеку располагалась автомастерская, и рабочие в засаленных комбинезонах приходили сюда перекусить между сменами. Люсьен заказал две порции лукового супа с хлебом за франк и расплатился, не давая Луи возможности даже достать кошелек. Луи уже привык к обстановкам не по его статусу, но эта столовая была новым опытом – даже в самые тяжёлые дни он не опускался ниже чёрствого круассана из булочной. Луи заметил, как двое ветеранов за соседним столом пристально разглядывают его руки: гладкие, без шрамов, с идеально подстриженными ногтями. Узнали тыловика, даже не обмолвившись с ним и словом.       — Как ты вообще попал в интендантство? — Люсьен отломил кусок чёрствого хлеба, макая его в суп. — С такими-то связями мог и в штабе при маршале Петене устроиться.       — По документам я был болен, но это отец договорился, — он нарочито медленно мешал суп, хотя в нём не было ничего, кроме лука и пары плавающих крошек. — Какой-то врожденный порок сердца. Родители не хотели терять единственного наследника.       — Значит, у нас с тобой один диагноз. Только мой врач в военкомате не стал ждать второе мнение и сразу отправил в швейный цех. Хотя... — он на секунду задумался, глядя на свои шрамы, — может, оно и к лучшему.       — Если бы я пошёл на фронт, некому было бы красть шерсть для госпиталей, — Луи неожиданно подвинул свою руку ближе к руке Люсьена на столе, почти касаясь его мизинцем. — И тогда не было бы повода жать друг другу руку.       Люсьен украдкой оглядел зал: пара пожилых женщин в платках перешёптывалась, бросая на них косые взгляды, а молодой рабочий у окна явно разглядывал Луи – слишком уж тот выделялся здесь, среди простых людей. Тот чувствовал на себе осуждение всех посетителей столовой, но намеренно выпрямился, откинувшись на спинку стула, будто бросая вызов всем этим перешёптываниям. Его пальцы всё ещё лежали рядом с пальцами Люсьена, готовые коснуться его шрамов.       — Знаешь, что смешно? — Луи внезапно ухмыльнулся, глядя прямо на Люсьена. — Они думают, что я здесь чужой. А на самом деле я впервые за долгое время чувствую, что нахожусь именно там, где нужно.

***

      Люсьен разложил лекала на раскройном столе, аккуратно отодвинув в сторону тот самый чек из «Клозери де Лила» с мерками Луи. Бумажка лежала так, чтобы её невозможно было не заметить. Луи вошёл в ателье с привычной стремительностью, но замер у стола. Он прекрасно помнил, как с этого чека началось их сотрудничество, несмотря на то, что по факту это мусор, которому давно место в помойке. Взгляд Луи зацепился за знакомый клочок бумаги, и пальцы сами потянулись к нему, но замерли в сантиметре.       — Это ещё нужно?       — Что именно? — Люсьен не поднял головы, делая вид, что поглощён работой.       — Чек, — Луи таки коснулся бумаги кончиками пальцев, — с моими мерками.       Только тогда Люсьен остановил машинку. Он медленно поднял глаза на Луи, а тот стоял, сжав чек в пальцах, будто ждал разрешения.       — Зачем он тебе? — Люсьен откинулся на спинку стула, с любопытством наблюдая, как он напрягается. Ему нравилось видеть, как тот, кто обычно командует, теперь ищет правильные слова.       — Для отчёта, — Луи сказал первое, что пришло в голову, — чтобы сравнить с будущими мерками.       Люсьен не удержался и улыбнулся в ответ.       — Бери.       Луи сложил чек аккуратным квадратиком и спрятал во внутренний карман пиджака. Люсьен снова взялся за работу, но краем глаза заметил, как Луи прижал ладонь к груди, проверяя, на месте ли чек. Раньше в этом кармане лежали те самые визитки, готовые ослеплять своей позолотой, но теперь здесь на долгое время останется жирная бумажка, которую любой обычный человек бы давно выбросил.

***

      Луи начал приходить в ателье, не придумывая для этого повод – ему было просто приятно посмотреть, как Люсьен увлеченно работает. Он поймал себя на том, что запоминает каждую его мелочь в поведении: когда игла швейной машинки стучала быстро и ровно, Люсьен был в хорошем настроении; когда она замедлялась, а пальцы на секунду замирали над тканью – что-то беспокоило его. Луи даже различал, какое у него настроение по тому, как он поправлял очки. А ещё Люсьен морщил нос, когда нити путались, и Луи впервые в жизни почувствовал странное желание не посмеяться над этим, а встать и помочь. Но он знал, что Люсьен не потерпит вмешательства в свою работу, поэтому просто продолжал наблюдать за ним.       — В один момент ты прожжешь во мне дыру.       Люсьен, не поднимая взгляда на Луи, стоял над раскройным столом. Луи было совершенно неинтересно, что происходит с его костюмом, – гораздо больше его занимал сам портной.       — Я всего лишь контролирую процесс, — хотя Луи был абсолютно уверен в Люсьене и его работе, он не мог не воспользоваться случаем его в лишний раз поддразнить. — А ещё я заметил, что ты сегодня трижды поправлял очки и ни разу не морщил нос. Значит, всё идёт по плану, но ты устал.       Люсьен на мгновение застыл, но потом медленно выпрямился. Он почти было обвинил его в тунеядстве, но кто он такой, чтобы тыкать своему же меценату?       — Я уже стал для тебя предсказуемым?       — Ни капли! — Луи облокотился на спинку дивана, подперев ладонью щеку. — Я просто начал понимать твой язык тела. Тебе не нужно ничего говорить, чтобы я всё понял.       — Глупости, — Люсьен отвернулся к шкафчику с фурнитурой, но его уши заметно порозовели.       — Но, кстати, усталость ты не отрицаешь, — Луи тут же поднялся с дивана, словно пружина, и стянул пиджак с гостевой вешалки. — Значит, идём на перерыв!       Люсьен развернулся и с лёгкой усмешкой наблюдал за его суетливыми движениями, позабыв про боль в плечах и пальцах.       — Еще рано, конечно, но я не против.       Еще днём Луи продал золотые карманные часы, подарок деда, который когда-то казался ему бесценным. Когда кассир в ломбарде отсчитал ему деньги, Луи не почувствовал ни капли сожаления — теперь у него были средства на новую партию ткани для ателье, на кофе для Люсьена, на ужин, который они могут разделить вместе. Они уже были в кондитерской, где Люсьен впервые попробовал профитроли, и Луи не мог отвести взгляд от того, как он аккуратно отламывает от десерта кусочек, чтобы не уронить крем. А сейчас они были в таверне у реки, где Люсьен признался, что никогда не ел мидий, а Луи, смеясь, показал ему, как открывать ракушки вилкой.       — Ты что, и устриц никогда не пробовал?       — Нет, и не собираюсь. Они выглядят как сопли в ракушке.       Луи сначала удивился его сравнению, но, посмотрев в свою тарелку, действительно увидел сопли в ракушке и неожиданно рассмеялся. Люсьен сначала напрягся – он привык, что над его высказываниями смеются свысока, но в глазах Луи не было и тени насмешки, это был смех не над ним, а вместе с ним.       — Но это же деликатес! Хотя бы попробуй! — Луи, все еще хихикая, пододвинул к нему свою тарелку. — Если не понравится, я заплачу тебе за моральный ущерб – сто франков за каждую «соплю».       Прежний Луи ни за что не потратил бы столько денег на «плебейские» развлечения. Но теперь он ловил себя на мысли, что готов отдать последние франки, лишь бы продлить эти моменты: когда Люсьен, забывшись, смеялся так громко, что прикрывал рот ладонью, или когда, пробуя новое блюдо, на секунду закрывал глаза, словно запоминая вкус. Луи мог просто сидеть рядом с Люсьеном, слушая, как он напевает под нос какую-то старую песню, и чувствовать, что рядом с ним ему не нужно играть роль харизматичного аристократа.