Обоюдоострый клинок

Часть вторая. Микаса Аккерман

      Леви кутает Микасу в парку, натягивая меховой капюшон ей на голову, свистит Ните. Смотря на босые окоченевшие ступни, едва сдерживается, гасит внутри себя вспышку злости, собираясь снять с себя сапоги. Внезапно рядом оказывается Эрен, опережая капитана. Малец игнорирует приказ Ханджи, но Леви решает оставить выговор на потом — лишняя пара рук действительно не помешает.       — Позвольте помочь.       Его лицо принимает серьёзное выражение. Прежде кривившееся только в судорогах агрессии, теперь сосредотачивается на окоченевших лодыжках Микасы. Они тонут в носках Йегера и широких голенищах сапогов. Леви не возражает.       — Ей станет хуже, — цедит он зло, на челюсти заходят желваки. Скашивает взгляд на Леона, на которого прямо сейчас кричит Ханджи. Армин прижимает ладонь к вспоротому горлу. Моблит что-то записывает, попутно остужает вошедшего в кураж майора. — Капитан, позвольте мне отнести Микасу и Ханджи в штаб. На лошади будет долго, она окоченела совсем.       Леви замирает, понимая, к чему тот клонит. Превратиться в титана в заброшенной деревне под покровом ночи и добежать до замка. Расклад вещей не безнадёжен, другого практичного варианта у них на данный момент нет.       — Капитан, у неё губы посинели, — цедит сквозь зубы Эрен.       Не в его привычках наблюдать за внерабочими отношениями подчинённых, но память не может подкинуть ни одного случая, чтобы пацан так с кем-либо носился, проявляя инициативу. Теперь не просит. Приказывает. Леви признаёт: предложение дельное. И, не раздумывая, кивает. Молодец. Хоть и хвалить пока не за что.       — Беги со всех титанических ног, — строго вторит Леви.       Мешкать больше нельзя, первостепенная задача сейчас — оказать ей медицинскую помощь.       Дождавшись долгожданного кивка, тот отбегает подальше и со всей силы вгрызается зубами в руку. Ветер усиливается, холод обгладывает кости, как плотоядное. Леви ведёт пальцами по её шее — пульс под ними слабый.       Протяжный рёв и жёлтые всполохи заполняют округу, на миг осветив все изломы и изъяны заброшенной деревни. Леви порывисто обнимает Микасу, спрятав её лицо от разгулявшегося ветра с кусачими снежинками на своей груди.       Ханджи что-то кричит, не разобрать слов из-за гула. Эрен в два шага снова оказывается рядом, садится на одно колено, протянув к капитану жменю, ждёт, когда аккуратно поставят в неё Микасу. Освобождаясь от чужих рук, сворачивается в калачик. Выглядит при этом она так трогательно и беззащитно, что капитан едва отпускает её, скрипя зубами.       Эрен подносит руки к лицу, выдыхая через нос, окутывает её большим облаком тёплого пара.       — Молодец! — Ханджи подбегает сразу, стряхивая с плеч снег. Шмыгнув смачно носом, вытирает его о предплечье. — Наклонись-ка поближе.       Затем ловко запрыгивает ему на плечо, держась за прядь волос. Поворачивается к капитану, напутствуя:       — Пусть Моблит записывает допрос. Леон не из болтливых. Рассчитываю на тебя.       Леви в последний раз бросает взгляд на руки Йегера и отходит. Земля пару секунд дрожит от тяжёлых шагов, и деревня снова погружается в привычную тишину, прерываемую только свистом ветра. Волноваться за Микасу больше не надо, но он, сука, по-другому не может. Хоть и доверяет Ханджи всецело в этом вопросе.       Тц, ладно. Леви разминает руки. Решает — пора. Как и обещал, намеревается искрошить хребты предателей в грубый помол кофе, который он обязательно заварит себе с утреца.       Теперь это его новое хобби.       Леон хрипит, кашляет кровью, посылая разведчиков в ад. Капитан исполняет приказ и даже не кривится от предстоящей муторной возни.       Единственное желание — оказаться в своём кабинете, смотреть на то, как Микаса заваривает вкусный чай, грызёт шоколад и, пританцовывая ногой в воздухе, читает свою книжку. Если бы ему кто сказал, что он будет скучать по возне с бумажками, заставил бы того чистить сортиры. А теперь… Теперь она долго не сможет вернуться к их совместной рутине. Эта мысль неприятно щиплет тонкой царапиной изнутри.       Цацкаться с этим ублюдком он больше не собирается, облегчать предсмертную агонию — тоже. Нажимает подошвой сапога ему на рёбра.       — Сколько вас? Чего от Микасы хотели?       Леон корчится и кричит от боли. В его горле начинает булькать. В Леви сейчас ни шматка жалости, перед глазами Микаса с кровоподтёками и босыми ногами по икры в снегу.       — В-выродок, я… т-тебя пом-м-ахх-хр… помню…       — Я тоже, — прохладно отвечает, вспоминая мальчика из Подземного города.       В его и Кенни районе в домике напротив жил когда-то горластый идиот с таким же обозлившимся на весь мир взглядом и клеймом «сын шлюхи». Папаша-аристократ избавился от внебрачного сына весьма изощрённым способом. Позже попал в подчинение Леви. Поделился заветной мечтой, если месть можно назвать этим ласкательным слух словом. Уничтожить систему дворянства, да вот только…       — Чтобы убить дьявола, нужно им стать, не так ли, горластый?       Имеет ли право судить? Мальчик из дома напротив умер уже тогда, когда сбежал от его подчинения. Фарлан тогда просто развёл руками, мол, пропал с концами. Леви встретил Леона снова во время поручения в столице. У обоих срослась жизнь, но в разных направлениях. Капитан больше не знал подробностей, да и не хотел.       Закатывает глаза, смотря сверху вниз:       — Отвечай.       Чутьё подсказывает, что бесполезно — Леон принципиальный перевёртыш. Сначала улыбается окровавленной улыбкой, глотает кровь, но та прыскает из распоротой шеи. Обезумевше шепчет:       — Я бы… так им н-не… д-довер-рял…       И, захлебнувшись своей кровью, тонко, на грани слышимости хрипит, странно скручивается, пытаясь зацепиться за последнюю возможность сделать глоток воздуха, но испускает дух. Его последние слова висят в воздухе тяжестью, отдаваясь тихим эхом в ушах.       — Жан, подсоби.       Чем обмотать горло Леону, не знают, но, может, найдут что-нибудь внутри. Все тактично молчат о том, кто и как это сделал. Труп оставляют внутри, остальным, по приказу Леви, займутся завтра. Саша и Конни сегодня личные светила — носятся с кристаллами, когда осматривают часовню и тот пиздец, что творится под ней. Большой подвал-тюрьма. Везде разбросанные кости, запах крови, смешанный с чем-то прогорклым. Армин остаётся наверху с Тизером. Моблит рыщет по пустым комнатам, находит что-то вроде личных записей, берёт с собой — для Ханджи.       Обыск заканчивают спустя полчаса, давят поочерёдно зевки, валятся с ног от усталости. Саша пару раз клюёт носом, соскальзывает с лошади, но просыпается от затрещин по шее от Жана. Не жрамши, не спамши, так и добираются до замка. По глазам будто мылом провели и вспенили.       — Так держать. — Не оборачивается, ступая по лестнице наверх. — Расходитесь, отбой.       Ребята сонно мычат и разбредаются кто куда. Основная часть работы выполнена, а значит, можно растянуться на жёстких кроватях.       Леви закрывает решётку темницы на ключ и уже устаёт от потока его непрекращающихся слёз. Звенит сцепкой в руках.       — Ну и ну. — Протягивает носовой платок через прутья. Такими темпами снова надо будет поехать в столицу за новыми. В этой темноте ничего не видно, и задницу вот-вот отморозит. Без верхней одежды его мелко трясёт. — В какое же дерьмо ты ввязался.       Замок не спит, «ложное донесение» переполошило всех. Часть разведчиков копошится в столовой, кто-то спит прямо на посту и получает-таки по хребту от капитана, пускай только формально.       Ханджи сидит рядом с лежащей на кровати Микасой, вздрагивает от открывшейся двери.       — Леви!       Прежде чем войти, стучит носком сапога по каменным плиткам, стряхивая снег, и прикрывает за собой дверь. Внутри тепло, в камине полыхают дрова.       — Леон и ещё один солдат скончались на месте. Остальные убежали. Тизер в темнице.       Она долго смеряет его нечитаемым взглядом, но, устало выдохнув, поворачивает голову к спящей Микасе.       — Кто бы мог подумать…       Леви перебрасывает в то мгновение, когда решил, что его обманывают собственные глаза. Но, выходит, его обманывала только Микаса. Скорость, движения и меткость — раньше не замечал на тренировках с ней. В мозгах плохо откладывается — сказывается головная боль.       — Ладно. — Леви замечает, как Зоэ устало трёт глаза, переносицу. Потом разберутся. Спрашивает: — Как она?       — Сломано одно ребро, рана на руке загноилась, пришлось оперировать. Я вколола ей обезболивающее, но скоро организм начнёт бороться с инфекцией. Моих лекарств не хватит. Будем надеяться, что посыльный быстро доставит мои письма Хистории и Эрвину.       Леви долго не отводит взгляд от Микасы. Молчит, скрестив руки на груди, согревая окоченевшие ладони под мышками. С плеч падает тяжесть, как плотный снег с ветвей ели.       — Она тебе дорога, — глушит неожиданными словами. Не спрашивает. Утверждает с улыбкой. — Не отнекивайся, коротыш.       А он не может найти ничего, что может опровергнуть её слова. Прожигает в Микасе дыру, надеясь спрятаться от четырёхглазой. Не может посмотреть в ответ. Боится, что та найдёт в нём то, что выдаст с потрохами. Нет… Отчаянно, с презрением ищет в себе слабый отголосок отрицания. Но внутри глухо. Леви цепляет второй стул. Этого не могло случиться. Только что имеется в виду под «этим», думать не хочет.       — Вы подходите друг другу. — Намеренно добивает, не иначе. А следом проходит своим хирургическим ножом изнутри: — Но ты и сам понимаешь…       Леви бросает искоса быстрый взгляд — предупредительный, острый. Скрежещут ножки стула.       — Не неси хуйню, очкастая.       Если и признал недавно, что чувствует к девице привязанность, то это не пугало, как сейчас. Оборонялся «приказом» и мантрой Эрвина. Это естественно — привязаться к чему-то, что находится рядом постоянно. Той привязанностью, которая не выходит за допустимые рамки. Но Ханджи теперь бьёт по балкам этих самых рамок с расползающимися трещинами, разгоняет удушливый морок капитанского самообмана и озвучивает то, от чего внутри сжимается мышца, полусгнившая слева, под третьим ребром. Вырывает его вместе с капиллярами, кусками мяса, достаёт, показывает — покромсанное, кровоточащее, с глубокими рубцами, но бьющееся. Оно увеличивается вдвое, стоит подумать о холодных губах Микасы на своих.       Ханджи молчит, зрачки превращаются в крохотные точки. Смотрит так, будто разбирает на части. О чём думает, Леви и вовсе не хочет знать. За все эти годы вызубрила его вдоль и поперёк, а он так и остался безучастным к ней.       — Тогда… кто она для тебя?       Из груди против воли вырывается вздох. Мышцы каменеют. Леви задумывается, задаёт вопрос повторно, но уже себе. Кто она для него? Пугают нечёткость ответа и Ханджи, для которой всё становится ясно.       — Ты не любишь подпускать к себе, знаю. Но что это за жизнь — без любви и привязанностей? Момра, да и только. — Она отворачивается, сгорбившись, прикладывает ладонь к лицу. — Мы одной ногой тут, второй — в могиле. Не знаю, из какого поворота за нами смерть подглядывает, но я хочу, чтобы у тебя всё было хорошо, Леви.       — Ханджи. — Не выдерживает, тянется к ней, сгребая одной рукой за воротник. — Я тебе язык сейчас вырву и скормлю свиньям.       Взгляд падает на губы — она начинает смеяться. Закоренелая циничность отступает под кромсающими изнутри здравость вопросами, оставляя рваные, резкоугольные лоскуты. И всё связано с одним именем.       — Что ты несёшь? Со своим дерьмом разберись.       На кого намекает — давно не секрет. Ханджи не ожидает зеркального ответа, цепенеет. Совсем не обижается и смотрит с неожиданной весёлостью. Душу его выворачивает нараспашку, не пугается её потёмок — давно всё там изучила.       — Прости, прости. — Поднимает руки, разводит в стороны. — Думала, после нашего расставания ты не захочешь больше с кем-то сближаться.       Леви разжимает пальцы и отстраняется. Решил, что она опять завела разговор об их прошлом, запихивая намёк на то, чтобы попробовать снова, а выходит… наоборот. Взгляд останавливается на ореховых глазах — в них больше нет той ноющей боли. Оба понимают — прошло, поэтому разговор об этом не задевает. Она говорит это не скованная прошлым, а искренне.       — Я и с ней не думал об этом, — произносит на выдохе.       Ханджи поправляет ткань воротника, тянется к платку в нагрудном кармане.       — Оно само, да?       Кивает. Осознаёт ли это сама Микаса?       — Не боишься, что она влюбится в тебя?       Хитро смотрит исподлобья, протирая очки. Лампа горит скверно. Рассеянный свет собирается в окулярах Зоэ, слепит глаза, пронзая синюю радужку. Как на допросе.       Леви каменеет. А вот эта хуйня ему в голову приходила, но только вскользь. Когда Смит намекал. Но Микаса разве давала повод? Не было ведь предпосылок… Во рту вяжет от невысказанных слов. Память услужливо-ехидно подбрасывает ему то, что он не раз прокручивал в голове.       У тебя здесь ошибка. В слове «анализировать».       Образ в голове оживает. Изящной походкой Микаса подходит ближе, вплотную, сплетает их пальцы, смотрит так, словно спрашивает: «Можно?» Робко, долго, что Леви не выдерживает, разрешает и отводит взгляд сам. Знает, как голосом на него влияет, и с наглостью аристократки пользуется этим. На лице дыхание — тёплое, мятное. Глаза затянуты поволокой, в них плещется марево, обжигающее даже на расстоянии. Мягкие губы Микасы невесомо мажут по щеке, задерживаются на несколько мгновений, ведут медленно по линии челюсти, невесомо целуют под ухом.       У самого сбивается дыхание так, что отшатывает в сторону.       — Не смешно, — сухо бросает Леви и отворачивается.       Морок спадает, оставляя лишь полупрозрачную дымку. Внутренности из-за этих мыслей превращаются в бурду. Хватило ему привязанностей с избытком, с мясом всех повырывал. Внутри в дырах только гуляющий ветер.       Теперь вопросы так и будут липнуть, как патока на пальцах, в её тягучести он обязательно спрячет едва ощутимую угрозу. Угрозу, которая оставит в мантре Эрвина первый крупный скол.       Ханджи пожимает плечами и игриво подмигивает. Ничего от неё не скроется, в любое отверстие залезет и будет из него выковыривать.       — Вот и чудненько! — Хлопает себя по коленям и встает. У двери оборачивается через плечо: — Вот встанет на ноги, спросишь. А пока… заварю-ка я нам кофе.       Леви подходит ближе к кровати, садится на край, скрипя матрасом. Тянется к прилипшим волосам на её лице, но на полпути останавливает себя. Отдёргивает руку, трёт ладонями лицо и тяжело выдыхает. Дожил.       Встанет на ноги, и они обязательно поговорят. Ему нужно услышать, что это всё его больное воображение, а слова Ханджи — просто ничем не обоснованные предположения. Узнает ответ и вырвет всё с корнем.       Эхо приказа Эрвина залетает вместе со сквозняком, посылая холодок по позвоночнику. Блять, помнит он, на память не жалуется. Всё обязательно будет как прежде, и, пока не поздно, нужно это прекратить. Вот только… прекратить что? Ответ щекочет язык, но признавать, а уж тем более озвучивать его вслух — капитан не собирается.       Сразу после похищения Микасы, на следующий день, приезжает командор с Хисторией и королевский врач. Тот назначает соответствующее лечение и называет примерные сроки выздоровления.       — Внутреннего кровотечения нет, ребро не сместилось в лёгкое — повезло. Но меня беспокоит её кашель и опухшая рука. Ей оказали правильную помощь, поэтому будем наблюдать за состоянием её высочества по мере выздоровления.       Он ещё долго консультирует Ханджи в присутствии Леви и Хистории. Длинный список лекарств, некоторые из них придётся готовить самим для эффективного лечения. Этим же вечером, после обыска тайного штаба хунты Леона, Смит назначает собрание.       Вернее, отчитывание.       — Почему никто не убедился, что Микаса будет рядом с доверенным лицом?       Хистория пытается быть спокойной, но всё же голос поднимается на несколько нот, недовольные глаза сверлят каждого присутствующего. Сначала Ханджи с бегающим по помещению взглядом, теперь капитана.       Джианна делает шаг вперёд, посвятив сердце.       — Разрешите обратиться, ваше величество!       Хистория хмурится, но кивает. Леви осточертело здесь сидеть. Какой-то приторно-надоедливый запах бьёт в нос, не давая сделать полноценный вдох. И от Ханджи как некстати несёт.       — Я — лейтенант Джианна Мейер, — произносит уставное она. Не колеблясь, продолжает: — Отвечала за безопасность её высочества Микасы Азумабито. Ханджи Зоэ лично отдала мне этот приказ. Я готова понести любое наказание за неисполнение обязанностей.       Королева жуёт губу, смеряет долгим взглядом и, наконец, чеканит холодно:       — Вы проявили должную инициативу, и, по словам командора, благодаря вам было оперативно обнаружено местонахождение Микасы. И вовремя, что немаловажно. Однако в отношении такой ошибки, которая могла стоить важному гостю Парадиза жизни, мы с командором приняли соответствующие меры. Я понижаю вас в должности. Вы свободны, солдат.       — Джианна! — Ханджи возмущённо давится воздухом и вскакивает с места, пытаясь перехватить её руку.       Однако Мейер не намерена заканчивать этот фарс. Зыркает на Зоэ так, что та давится воздухом. Джианна продолжает:       — Вас поняла.       Леви, скрестив руки на груди, прислоняется спиной к холодной стене и тычет локтем в бок Ханджи:       — Замолчи, сделаешь хуже.       Она провожает Джианну виноватым взглядом и ещё долго смотрит на захлопнутую дверь, будто та сейчас вернётся. Ну что за овца на заклание.       — Ваше жалованье в ближайшие три месяца урезано наполовину. Капитан Леви, майор Ханджи. Готова выслушать ваше несогласие, если оно есть.       — Никак нет, — бесцветно отвечает Леви.       Ханджи шепчет то же самое.       Хистория плюхается на диван и вытирает лоб. Её злость можно почувствовать, даже не находясь на расстоянии вытянутой руки.       — Синяки по всему телу, кровоподтёки, шрам, искромсанные волосы. Какой кошмар… Как в глаза ей теперь смотреть?       Леви удивляется, что Хисторию мало волнует то, как этот инцидент повлияет на отношения двух стран. Она волнуется только о её состоянии и злится лишь потому, что они стали кучкой неповоротливых псов, потерявших обоняние и резцы в придачу. Поздно для них искать виноватых. Ему известен лишь один человек, который должен захлебнуться в чувстве вины, как утопленник. Он сам.       Ледяная волна ветра снаружи бьёт в дребезжащее окно. Воцаряется гнетущая тишина, прерываемая лишь затяжками Эрвина. Он тушит сигарету и сцепляет руки в замок перед собой.       — Обыск комнаты Леона дал нам всю необходимую информацию. Его сообщники найдены. Что насчёт матери Тизера… — Он качает головой.       Хистория решается продолжить его мысль, перекатывая между пальцев локон волос. Сожаление в её голосе ломает недавнее недовольство:       — Её спасти не удалось…       — Найдены следы сексуального насилия. Её обнаружили повешенной в подвале одного из соучастников. Тизера освободили. Его действия объяснили как шантаж, но от службы отстранили навсегда. Леви, Ханджи, доложите всё подробно.       Леви изредка вставляет свои замечания и наблюдения в рассказ Ханджи. Когда речь заходит о Микасе, командор просит позвать свидетелей в лице бывших кадетов сто четвёртого корпуса.       Ошеломляющую силу видели все. Когда Леви замахнулся на Леона клинком, разведчики по приказу Ханджи окружили часовню. Саша взобралась на крышу, держа стрелы наготове, Конни прикрывал её тыл. Жан и Эрен стояли с противоположных сторон здания.       — Положение было паршивым, а в следующее мгновение глаза будто молния ослепила. Я такой скорости никогда не видел, кроме как у… — Нерешительный взгляд Жана впивается в Леви.       — Я видела, как она достаёт что-то из его кармана, а потом… все вдруг повалились на снег, — добавляет Саша.       — Она швыряла этим, — выходит вперёд к столу Эрен.       Достаёт из кармана кунаи, Леви определяет их сантиметры на глаз. Семь-восемь. Не меньше.       Эрвин приценивается, ведёт вдоль лезвия, пока из подушечки не показывается капелька крови.       — Так значит, Микаса расправилась с двумя из них в одиночку. И раньше за ней никогда такой силы не наблюдалось.       Не вопрос, утверждение. Леви кивает.       — Даже не промахнулась, когда метнула один, — подтверждает Ханджи. — Она точно знала, что делала.       Взгляд Эрвина тотчас цепляется за Леви. Сам чёрт вмешался, не иначе. Капитан отвечает таким же долгим взглядом. В глазах того загорается знакомый капитану блеск.       — Хорошо. Точные ответы мы узнаем у Микасы.       Но она ещё долго не поднимается с кровати, трясётся в приступах лихорадки. Леви буквально запихивает в неё пару ложек супа, но та всё равно скудно ест, жадно осушив ведро воды, вновь теряется в пленительной дымке горячки. Приступы кашля накатывают медленно, обостряются особенно по ночам. Тошнота въедается в стенки желудка, не давая комфортно спать. После пыток фантасмагорий её рвёт в небольшой тазик неподалёку, словно по венам течёт не кровь. Едкая желчь.       Она смутно помнит дни бодрствования, большую часть клацая зубами, дрожит всем телом, пытаясь задержать в волокнах мышц хотя бы крохи тепла. Так продолжается три дня с момента возвращения из деревни Дорф. На пятый день не выдерживает, просит Сашу помочь с принятием ванны.       — Если я и умру, то чистой, — хрипит требовательно, сплёвывая зубную пасту.       С помощью Браус дохрамывает до чистой постели обратно и предлагает ей вкусный хлеб.       — Не говорите так, — парирует обеспокоенно Браус.       Сегодня Микаса спит весь день спокойно, довольная запахом и ощущением свежести, и только тогда Ханджи разрешает её посетить. Саша берёт на себя задачу кормильца, приносит яблоки, пару ломтиков ветчины и сыра, но, когда Микаса к ним не притрагивается, не справляется с этой ролью и разделывается с едой сама. Джианна с регулярностью меняет ей постельное бельё, Армин все эти дни заботливо топит камин, закидывает в него колотые Эреном и Жаном дрова, приносит суп, журя Сашу за крошки на кровати и огрызки яблок. Кормит с ложечки и читает книгу, когда та спит. Хистория оставляет полную миску малины, но в основном следит за тем, чтобы все выполняли свои обязанности, касающиеся заботы о Микасе.       Когда наступает предрассветное время, в гуще чёрной ночи, Микаса иногда кричит, разрывая голосовые связки. Повторяет одно и то же: «Мне так холодно». И Леви в эти моменты разлагается на части. Он просыпается за двадцать минут до кульминации её кошмаров. Засыпав заварку в кипяток, следом листья мяты, кладёт рядом два кусочка сахара, успокоительное Ханджи, кашицу лекарств. Одну чашку делает себе.       Садится на кровать, игнорируя засиженный Ханджи стул. Микаса мелко дрожит, свернувшись калачиком. Из-под одеяла видны только коротко разметавшиеся волосы. Старается игнорировать тупую пульсацию в груди и приоткрывает её лицо. Ладонь задерживается на потном лбу пару секунд. Горит. Словно до внутренностей титана дотронулся. Отводит прилипшие к вискам пряди и не до конца выжатой тряпкой протирает лицо и область ключиц.       — Микаса, — трясёт несильно за плечо. Сон у неё чуткий, просыпается от любого шороха, испуганно вздрагивает, но успокаивается, услышав: — Это я.       — Л-леви… — шепчет севшим голосом, смачивает сухие губы языком и морщится, унюхав запах.       Леви заводит руку за взмокшую шею, приподнимает, поднося немного остывшую кружку к бледным губам. Тугой корсет мешает двигаться.       — Нужно выпить.       — Н-не хочу… — капризничает, отворачиваясь.       Кривит лицо, синяки на животе саднят, отдаются скручивающей болью, но Микасе, по сравнению с первым днём, гораздо легче. Мазь Ханджи творит чудеса.       Леви не уговаривает, не давит, просто ждёт. Пальцами с редкой для себя осторожностью гладит горячую кожу, путаясь теперь уже в коротких волосах. Ему от этого непривычно. Шрам и эта причёска добавляют мягким чертам лица Микасы броскую текстуру. Ей, как ни странно, идёт. Смотря на неё, Леви иногда не может отделаться от чувства дежавю. Пустой взгляд, которым она теперь смотрит в потолок, подпитывает эту несообразность.       — Нужно.       Мелко дрожит, морщится, но послушно делает маленький глоток.       — Горячо.       Леви молчит, смотрит строго, но со свойственной ему терпеливостью. Ждёт, пока соберётся с силами для новых глотков.       Вскоре пустой стакан с глухим стуком возвращается на тумбочку. Он помогает лечь обратно, страхуя спину. Укрывает одеялом и уже собирается налить чай, как Микаса, зашуршав одеялом, хватает его за руку.                    — Микаса?       — Не уходи… — шепчет она. Губы сжимаются в плотную линию. Ещё недавно краснеющие щёки впали, она сама вся как-то уменьшилась вдвое. — Не оставляй меня.       Несильно тянет его на себя, отодвигается в сторону, освобождая край, где Микаса хочет, чтобы он…       — Побудь до утра, хотя бы сегодня… Я не хочу оставаться наедине с этими кошмарами.       Покрасневшие, не смыкающиеся по ночам глаза увлажняются, смотрят так, что внутри всё саднит.       Леви хмурится. Мешкает, но, бросив на болезненно-бледное лицо последний взгляд, тянется к пуговицам кителя. Объяснять это действие не хочет. Пусть трактаты канут в Лету на одну ночь. Ночь, в которую она нуждается в нём.       Леви целомудренно пристраивается полулёжа рядом, на бок, упираясь локтем в матрас. У Микасы зуб на зуб не попадает, щёки и лоб постоянно облепляют липкие пряди, мешая смотреть на неё.       На полпути от её лица ладонь замирает. Не замечал за собой раньше этой привычки. Сколько раз вот так небрежно прикасался к ней, не видя её реакции? Такой, как сейчас. Взволнованной. Леви отводит её волосы назад, но не отстраняется. Зарывается пальцами, несильно сжимает у корней. Её ресницы взлетают вверх, в зрачках — лихорадочный блеск, часто вздымается грудь. У самого наверняка такие же симптомы. Иначе почему перехватило горло? Взгляд падает на кончик её языка, смачивающего потрескавшиеся губы.       Дыхание смешивается, и кто из них придвинулся ближе — уже неважно. Микаса прикасается робко, но в этом жесте столько смелости, которой сейчас в нём нет — сил, однако, тоже. Оттолкнуть, сказать что-то бесцветное про здоровье и отвернуться. Напомнить о вето, служащем стеной между ними. И, видимо, у таких, как он, это традиция — иметь в них крупные проломы. Вот только у неё другой подход. Она не разрушает — просто находит другой путь, дверь, когда другие боятся к нему даже постучаться.       Её ладонь, горячая, ныряет под ткань майки, заставляет сокращаться мышцы, обвивает торс. Кожа от осторожных прикосновений полыхает. Микаса краснеет, утыкаясь ему в ключицы, глаз больше не поднимает — у каждой смелости свой лимит, и она ставит все её остатки на одну фразу. Одну-единственную, пробирающую до мурашек.       — Обними меня, — в полубреду, не иначе, шепчет хрипло: — пожалуйста…       Они с Микасой стоят по разные стороны баррикад, где каждый шаг навстречу — запрет. Не на уровне двух личностей, а на уровне двух стран. Каждый в их окружении держит камень и кладёт между ними, пока не возводится высокая стена из сотен тысяч «нельзя».       В какой момент она оступилась? Он вот — прямо сейчас.       Веки прикрываются сами, когда Микаса придвигается чуточку ближе, жарко дышит ему в шею и дрожит.       — Холодно… До сих пор холодно, — заплетающимся языком тянет она.       Леви опускает голову на подушку, кладёт одну руку ей на затылок и притягивает к себе вплотную, вторую заводит под её голову. Дрожь передаётся и ему. Широко ведёт ладонью по её спине, стараясь не задевать корсет.       — Расскажи, что там случилось.       Микаса не колеблется, когда начинает рассказывать. Иногда запинается. Открывается ему, доверяя то, что считает нужным. Рассказ получается сумбурным, рваным из-за поднимающейся температуры. Леви не задаёт уточняющих вопросов. Не сейчас, когда каждое её слово — через силу, боль и страх. И всё же один вылетает изо рта, невозможный, бессмысленный, пусть и подкреплённый одним лишь намекающим взглядом командора на собрании.       — Было ли у тебя такое, когда тело вдруг наполняет невероятная сила и оно движется само, будто знает, что делает?       Оказывается, он был совершенно не готов к её короткому: «Да».       — На Хидзуру мне запрещали тренироваться, говорили — традиция. Хотя у нас есть куноичи. И в рядах наёмных убийц определённо скрываются женщины, которые в бою искуснее даже мужчин. Я же… делала это тайно, мне помогала Мэй, моя служанка. Физической выносливости во мне всегда было мало, ты и сам, наверное, это заметил. А вот тогда, когда Леон…       — Почему тебе это так важно? Уметь драться.       Стараться изо всех сил, валиться с ног, но пытаться бежать вперёд.       — Однажды я подслушала разговор служанок. Они называли меня великой освободительницей, мне было всего лишь двенадцать, к такой ответственности уж точно была не готова. Тот месяц, помню, провела в слезах, плакала, боялась. Самурай, который должен был меня охранять, впервые заговорил со мной. Показал пару движений, достаточных, чтобы отпугивать ёкаев. Он думал, что я боялась частых покушений на мою жизнь, и решил не просто утешить меня, а чему-то научить. Знал ли он, что мне тогда смерть казалась спасением? Через месяц он погиб, защищая меня. Помню как вчера, когда впервые взяла в руку катану. Стало… так легко, хотя она была очень тяжёлой, — улыбается, трётся носом о шею, за ухом, вдыхая запах. — Тело становилось невесомым, и я впервые вздохнула полной грудью, освободившись от груза ответственности бесконечных правил и… ожиданий великих свершений. Могла просто быть. Собой. У меня плохо получалось ею пользоваться, но, если бы я не сделала хоть что-то и продолжала бояться, страх бы меня живьём загрыз. Как эгоистично, да? Я обманывала себя, что это ради других. На самом деле я это делаю только ради себя. И мне порой мерзко от своего же двуличия… Единственное спасение — самообман. А то, что случилось недавно, та сила, внезапно щёлкнувшая, как ты говоришь… для меня такое же открытие. Сама не знала, что так умею.       Леви кивает, прижимая её чуть крепче, словно утешая. Вдыхает знакомый запах цветов с отголосками чистого мыла, зарывшись носом в волосы. Думает, что Микаса впервые говорит о себе. О том, чем занималась на родине. Её образ всё чаще становится насыщеннее. С каждой деталью, информацией, но всё же не раскрывается до конца.       Не может не провести между ними схожесть в потерях, но и различие бросается. Воспитанная солнцем, а он — едва зацепившийся за его луч отброс из подземного города. Даже у неба и земли есть грань, где они пересекаются. Как, сука, иронично.       — Почему ты пошёл в разведкорпус? — тихо спрашивает она, скользя рукой по его спине.       Пальцы, едва касаясь, ненавязчиво вырисовывают какие-то замысловатые узоры. Изучает лёгкими движениями, пересчитывает подушечками пальцев позвонки. Первый, третий, седьмой… На тринадцатом словно простреливает разрядом тока.       Делиться прошлым непривычно, но откровенность за откровенность. В отличие от Микасы, он краток. Говорит о жизни в подземном городе, сухо — о встрече со Смитом, не погружаясь в детали.       — А родители? — спрашивает невинно, но совершенно случайно попадает в старую криво зашитую рану, из которой до сих пор иногда сочится гной.       Он не отвечает, и объятия Микасы становятся крепче. Старается подавить волну трепета от этой доступности губ, таких опасно близких к шее.       — Мне очень жаль, — понимает без слов молчание. — Прости за бестактность.       — Спи, — выдыхает он ей в волосы. В голосе шелестит усталость.       — Леви…       Микаса ведёт губами по пульсирующей вене на шее и Леви тяжело сглатывает. По позвоночнику разливается тепло, укутывая в горячий кокон удовольствия. От таких неспешных касаний губ, от нежности и её судорожного вздоха. Леви чуть ли не закатывает глаза от того, как хорошо.       — Спасибо…       Комната погружается в тишину. Её прерывает треск дров, свист ветра снаружи уже не раздражает, наоборот, погружает в гипноз, отвлекая от наслоившихся друг на друга ощущений.       Микаса спустя полчаса наконец засыпает, а у него сна ни в одном глазу. Тихо сопит, устроив ладонь поверх его груди.       Внезапно хочется взять в рот одну из самокруток Эрвина. Он наверняка не спит, поделится.       «Не боишься, что она влюбится в тебя?»       «Вот встанет на ноги, и спросишь».       В этом больше нет необходимости.       Прикрыв глаза, измученно выдыхает. Он не ошибся в предположениях. Всё-таки она в него влюбилась.       На вопрос Ханджи теперь может ответить с полной уверенностью. Развёрнуто. Вот только… не на чувства Микасы.

***

      — Чего встали, как чучела? Ворон считаете?       Эрен и Армин дружно подскакивают, отходят в сторону, пропуская капитана, который был сейчас крайне не в духе.       — Ну и рожи.       Леви толкает дверь внутрь и едва сдерживается от кашля. Ноги сами ведут к окну. Бросив уничижительный взгляд на командора, возвращается к излюбленному диванчику. Как в обкуренный бордель, не иначе.       — Командор, разрешите!       Эрвин устало откидывается на стул, бросает короткое: «Войдите».       — Что такое? — хрустнув шеей, спрашивает Леви. Ведёт правым плечом, разминая — затекло из-за Микасы.       — Эрен, — подталкивает его к чему-то Армин.       Йегер ещё с минуту сверлит пол, застыв в нерешительности. Даже Эрвин поднимает голову, склоняет набок, но после минуты молчания пацана напряжённо переглядывается с Леви. Трудно понять, зачем мелюзга в такой час вместо дежурства беспокоит начальство. Но офицерское чутьё внезапно навостряет уши.       — Командор, раньше мы часто навещали семью. Они жили на юге Шиганшины, глубоко в лесу. Но потом мистера и миссис Аккерман убили работорговцы. Я… едва успел спасти их единственную дочь. Просил тогда отца взять её с собой, к нам. Но она осталась всего лишь на одну ночь, а наутро бесследно исчезла.       Армин смотрит с сочувствием. Леви выпрямляется, собирается что-то сказать, как Эрен сквозь сжатые зубы вновь продолжает:       — Мы искали её не один месяц, но так и не нашли. Подумали, что этим животным всё же удалось её достать. — Его кулаки трясутся от сдерживаемой ярости. — Это их дочь. Микаса.