Обоюдоострый клинок

      — Ты уверен? — голос Эрвина ровный. Располагающий. Где-то даже уставший.       Йегер на мгновение теряется, будто ожидал, что его за такой не стоящий внимания бред отчитают. Армин подбадривающе сжимает плечо Эрена. Столь незначительный жест подсказывает Леви, кто именно стоял за сценарием и постановкой этого спектакля.       — Да, я вспомнил. — Он прикладывает руку к лицу. Брови сводятся к переносице. В голос вплетаются рваные отзвуки, будто всё, о чём рассказывает, причиняет физическую боль. — Это Микаса. Она очень… изменилась, но я уверен. Это пропавшая дочь мистера и миссис Аккерман.       У Леви пересыхает во рту. Небрежно выскакивающие слова Йегера перестают откладываться в мозгах.       — Что за бред?       — Леви. — Командор откладывает бумаги в сторону и машет на диванчик напротив капитана. Обращается уже к рядовым: — Продолжай.       — Мы… дружили с ней задолго до пробития стены Мария. Имя сразу показалось знакомым, я никак не мог вспомнить точно. — Эрен сверлит пол. Складка меж бровей залегает глубже. — Я абсолютно уверен — это их дочь.       — Понятно, — отзывается Эрвин, прикладывая руку к подбородку. — С этим разберёмся позже, когда она встанет на ноги. Ты уже говорил об этом с Микасой?       — Пока нет.       — Хорошо. Об этом предположении пока не распространяйтесь. Всем ясно?       — Но…       — Вас понял! — перебивает друга Армин и, стукнув ребром кулака по сердцу, тянет того к выходу.       Раздаётся шарканье, ойканье Эрена и возня. Хлопок двери — и в комнате воцаряется тишина.       — Шумные, — цокает раздражённо Леви, стискивая зубы. Лениво продолжает: — Ну, говори. Малец мог что-то напутать?       Вопрос доходит до Эрвина, но отлетает, столкнувшись с оглушительной тишиной. Тот кладёт подбородок на сцепленные пальцы.       — Возможно, в визите Микасы гораздо больший смысл. Вопросов много, но и ответы на них Хидзуру предоставили исчерпывающие. Зачем подписывать равный договор, при этом упустив возможность нажиться нашими ресурсами? Содержание их писем не выдало ничего подозрительного. Они обмениваются информацией о внутренних делах дворца, и ничего другого, что было бы связано с нами. Впрочем, за головой Микасы и правда ведётся охота.       Эрвин тянется к самокруткам, зажав между губами табак, зажигает кончик тлеющей свечой.       — Недавно я размышлял о том, как расспросить Микасу, но чтобы это не воспринималось как допрос королевской крови. Хидзуру может расценить мои действия как личное оскорбление. И так-то… пока обе стороны получают выгоду, то выяснять эти причины смысла нет. Они — наш единственный мост для ступления на международную тропу, одно неосторожное действие, и мы можем потерять союзника. Хотя… если уже не потеряли.       — Если Микаса — Аккерман, то как оказалась на Хидзуру? — интересуется Леви, заведомо зная об абсурдности ситуации.       Память перебрасывает его в ту ночь, когда Леон потерял остатки рассудка, а глухие удары по животу отдавались тонким звоном в ушах. Когда был готов рискнуть: одним лезвием покончить с Леоном неподалёку, а вторым обездвижить солдата рядом.       В ту минуту он слышал всё: крики Микасы отпустить его. Отчаянные. Перемешанные с всхлипами. Своё желание свернуть шею мрази, которая довела её до этого состояния.       В голове Леви ловит за хвост момент, когда она вдруг превращается в сосредоточие молнии. Как длинные пряди волос падают на землю, а следом Леон со вспоротым горлом.       Фрагмент памяти ведёт за собой дальше, в подземный город. У него в окровавленных руках сломанные челюсти мужчин, разбивших мамин сервиз.       Не может не провести параллель.       Первое убийство отпечаталось в голове гематомой. Иногда саднит, давит на вину, но враг не стал бы думать дважды, прежде чем прикончить его. Однако их лица не забудутся, сколько мочалкой нервные окончания мозга ни три. Как переживала убийство Микаса? Убивала ли она раньше? Он привык выживать — такие вещи были когда-то частью капитана. У Микасы совершенно другая ситуация. Охраняемая благоухающим садом, над ней наверняка хидзурцы тряслись, как с дорогим фарфоровым сервизом. Леви теперь и сам ничем от них не отличается.       Леви напрягся. Узнал о ней за прошедшие месяцы многое: привычки, повадки, манеру общения, сегодня ночью — о её прошлом. Едва ему кажется, что в контурах личности Микасы добавляется мазок краски, как он снова натыкается на белые, пустые участки. Чем больше уделяешь внимание узорам на полотне, тем неяснее картина.       — Понятия не имею. — Он делает затяжку. — Предположение Эрена может оказаться ошибочным.       Леви ведёт плечом и скрещивает руки на груди. Как воспринимать всё это, не знает. С прибытием Хидзуру на остров, как показали их привезённые карты, реальность людей стремительно переворачивалась с ног на голову.       Особенно его с Микасой.       Могло ли её что-то связывать с Парадизом?       — Я доверил Джианне поручение, — меняет тему он, выдыхая струю дыма. — Докладывать о любом её шаге, если по какой-то случайности она ускользнёт из-под твоего надзора. И, судя по её словам, она ни на шаг не отходит от твоего кабинета.       — И?       — Я надеялся, Леви, что ты хотя бы потрудишься объясниться, — хмыкает он.       Капитан лениво поворачивает голову в его сторону и закатывает глаза.       Знал, что не стоило так легкомысленно соглашаться проводить вечера вместе. Знал ведь, что это вызовет у других офицеров вопросы. И почти все, Леви уверен, однозначные. Но лично сам в этом не видит ничего плохого; а если Смит сейчас собирается перефразировать излюбленную мантру и опошлить их взаимоотношения, то Леви в очередной раз нарушит субординацию, смачно смазав каждое слово отборным матом.       На хуй. Не позволит так думать о ней. Она приходит к нему, потому что ей не хочется оставаться в одиночестве. Он позволяет ей остаться, потому что в её присутствии Леви спокойно. Оно не в тягость, а в дополнение. Почти как с Эрвином и Ханджи. Но только от первого несло раздражающе табаком, а от второй просто несло.       С Микасой иначе, что ли. Впервые чей-то смех, чавканье или шорканье не отвлекает, а даёт необходимую передышку. Позволяет остановиться, сделать паузу, полноценный вдох. В разведкорпусе ему всегда этого не хватало. В круговерти суеты, смертей, манёвров через трупы товарищей каждый раз спешишь, не находишь времени, живёшь на одну половину, на другой выживаешь. В попытках абстрагироваться часто замечаешь, как чай не допит и заварка передержана. Если отпить глоток, то ничего не почувствуешь — кровь вперемешку с могильным песком на пальцах перебьёт его вкус. Не время, не место — и так по кругу до гробовой доски.       Микаса просто ловит его руку на разбеге к пропасти, тянет к другой реальности. Просит осмотреться, отдышаться, успокоиться. «Ты жив», — говорит глазами. И сердце, изрубцованное, бьётся.              Леви даже задумывается, чем заняться после того, как закончат с титанами. Представляет себя в том мире, в котором обосновался бы где-то далеко ото всех.       Где смотрел бы не на пустой безымянный палец.       Мир начал меняться. И меняться стремительно. А он вместе с ним. С ней.       Однако в картине их мира командор в очередной раз оставляет предупредительную выбоину. Не подросток, понимает, к чему приводит подобная тяга, мысли, взаимодействия. В их случае — ни к чему. Он не собирается пускать её дальше, куда уже без спроса обосновалась. Не собирается вырывать потом из сердца вместе с ошмётками выпяченного наружу мяса.       — Надеюсь, между вами ничего такого не происходит.       — Какого «такого»? — спрашивает спокойно-саркастично Леви.       Все кому не лень засовывают свои горбатые носы в их отношения. Ханджи, теперь и Эрвин.       Отношения?       — Всякого. Что заставит её будущего мужа пойти на Хидзуру с катанами наперевес. Кстати, о них. — Находка в виде оружия Хидзуру оставила его эстетическую часть под впечатлением. — Я купил одну и для тебя.       Узоры, гравировки, цвета — всё было сыграно филигранно. Командор приобрёл две в качестве декора для холостяцкой квартиры в Митрасе.       Что-то проскальзывает в выражении лица Леви от слова «муж». Пальцы сжимают края дивана до побелевших костяшек, аккуратно остриженные ногти впиваются в его мякоть.       Теперь уже и мысль об их «отношениях» ощущается абсурднее некуда. Какие у них могут быть отношения? Друзья? Нет, даже не близко. Не после того, как Микаса ясно показала, что к нему испытывает. Не после поцелуя и вызывающего противоречивые реакции горячего тела напротив в одной кровати. Не после того, как он…       Как давно у неё начали появляться чувства?       Тц.       Что же их связывает? Ответы — кипящее варево, и Леви пьёт их короткими глотками, обжигая язык. Расхлёбывать собственную неосторожность, не покрываясь при этом волдырями, не выйдет.       Тонкостями их взаимодействий Леви делиться ни с кем не собирается. Только вот контроль трещит по швам, и не знает, как с этим разберётся. Сделает вид, что ничего не происходит? Не видит, как она дышит чаще, опускает глаза, краснея? Прикасается, прикрываясь случайностью? Свалит на лихорадку поцелуй и недавно обжигающую близость? Этого не должно было произойти. Леви теперь запрещает себе думать о своей долбаной привязанности в другом ключе. Блять. Даже её не должно было быть.       Вина скручивает внутренности болезненными спазмами. Ладно Микаса — в этом возрасте все проходят через какие-то влюблённости, демонстрируя крайнюю степень пустоголовости.       Но капитан, сука, уже не думающий только членом малец. И ещё в состоянии вернуть всё вышедшее из-под контроля. Вырвет все неокрепшие ростки на корню, вдолбит ей в голову, что не место в её жизни всяким помятым офицерам. Выветрит из её головы эту дурость.       Не из вредности — думает Леви, фыркнув перед собой. Нет у них будущего, с каких ракурсов на их отношения ни смотри. Как ни зашивай ободранные шматки и изрезанные лоскуты — не срастётся. Не разбей они что-то важное, ничего не склеится. Но на этот шаг никто из них не осмелится пойти. Им никто не позволит, сам Леви в первую очередь.       «Нет у тебя к ней чувств», — лепит с размаху себе оплеуху. Надежду давать не собирается, тем более когда её на другом континенте ждёт муж с кольцом — или как у них принято?       Никаких больше осечек, ошибок, переменных.       — Я тебя понял.       — Так будет лучше для вас обоих.       Леви скрипит зубами. Почему так саднит под диафрагмой, думать не хочется.       Капитан искусен в отбрасывании эмоций. Почему-то именно сейчас вспоминает, как из обоза выкидывали трупы товарищей, едва возникла проблема. Вот какие у него методы их решения. Если внутри тонкими нитями тяготят гири, то выбросить их — единственный логичный вариант. И главное — не оборачиваться. Чтобы не смотреть в личину собственной трусости в принятых отталкивающихся от этой философии решениях.       Капитан обязательно посмотрит в лицо её чувств, обмотает тканью, обвяжет верёвками и выбросит через стену. Даже если одна мысль об этом колет в районе груди.       Эрвин продолжать молчаливую тираду больше не собирается, стучит стопкой по столу, переставляя их по алфавиту.       — Сама она не расскажет ничего. Только если применить в действие игрушку Заклая. — Эрвин впивается в переносицу пальцами и давит смех, увидев, как лицо Леви каменеет. — Прости, ужасная шутка.       — Мерзкая, — морщится Леви, откидываясь на изголовье дивана.       — Главное, чтобы их тайны не касались Эрена. Но, как уверяет Хидзуру, они ведут политику невмешательства и понятия не имеют о происхождении титанов.       — И ты подозреваешь, что и здесь подлянка?       — Для нас доверие — большая роскошь. В этом случае — вынужденная мера. Сотрудничество продолжается до тех пор, пока мы не получим правильные ответы в подвале Гриши. И если Микаса — Аккерман, то её способности не то, что мы можем проигнорировать.       — В каком смысле?       — Солдат, стоящий силы сотни.       Излюбленная манера Эрвина — намёки-загадки с нотами лирики и ебучей поэзии. Что на этот раз задумал, Леви расспрашивать не хочет. А верить поджидающему где-то, по словам Эрвина, подвоху — тоже. Пусть и складывается всё слишком хорошо. У них будут технологии, чтобы защититься от мира извне, у Хидзуру — помощь в обеспечении безопасности Микасы и надёжное плечо в будущем.       Капитан хочет верить в хороший расклад вещей, впервые перестаёт хотеть барахтаться в этой ебаной реальности, где мимо проплывают смердящие конечности и трупы.       Не признаёт, но, когда Эрвин говорит о ней как о двуличной предательнице, всё противится. Почему доверяет, несмотря на слова Леона? Даже подозрения товарища не ставят Микасу в глазах Леви в дурном свете. Потому что чутьё, как приласканный и сытый пёс, спит рядом с её ногами? Или потому что он её телохранитель и весь выкроен под угоду приказам? Этого оправдания хватит Эрвину? А ему самому?       Насколько сильно он вжился в роль, замечает только сейчас. Запоздало. Когда обязанности уже стали походить не на пункты договора, а на проповеди культистов заунывным речитативом — не знает.       — Тогда зачем делиться дирижаблями и оружием? С какого-то хрена помогать модернизировать армию?       — Понятия не имею, — устало тянет он и подносит самокрутку к носу. — Одни лишь догадки. Их оружие сейчас смертельнее любой пушки. Они владеют информацией и сами вольны решать, как ей распоряжаться, что намеренно скрыть.       — Микаса в этом как-то замешана?       Брови Эрвина ползут вверх. Леви не волнует другое. Он вспоминает хитрый прищур лисьих глаз. Если кто и скрывался за пешками на шахматной доске, то только Киёми. В этом случае у Эрвина вполне обоснованные подозрения. Но если тот не доверял хидзурцам всецело, то Леви был готов поручиться за принцессу самолично. Слишком она…       Леви, стиснув зубы, задерживает в лёгких вздох и, не находя подходящих выражений, посылает незавершенную, сворачивающую не туда мысль к чёрту.       — Может быть. Но я присмотрелся бы к госпоже Киёми. В любом случае, — вздыхает он, вторя мыслям Леви, — хидзурцы помогли нам дважды. Вывели преступную организацию на чистую воду. А мы…       — Чуть ли не обосрались по всем пунктам договора, — перебивает Леви, скашивая на него взгляд.       Эрвин выразительно выгибает бровь, и он тотчас улавливает в хитро прищуренных глазах красноречивый намек: «И чей же это просчёт, а?»       — Обсудим это позже. И, Леви, — в который раз возвращается к теме Микасы Эрвин, впивается холодным взглядом, не отпускает, стряхивая пепел, — что бы между вами ни происходило, разберись с этим. Это приказ.       Оба понимают, что тот имеет в виду под «разберись». Отбрось, надрежь, выброси.       Эрвин длинно выдыхает дым вместе со словами и протягивает новую самокрутку капитану.       На этот раз Леви не отказывается. Ни от приказа, ни от табака.       — Тц.       Как же он заебался.

***

      Середина февраля сопровождается снежным вихрем, сугробами по колено и новыми поставками из Хидзуру. Переполох в связи с выздоровлением и прошедшим днём рождения принцессы остаётся незамеченным разведчиками, но не Киёми. И Леви. Но он так и не сдался, провести экскурсию по стене отказался. Ну, и Хистории. Та, правда, предложила отпраздновать с размахом, устроить бал. Еле отговорили всем составом.       Микаса без прежней радости слушает вердикт Ханджи о том, что корсет пока снимать нельзя, но можно покинуть комнату и размять кости. Осталось ждать, пока телесные раны окончательно не затянутся. Повязка на руке не исчезает, но в голове ясно и легко, а тело больше не ломит от температуры и лихорадки.       Микаса переводит взгляд на Леви, который даже не смотрит в их сторону. В её сторону. Как и последние несколько дней. Отстранённый. Холодный. Стоит ей проснуться, как Леви необычайно быстро находит какие-то дела и, захлопывая книгу, сухо прощается. Вариантов в голове много. Ворочает в мыслях каждый, рассматривая как собственное отражение. Цепляется за любую шероховатость, перемалывает до мелкого помола. Может, это из-за того поцелуя? Хоть и поступила импульсивно, но она его не забыла. Вспоминала с придыханием и трепетом. Злилась на себя не за совершённый поступок, а за то, что не помнит мягкость и вкус его губ на своих. Может, причина кроется в их откровенном разговоре?       Микаса теперь знает, что Леви не из тех, кто так быстро позволяет себе новые привязанности, — круг его близкого общения состоял из двух человек, и почему-то хотелось верить, что она стала тем самым редким исключением из правил. С чего так поспешно решила? Потому что он поделился небольшим кусочком себя, рассказав немного о жизни в подземном городе и ещё меньше — о матери и встрече с Эрвином?       — Завидная регенерация, — недоверчиво тянет Ханджи, пересчитывая рёбра. Микаса плотно сжимает мышцы живота, защищаясь от щекотки. — У Леви синяки на животе прошли быстрее, но скорость работы тканей примерно одинаковая, и…       Дальнейший бубнёж отходит назад, будто фоновый шум. Синяки? Но спросить не успевает, вспоминает, как Леон шантажировал, чтобы нанести ему увечья. Стыд жжёт под горлом. Микаса даже не спросила, как он себя чувствует, эгоистично принимая заботу.              — Когда можно будет приступить к тренировкам? — спрашивает в очередной раз, надеясь, что подсчитанные Ханджи сроки сократятся.       Она хохочет и качает головой. Микаса мрачнеет, отводя взгляд. Не знает, как объяснить, что внутри кипящий бесконечный источник. Всё бурлит, шипящим паром тянется к активности. Ханджи кладёт руку на дёргающуюся ногу под одеялом и по-матерински хлопает, успокаивая.       — Какая же неугомонная, гляди-ка, Леви. Никого не напоминает?       Тот цокает, встречается взглядом с той самой неугомонной. Хмурится и стремительно теряет интерес, бросив бесцветное:       — Ты закончила?       Микаса чувствует в груди обрушившуюся волну обиды, едва не тонет в её волнах. Да что с ним происходит? Тщетно пытается поймать его в капкан глаз — он смотрит только на Ханджи. Сразу за обидой возникает сцепка неуместной ревности. Сама не заметила, как привыкла, что всё внимание Леви за последние месяцы получала только она, и с незнакомой ранее алчностью злится на всех, кому он дарит хотя бы крохи.       Микаса в той темнице солгала себе. Были у неё желания. И сейчас она понимала это со всей отчётливостью. За годы удушья в стенах энгавы, за всю свою жизнь она захотела себе две вещи.       Просторные покои во дворце и Леви Аккермана. Спокойствия и безопасности, что дарило одно его присутствие. Если первое она заполучила легче лёгкого, то со вторым… всё гораздо сложнее.       Ханджи говорит что-то о регулярности приёма лекарств, но Микаса, учащённо дыша, смотрит на безразличное выражение лица капитана. Зоэ переводит взгляд с одной на другого, тактично кашляет:       — Думаю, ориентировочно через недели две физическая активность допустима. Не спеши, переодевайся аккуратно. Будем ждать в кабинете Эрвина. — И удаляется.       Она выходит из оцепенения и неуклюже складывает руки в молитвенный жест.       — Спасибо вам.       Леви собирается выйти следом за Ханджи, как Микаса, не придумав ничего лучше, вдруг хватается за сердце и тихо шипит. Не слишком громко, чтобы Ханджи не зашла обратно. Горбится, бессвязно хрипит, приоткрыв один глаз.       Леви, ожидаемо, оказывается рядом в считаные секунды, аккуратно касается плеч. Сердце сладко тянет от запаха мыла — всегда так особенно пахло? Нет, дело в нём. Микасе становится стыдно за эту маленькую ложь, но трепет в районе солнечного сплетения подобен опиумной зависимости. С каждым вдохом и касанием хочется ещё.       — Блять, Ханджи! — Леви смотрит в сторону двери, но, едва дёрнувшись с места, возвращается обратно. — Микаса, где болит?       Сердце делает маленький кульбит. Крохотная победа, пусть и нечестным путём.       — Посмотри на меня, — говорит она не требовательным тоном, как планировала, а лишь жалкой просьбой. — Ты злишься на меня за что-то?       Он прожигает её лицо взглядом несколько секунд, недоумевая, куда делась вспышка боли. Но не находит даже её отголоска. Напрягает челюсть до выступающей линии; никакой другой реакции в ответ на бездарную ложь он себе не позволяет. Микаса сжимает его холодные пальцы своими молча, хочет услышать ответ.       Когда успела стать такой жадной?       К Леви приходит осознание: его снова затянули в хитросплетённые сети, в чьи прорези он бездарно попался. Стыдливый румянец покрывает её щёки, но она не извинится. Не сейчас. Плотно сжимает губы, хмурится и упрямо ждёт ответ.       Леви убирает её руки, отстраняясь. Отходит от кровати. От холодного тона в его голосе у неё пробегают мурашки.       — Дерьмовые у тебя шутки.       — Почему ты меня избегаешь? — давит из себя вопрос.       В желудке протекает холодок, ожидание ответа сжимает и разжимает его стенки.       — Позже поговорим. Спускайся.       Микасу подбирает от то ли безразличного, то ли мрачного тона. Не отрицает, но и не объясняет. Значит, ей не показалось. Только вот просто так это оставлять не хочет, отбрасывает одним движением ноги одеяло и пытается встать. В нос снова бьёт знакомый запах, но Леви больше не прикасается к ней.       — Успокоилась, — приказывает, смотря сверху вниз.       Берёт за край того же одеяла и длинным движением накрывает Микасу с головой. Пока она пытается выпутаться из широких складок, Леви выходит из комнаты, оставляя её тяжело дышать от возмущения и досады.       Да что с ним происходит?!       От обиды отшвыривает ткань от себя, но, не рассчитав силу, застывает от внезапной вспышки боли. Лёгкие рвёт на части, рёбра пронзает тупая боль. Вот теперь ей действительно плохо. Но Леви на этот раз не зовёт, а корчится несколько секунд в этой агонии сама. Вина пробегает вместе со спазмом. Микаса корит себя за эту оплошность, признавая её по-детски глупой.       Спустя пару вдохов и выдохов тиски боли с прежней внезапностью разжимаются. Дышать становится легче, рёбра покалывает, но уже не так сильно.       Микаса ложится обратно на простыни, протирая покрывшийся испариной лоб.       «Карма. Так мне и надо», — сокрушается, отдышавшись.       Умывается быстро, но каждый раз, когда расчёсывается, задерживается на отражении дольше необходимого. Рассматривает с придирчивостью, меняя угол ракурса. Короткие волосы были чуть ниже ушей ровной линией — неровности отстригла Хистория, придав причёске опрятный вид. Правда, сначала Микаса чуть не задушила ту неожиданно крепкими объятиями.       Черты лица напротив неожиданно теряют мягкость, шрам под глазом подчёркивает собравшиеся вокруг век тени. Добавляет мрачности, но это если нахмурить брови. На неё смотрит незнакомка — а может, это и есть она настоящая?       Нет, она определённо видит изменения. Чувствует. Насколько может измениться человек, лишивший жизни другого?       Осмыслить случившееся не было времени, но сейчас факт убийства медленно, но верно доходит до закоулков сознания. Убийца. Могла ли поступить по-другому, учитывая реалии, в которых оказалась по воле других людей? Нет. Она должна была так поступить, чтобы защитить себя и Леви. Но облегчение так и не приходит, сколько самоутешением ни занимайся. Микаса запомнит его перекошенное лицо и куски мяса из окровавленного горла на всю жизнь.       На языке от таких мыслей кислит. Першит оттенками вины. Микаса быстро полощет рот, сплёвывает слюну вместе с мыслями, заправляет рубашку, поправляя ремни на брюках, и, зашнуровав берцы, быстро спускается в кабинет командора, несмотря на наставления Ханджи не делать резких движений.       Она не может надышаться новыми ощущениями тела. Запахи вдруг стали острее, мир приобрёл насыщенность. Земля под ногами больше не шаталась, колени не подкашивались от страха. Микаса ерошит короткие волосы, щекочущие шею. Да, что-то определённо изменилось.       Едва переступив порог, натыкается на разношёрстные в эмоциях взгляды. Беспокойные получает от Армина и Ханджи, мягко улыбающийся дарит Эрвин. Эрен провожает задумчивым. Радостный от Хистории сглаживает напряжённость и неловкость. И… тот, чей взгляд она хочет в последние дни поймать, едва мажет по ней скукой и отворачивается.       — Микаса! — Тяжесть, что висит тучами, рассеивается в свете, который излучает Хистория. — Ну как ты?       Микаса сгибается в полунаклоне, складывая руки в молитвенный жест.       — Спасибо, ваше величество. Всё быстро заживает.       На щеках Хистории расцветает прелестный румянец. Она машет руками, удивлённая такой официальностью, и тянет Микасу на диван рядом с собой.       Эрвин больше не церемонится и нарушает тишину:       — Эрен?       Микаса напрягается, сжав руки в коленях. Ей сказали, что присутствующие собираются обсудить вопрос о предстоящей экспедиции в Шиганшину и скором отъезде обратно на Хидзуру, но, когда Эрен произносит следующие слова, понимает, что поспешила с выводами:       — Ты… помнишь меня?       — Не понимаю… — только и может выдавить из себя, ошарашенно сверлит глазами, приоткрывая рот.       Это шутка какая-то?       — Восемь лет назад, мальчик из Шиганшины и доктор Йегер. Не помнишь?       — О чём ты говоришь?       Микаса отстраняется от Хистории, чувствуя, как увлажнились ладони. Он продолжает перечислять не связанные между собой слова, будто они должны иметь для неё значение.       Эрен не видит, как Микаса начинает нервничать, и добивает дальше. Рассказывает о детстве в укрепрайоне Шиганшины и… о тех, о ком она никогда не помнила.       О её родителях.       Она старается не выдавать дробной дрожи в межреберье и, сложив изящно руки на коленях, отвечает ровно и холодно. Эрен не замечает, как подходит всё ближе. С теми, кто позволяет себе лишнего, — у неё разговор краток. В груди шевелятся растерянность и то, что она решила похоронить в себе давным-давно и ни за что на свете не раскапывать, глубоко зарытое. Прошлое, что вырывается резкими предположениями из уст напротив.       — Я не имею понятия, о чём и о ком ты говоришь.       Вскидывает ладонь, чтобы он не переступал черту. Но что-то в его словах заставляет по позвоночнику пробежаться табунами мурашек.       Прежде чем Эрен делает шаг вперёд, вмешивается Армин и буквально оттаскивает того подальше. Тот бурчит извинения, возвращаясь на место.       — Микаса, прости нас, — доносится до неё мягкий голос Армина. — Но, прошу… постарайся вспомнить!       На её недоумение никто отвечать не хочет: все отводят взгляды. Только Леви встречает её, потерянный, и крепко держит. Молчаливый диалог продолжается, и Микаса эгоистично хочет, чтобы на месте Хистории сейчас сидел он и держал успокаивающе за руку.       — К чему вы клоните?       Микаса переводит взгляд на Эрвина. Но зудящей кожей чувствует, как Леви продолжает сверлить её тем же взглядом.       — Эрен считает, что в вас течёт кровь Аккерманов, некогда живших на юге Шиганшины. Надеюсь, этим мы не оказали неуважение или чрезмерную дерзость.       Микаса сглатывает и, кивнув, внимательно продолжает слушать.       — Леви высказал предположение касательно пробудившейся в вас силы. Об этом знают далеко не все в нашей стране. Но такое случалось с представителями рода Аккерман. Чрезмерная сила, бурлящая в крови, которую ведут остроотточенные инстинкты. Что-то на подсознательном уровне. Нас интересует, возможно ли такое, что вы родились и провели детство здесь.              Микаса выпадает из реальности, смотря в невидимую точку, и с трудом переваривает смысл сказанного. С неверием, осторожностью и интересом. Не может не удивиться совпадениям. Пробудившаяся сила, детство и странные кошмары, о которых она говорила лишь Мэй. Собственные теории вдруг обретают зачаток смысла.       — Сколько себя помню, — решает наконец произнести она, смочив губы, — я жила и росла с тётушкой, из дворца толком не выходила. О родителях мы почти не говорили. Знаю, что их убили Азаи. А детство…       Микаса кривится от внезапной вспышки боли в висках и жмурится. В глаза будто плещут чёрной краской. Хистория успокаивающе гладит по спине, не решаясь что-то сказать. Все просто смотрят с сочувствием и жалостью, от которой к горлу подкатывает новая волна тошноты.       — Боюсь, мне нечего сказать об этом промежутке времени.       — Но почему? — с какой-то растерянностью и болью выдыхает Эрен. Из присутствующих только он реагирует на это всё эмоционально.       Что она может ему ответить? Что память — стеклянное крошево, а детство — мозаика обрывков из клубящихся теней.       — Я… почти не помню детство. Только отрывочно, непонятными деталями. Мне говорили, что это связано с диссоциативным вытеснением.       Микаса никогда и ни с кем не обсуждала этот огромный кусок своей жизни. Не потому, что не доверяла, не потому, что не хотела или боялась. Всё было куда проще. Внутри неё давно разверзлась пропасть — она ничего не помнила. Сколько бы ни рылась в собственной памяти, натыкалась лишь на пустоту, сквозь которую легко проходила протянутая в поисках правды рука.       И сейчас, окружённая любопытными взглядами, не готовая делиться личным на всеобщую прихоть, чувствует себя на операционном столе, будто её тщательно вскрывают хирурги. Не сейчас…       «Пожалуйста, отвернитесь», — скулит внутри жалобно.       — Достаточно, — обрывает Леви, вырывая её из неприятных мыслей. — У неё от твоей рожи, Йегер, судороги. Отойди.       — К-капитан!       — Прости! — бросает запоздало Микаса, вдруг услышав, как громко ойкает Хистория.       — Да брось. — Она наклоняется к ней и как бы между прочим шепчет: — Мы с тобой ещё обсудим ваши гляделки с капитаном.       Микаса поднимает на него взгляд и сразу отводит. Краснеет от слов Хистории, даром что рот закрыт.       — Подумайте об этом, ваше высочество, — перебивает их Эрвин, сцепив руки в замок. — И присоединитесь к предстоящей поездке к Киту Шадису.       Ханджи впервые нарушает тишину, отталкиваясь от стены:       — А он как может быть в этом замешан, Эрвин?       — Точно так же, как и подвал Гриши Йегера.       Операция по возвращению внешней стены и некий подвал, в котором скрыты секреты человечества. Ответы на те вопросы, которые не может дать даже правительство Хидзуру. Кто скрывается за титанами, насколько правдивы теории о том, что эти гиганты — люди. Микаса впервые жадно слушает всё, что с этим связано.       — Эрен, ты уверен, что та девочка пропала при загадочных обстоятельствах?       Тот собирается уверенно ответить, как вдруг подбирается, нелепо приоткрыв рот.       — Вы думаете, отец замешан и в этом?       Эрвин не отвечает, игнорирует эмоциональное «Эрвин, твою мать» и напоследок оглашает решение проверить эту теорию совместными с Леви тренировками. Протягивает Микасе новые письма от Киёми, обсуждает детали предстоящей встречи с неким Китом Шадисом, экспедиции за стену в середине весны и объявляет об окончании собрания. Эрен поправляет шарф и дёргается в попытке подойти к Микасе, но на полпути натыкается на убийственный взгляд Леви. Армин выступает медиатором и снова оттаскивает неугомонного.       Она и фамилия Аккерман — от абсурдности в груди щекочет спазм истеричного смеха. Это ведь не смешно. Сюр. Невозможно.       Ведь так?       Микаса вежливо просит Хисторию подождать её в столовой. Ей всего лишь нужно плеснуть в лицо немного холодной воды, отойти от этого липкого и неприятного осадка.       «Правда — оружие обоюдоострое».       Она хмыкает, закрывая за собой дверь и опускаясь на кровать. Читает коротенькое письмо от Мэй, проходит по строчкам механически, не вникая. Написанное Киёми вскрывать не хочет.       Моральная усталость давит. Не даёт времени на передышку. Дама не комильфо.       Микасе не впервой думать, что она живёт в мире сизых иллюзий, наложенных друг на друга слоёв лжи, тыкается носом с завязанными глазами туда, в какую сторону дёрнется нить кукловода. И сейчас… стоит ли прислушаться к словам Эрена? Задуматься? Выкорчевать застоявшуюся ржавчину и поверить. Вот так просто поставить под сомнение всё то, что ей говорила Киёми. Командор завуалированно намекнул на то, что в том подвале могла скрываться не только правда элдийцев, но и её собственная? Только вот какие ответы она хочет услышать, если не знает, какой задать вопрос?       Микаса смотрит на ладони и медленно сжимает их. Поворачивает руку с татуировкой и всматривается, пока та не расплывается по краям — вот настолько пристально. В комнате становится слишком душно.       Выходит на улицу, на свежий морозный воздух, вбирает его глубоко в лёгкие, застывает на вдохе и смотрит наверх. Ветер подхватывает короткие волосы и щекочет щёки. Закатное солнце не только светит, но и греет.       Она ведь и сама давно не верит в слова Киёми. Эрен лишь подстёгивает отслоившуюся мысль наперекор привычному подчинению мысль. Она больше ни в чём не уверена. Собственный мир давно трещал по швам, и теперь из прорехов предстоит взглянуть на действительность. Ей не терпится проверить Аккерманскую теорию. Микаса фыркает и сжимает руки в кулаки в решимости. Это даже звучит смешно. Обязательно подумает над предложением Эрвина — обещание себе. И поговорит с Эреном.       Микаса собирается вернуться обратно, как за спиной лязгает УПМ и холодный голос. Точно. Они ведь хотели поговорить. Её удивляет лишь то, что Леви в одной руке держит поводья Ниты, во второй — другой лошади.       — Поехали, — коротко бросает, передав верёвки.       Их пальцы на несколько секунд соприкасаются, редкий за последнее время физический контакт чувствуется острее, и Микаса не сдерживается — судорожно выдыхает.       Леви делает вид, что ничего, стоящего внимания, не происходит, и, поправив подпругу стремени Ниты, ждёт, пока Микаса наконец последует его примеру и заберётся в седло.       Леви всегда так разговаривает — ровной, скучающей интонацией, но настроение всё равно немного от этого прохладного тона меняется. Микаса поправляет капюшон, шарф и достаёт из карманов перчатки. Болеть больше она не собирается.       Оттаявший местами снег ритмично чавкает грязью под отстуком подков лошадей. Леви едет впереди, даже не оглядывается, проверяя, на месте ли она. Не говорит, куда они направляются, а Микаса и не спрашивает.       Стена Роза становится всё ближе. Догадка заставляет подавить зачаток улыбки. Леви о чём-то переговаривается с солдатами гарнизона, те принимают из его рук бумагу, бегло вчитываются в содержимое и кивают.       Леви кивает в сторону спускающегося вдоль стены грузового лифта:       — Идём.       Она неверяще переводит глаза с Леви на стену и обратно. Неужели…       Микаса старается держаться за верёвки и не смотреть вниз, пока земля становится всё дальше, а закатное небо, пронизанное оранжевыми и розовыми прожилками, — ближе. Старается удержать сбившееся дыхание и восторг, рвущийся из грудной клетки. Чувствует шевеление в области лопаток, когда Леви помогает взобраться на каменную брусчатку и тянет её за руку.       Глаза Микасы блестят, восторженно озираются по сторонам. Она на стене! На самой её вершине! Откидывает капюшон и подставляет лицо разгулявшемуся ветру. Тотчас ёжится — здесь наверху холоднее, чем внизу. Сердце стучит с перебоями; куда ни падает взгляд, всё до безумия восхитительно. Солнце, наполовину сползшее за горизонт, выглядывает мягкими пастельными тонами янтаря. Мажет заботливо по щеке и скулам.       Леви давит тень усмешки в дрогнувших уголках губ. Даёт ей время попрыгать вдоль и поперёк стены от восторга. Стелит на самом краю на очищенную от снега поверхность широкий плед.       — Иди сюда.       Подзывает рукой и помогает сесть так, чтобы не свалилась и свесила ноги. Леви ставит локоть на согнутое колено и тоже не сдерживается — прикрывает веки навстречу ветру.       Вид отсюда окрыляет. Свежо, красиво, просторно. Чужеземный пейзаж бьётся пульсирующей венкой в шее.       — Будто крылья за спиной! — не стесняясь громкости голоса, ахает она.       Вот-вот — и кожа между лопаток порвётся, по позвоночнику потекут алые ветвистые струи, а из костей вырастут крылья.       Микаса немного сокращает дистанцию между ними — плечом к плечу. Смотрит вдаль, на солнце, надеясь, что закатное небо скроет румянец. Ждёт, что Леви отстранится, но, к удивлению, он молчит. И она старается дышать носом, чтобы успокоиться.       Всего лишь тепла ищет — обманывает себя. Вот и всё.       Периферийным зрением замечает, как Леви не отрывает от неё глаз. Скользит взглядом по лицу. Бесстыдно и нагло. Любуется ей или игрой света? Тем, как лучи скользят по линии носа, прячутся в изгибе губ, насыщают серые радужки, меняя их цвет.       Определённо, зачарован. Определённо, не ей.       — Красиво, — выдыхает шёпотом она вместе с облачком пара.       Голова приятно пустеет, тяжесть улетучивается, только волнение никуда не девается, сосредотачиваясь в одном человеке.       — Вижу, — отвечает коротко он, смотрит при этом совсем не на закат. Молчит ещё — и не удерживается от привычной колкости: — Не слепой.       Микаса вздрагивает, поправив непослушные пряди — чем короче длина, тем они непослушнее. Удивлённо поворачивается к нему. Но Леви меняет тему:       — Насколько Йегер может быть прав?       — В том, что я Аккерман?       — Да.       — Не знаю, — бросает обречённо, напуганно и уставше. — Я никогда не думала об этом. Родителей убили, а я чудом выжила — вот и всё, что мне рассказали. Но слова Эрена не идут со словами тётушки вразрез. Наоборот, совпадают.       Микаса осторожно кладёт голову ему на плечо, пробуя риск на вкус. Оттолкнёт? Чувствует, как Леви вздрагивает, но не отстраняется.       — Оттого ещё страшнее, — шепчет, смотря на горизонт. Вспоминает слова Эрвина. — Что мне делать?       Леви молчит, но она и не ждёт какого-то конкретного ответа. Достаточно того, что он здесь, слушает. Микаса вываливает на него переживания, как снежный ком, а Леви не перебивает. Говорить о слабостях с ним не стыдно, она уверена — он поймёт, не осудит, сгладит беспочвенные страхи советом; пусть и не смыслит ничего в политике или королевском клубке интриг, поделится тем немногим опытом и, может, откроется чуточку для неё тоже.       Микаса постепенно забывается, разговор перетекает в другое русло. Но остановиться не может. С ним хочется говорить и говорить, без пауз и остановок. Срывает темы для разговоров, как сладкие яблоки или спелый тут с дерева. Леви фыркает, когда Микаса упоминает украденные мужские штаны, изредка вставляет короткие «ясно», «дальше», «хм».       — Мэй однажды упала в обморок, когда я вычитала из книги плохое слово. Оно мне очень понравилось.       — И какое же?       — «Ублюдки».       Леви отстраняется, поворачивает к ней голову, вскидывая брови. Реакция один в один как у Мэй. Микаса не может удержаться от смеха и давит очередной спазм хохота на его плече.       — Почему привёл именно сюда?       — Ныла ведь, как избалованное отродье. Стена то, стена сё.       — Я просто спросила, где мой подарок на день рождения, — дуется, нахмурив брови.       — Разницы нет.       Не помнит, когда после деревни Дорф вот так просто и искренне смеялась. От этого вдруг становится легко. Хочется задержаться в этом мгновении подольше, смотреть на расслабленное лицо, изучать каждую его черту, остановиться глазами на губах и, может, припасть к ним своими.       Веселье постепенно гаснет, уступая место умиротворённому молчанию, но вскоре и оно теряет свои беззаботные краски.       Микаса влюбляется в него только сильнее.       — Расскажешь мне что-нибудь об Аккерманах?       Сглатывает, проталкивая комок в горле. Смена темы не облегчает помесь бурлящих внутри чувств.       Леви рассказывает о Кенни, о детстве в трущобах подземного города, о том, что тот рассказал перед смертью. Вплетает в разговор и наблюдения, когда впервые почувствовал пробуждение силы в собственных жилах.       — Вот и у меня тогда… было так же.       — Нам только предстоит это выяснить. — Его рука сзади огибает плечи, неожиданно ерошит волосы на макушке. — Не бойся.       Микаса благодарно улыбается уголками губ. Голова возвращается на плечо. На этот раз трётся о него щекой. Солнце исчезает окончательно, небо темнеет на один оттенок насыщенного оранжевого.       — Я не хочу уходить, — выпаливает она, хотя Леви никуда и не гонит.       Хочет остаться подольше, как минимум на пару часов, максимум — навсегда. Нет между ними стены, когда они на её вершине. Может даже предаться фантазиям. Где Микаса немножечко верит словам про Аккерманскую кровь (с ума сойти!), возможно, взрослеет в Шиганшине, дружит с Эреном и Армином. Годы идут, они вместе вступают в разведку, жизнь сталкивает её с Леви, и единственное, что им, возможно, помешает быть вместе, — это его звание, возраст, субординация.       Вторая фантазия поворачивает совершенно в другую сторону. Леви — феодал западной провинции Хидзуру. Микаса встречает его совершенно случайно во время прогулки, прячет стыдливый румянец под зонтиком, впервые теряя голову от красоты мужчины в тёмно-синем кимоно, и кладёт ладонь на сердце, испугавшись его громкого стука. Её присутствие обязательно скроют ветви ивы, в их пышности и свисающей плакучести Микаса утаит первую влюблённость, сохранив свой целомудренный образ. Будет ждать, когда он нанесёт визит во дворец с единственной целью — сделать будущей императрице предложение. Киёми благословит этот брак, Мэй будет дразнить и шутить про их будущих детей, а Микаса обязательно будет отпираться. Но не слишком сильно — будет занята примеркой его фамилии. Аккерман. Микаса Аккерман.       Сердце пропускает удар. Как непривычно и привычно одновременно. Фамилия добавляет холодные оттенки. Стержня, силы, жёсткости.       — Микаса, — нарушает вдруг молчание Леви, вырывая её из искусственной, сплетённой мыслями блажи. Она нехотя отстраняется, поворачивается к нему, когда не слышит продолжения. А оно должно быть. Чувствует подкожно. Тёмно-синие глаза забирают всё внимание в свой омут. — Ты ведь не влюбилась в меня?