Обоюдоострый клинок

      Микаса думает, что он шутит. Но когда Леви смотрит серьёзно, в ожидании какого-никакого ответа, то широко распахивает глаза. Вопрос простой, но подлый, бьющий под дых. Вдох застревает в горле.       — О чём ты?.. К-как?.. — Слова дробятся на языке бессвязными кусками.       Леви терпеливо ждёт. Не понять, что именно хочет услышать. Зачем спрашивает с какой-то обречённостью и надеждой? Ветер перебирает его волосы совсем не ласково, путает их между собой. Пытается разглядеть в глазах напротив подсказку, да в них не просто окидь — мороз.       Да разве она нужна?       Время перевести всё в шутку, сменить тему на нейтральную, может, даже притвориться, что не услышала, ещё есть. Может, даже чуть наклониться вбок и «случайно» упасть со стены. Однако сейчас её накрывает невесомость не от падения, а от прокатывающейся дрожи неловкого момента.       Сознание перебирает сотни вариантов объясниться, и Микаса не находит ничего другого, как ответить вопросом на вопрос. Непроизвольно и растерянно. Простым и одновременно парирующим.       — А что, если… — Дрожь такая, словно током прошибает. Конечности и язык немеют. — Да?       Ждать, что скажет на это в ответ, страшно. Поэтому отводит взгляд и прячет глаза под чёлкой. Дышать, дышать, дышать. Не так представляла себе признание. Считала, что поцелуя было вполне достаточно и нужда в словах отпадёт сама собой. Но вот он, до безобразия прямолинейный, смотрит, в душу заглядывает, раздевает глазами.       — Микаса. — Впервые слышит, как его голос смягчается. — Притворюсь, что не слышал этого.       Она цепенеет. Решается поднять взгляд и натыкается лишь на усталость, от которой хочется отвернуться. Он словно плещет кипятком в лицо.       — Почему?       Щёки жжёт то ли от ветра, то ли от смущения. Снова молчание, которое вот-вот изрешетит все внутренности. Микаса подаётся назад, не выдержав такой нервозности, встаёт с места и смотрит на Леви сверху вниз. О таком не говорят слишком близко, когда через каждое слово сочится уязвимость, а всю тебя выворачивает наизнанку.       Леви хмурится и следует её примеру. Устало выдыхает, и внутри мигом начинает закипать. Будто обыденный разговор ему уже наскучил. Наклоняется, чтобы закатать плед в рулон. Бросает его в ближайшую бочку и спрашивает:       — Сама понимаешь, что ты сейчас делаешь?              — А что я делаю?       — Не прикидывайся дурой.       — Дурой?.. — переспрашивает она неверяще и полушёпотом. — Так вот, что ты думаешь. Считаешь мои чувства дуростью? А как тогда объяснить твои?       — Я не это имел в виду, — цыкает он. — При чём здесь мои?       — О, теперь ты у нас придуриваешься?       Микаса нервно сглатывает, сжимает для смелости руки в кулаки. Шепчет про глухого карлика и ставит окончательную пробоину в его мнимом спокойствии. Складка между его бровей пролегает глубже, он делает шаг вперёд, но Микаса не отходит. Смотрит будто в зеркало, перенимает каждое движение, выражение лица, эмоцию.       «Ну давай, что собрался сделать?» — спрашивает взглядом. Оскорбился? Один — один. Какое имеет право злиться, когда это она должна?       И как смеет прикидываться и притворяться после всего, что у них… было? Да, было! Забота, касания, взгляды, близость. Не страсть, не похоть, не секс. Гораздо интимнее, значимее. Как смеет после этого целовать другую женщину и смотреть при этом так, словно нет женщины желаннее, не поверхностно, а в самую душу. От воспоминаний его с Ханджи поцелуя окончательно рвёт крышу. Микаса делает ещё один шаг вперёд. Как смеет выбивать из лёгких воздух, а сам дышать к ней ровно? Заботиться, касаться так, что горло перехватывает, быть рядом, но не с ней?       А потом называть это всё дуростью?       — Что тебя удивляет? Тот факт, что ты мне нравишься? Или то, что это взаимно? — повышает она голос, подходит совсем вплотную и тотчас захлопывает рот. Голубая кровь в жилах сворачивается, кипит, гудит в ушах.       Повисает тишина. Микаса судорожно вдыхает, снова глаза в глаза, тянет его за грудки, наконец добиваясь какой-то реакции. Леви не отстраняется — слишком удивлён тому, как та делает шаги в необратимую пустоту, позволяя всему вокруг воспламениться.       — Не знаю, какое дерьмо ты себе вбила по самые гланды в голову, но просыпайся. Осмотрись ещё раз и вспомни, где мы. Очнись, Микаса. — Он ответно сгребает ткань её куртки у шеи. Лёд в голосе с треском пронзает остротами.       То с ним тепло до обжигающей плоти, то холодно до онемения. Непредсказуемо. Она встречает взгляд Леви с той же мрачностью и жёсткостью. Придвигая лицо ближе, зло отвечает:       — Тогда как объясните, капитан, то, что вы тогда ответили на поцелуй?       Поддельная, полная сарказма вежливость из её уст заставляет его пальцы сжаться крепче.       — Прекрати, Микаса.       Низкое рычание больше не пугает. Сама от злости едва дышит. Накрывает его руки своими и выдыхает шёпотом прямо в губы:       — Ответил.       Леви застывает — она тоже боится пошевелиться. В глазах напротив отражается собственный гнев. В кровеносных сосудах шипит и растекается демарш, с ним никакие переговоры не действуют. Если Микаса и добьётся чего-то, то только через государственный переворот.       — Не смей отрицать.       Даже не знает, что сделает, если Леви сейчас отбросит руки в сторону, попросит отоспаться, скажет, что нет никаких чувств у него и Микаса сходит с ума. Она искренне считает, что последнее — неправда. Может, не с самого начала, даже не посередине, но они уже внутривенно вросли друг в друга. Переплелись, завязались.       Микаса уже ничего не ждёт, пока он, тяжело дыша, наконец сдаётся и кивает.       Прежняя злость улетучивается моментально, оставляя за собой россыпь искр. Значит, тогда воспалённому сознанию в полуобморочном состоянии не померещилось. Выстрелила, даже не целясь. Но отдача обошлась хрустом костей. Выплеснула вот так всё с горяча, хотя даже не планировала говорить о чувствах. Вылила горючим на всё то, что медленно, но жгут за жгутом тянуло и переплетало их друг с другом. Теперь не расплести — только поджечь и сгореть.       — И ты… молчал?       — Это по-прежнему ничего не значит, Микаса.       — Для меня значит.       — Замолчи.       В глазах Леви плещутся волны противоречий. Вспышка злости исчезает, оставляя оглушительную тишину.              — Ты не можешь теперь делать вид, будто это ничего не значит! Между нами…       — Никаких «нас» не существует, как же ты не понимаешь?!       Она хочет ударить его, привести в чувство, но вместо этого просто дёргает на себя сильнее, заставляя смотреть в глаза.       Февральская стужа забивается изморозью в лёгкие. Если слова про её происхождение — ложь, то почему они так пыхтят и мрачно, деланно безразлично, по-аккермански комплиментарно режут друг друга, чем могут?       Если Леви бьёт словами врукопашную, то она — режет остриями сточенных сланцитом катан. Горючее и фитиль. Порох и взрыв. Кремень и огниво. Зеркало и его отражение.       — Разве это что-то бы изменило? — Кончик его носа почти касается её. Дыхание смешивается, обжигает. Она начинает мелко дрожать. — Что же нам делать потом? На это тоже дашь мне ответ, всезнающее отродье?       — Потом? — повторяет как заворожённая.       Так, значит, он признал взаимность? Уже совсем запуталась в его двусмысленных действиях.       — Не будет никакого «потом». И ты это знаешь.       Микаса сокрушается и не знает, что на это ответить.       — Что ещё ты от меня хочешь услышать? — В его голос впервые вплетаются интонации, которые показывают сложный спектр испытываемых Леви чувств.       — Правду.       Голос звенит и предательски надламывается на последнем слоге. Вырывается жалобным шёпотом. Как же жалко и смешно, наверное, она выглядит со стороны. Неопытная, наивная, глупая.       — Обстоятельства сейчас сильнее правды, — со снисхождением, словно ребёнку, объясняет. Выдыхает, прислоняясь к её лбу своим. Нежно водит носом по скуле и смотрит вниз, а у неё сердце в горле колотится бешено, вот-вот выскочит. — У нас с тобой ничего не получится.       Становится оглушительно тихо. Только завывающий ветер пронзает до костей, солнце, мигнув последним лучом, окончательно склоняется в зените. Знает она, что прав. Знает и всё равно предательски надеется на другой исход. Глаза против воли щиплет, и только сейчас становится по-настоящему холодно. Горько.       У них ничего не получится. Вот она — правда. Получи, распишись.       Леви не отрицает взаимности, но и не сможет с этим что-то сделать. Обстоятельства и правда в их случае сильнее.       Микаса путается в мыслях. Разум капитана сильнее его чувств, он-то в любом случае сможет отбросить эмоции. А она… Она будет болеть и кровоточить этой привязанностью. Невозможной на счастливый конец.       Что-то внутри перенастраивается. Сколько раз покорялась судьбе, позволяла себя вести по протоптанным витиеватым дорожкам, гасила протесты и делала как будет лучше? К чему это в итоге привело? Стала ли чуточку счастливее, свободнее, правильнее в чужих глазах? Нет. Но, сколько её ни пытались перекроить на Хидзуру, что-то было невозможно скрыть — что-то подкожное, внутривенное, подкостное. Масштабы того мятежа, что шипел в венах демаршем и интригами.       — Тц, — вырывается с её губ недовольно.       От упрямства остаётся лишь внезапный остро щекочущий по венам порыв.       Микаса дёргает его на себя, не позволяя даже опомниться. Впечатывается в холодные губы — пробует недавний сочащийся яд, все эти «наши чувства обречены» на вкус. Размазывает своей влюблённостью. В груди, правда, всё ещё неприятно тянет.       Книжные строчки сравнивали любовь с бутоном распускающихся лепестков, вкусно пахнущих, нежных. У неё даже не успело ничего зацвести, всё оказалось распято в зародыше.       Она не умеет целоваться, просто стоит, прижавшись обветренными губами, и задерживает дыхание. В голове набатом: «Отпусти. Отпусти. Отпусти». А на устах:       — Всего лишь один раз… Пожалуйста, Леви…       Отстраняется и снова действует по наитию. Целует неумело, невинно, осторожно. Внутри теплится надежда, что Леви и на этот раз уступит её последнему капризу. Просто мазка будет достаточно. Едва успевает об этом подумать, как он обхватывает рукой её за затылок и, зарывшись пальцами в волосы, отвечает:       — Один раз.       Сердце пропускает удар, ухает вниз и подскакивает к горлу.       Их веки закрываются сами собой. Микаса шумно дышит носом, когда Леви ныряет языком в рот, то нетерпеливо толкается, то исчезает, не подстраиваясь под её ритм. Задаёт свой: нетерпеливый, влажный, тягучий. Сдавленно мычит, когда он припадает к нижней губе, несильно оттягивает, всасывает и, сжав пальцы на талии, прихватывает верхнюю. Голова идёт кругом от звуков, которые издают их губы. Его запах оседает в лёгких, заражает кровь.       — Не торопись, — шепчет он едва слышно, отстраняясь, и, не отрывая глаз, ведёт нежно носом.       У неё немного подкашиваются ноги, лёгкие уменьшаются в размерах, воздух в них заканчивается. Леви даёт нужную передышку, но ненадолго — спустя несколько мгновений, наклоняя голову вбок, меняет угол и снова целует, широко раскрывает рот, забирая с собой всё тепло. На этот раз без прежнего напора, с паузами. Руками по шее водит, ловит шумное дыхание, дразнит кончиком языка, сплетает с её и снова распаляет. Внутри всё сладко сжимается, тянет. Леви разрывает поцелуй, потянув тонкую нить слюны вслед, и изучает её пульсирующие припухшие губы. Целует в самый уголок, в щёку, выцеловывает линию челюсти. Микаса откидывает голову назад, давая ему больше пространства и полную свободу действий. Леви шумно вдыхает запах за ухом, смазанно целует в шею, помечает и, вбирая кожу, слегка прикусывает. На этот раз не сдерживает грудного стона и впивается в его плечи сильнее.       Кожа полыхает от каждого касания. Хочется повторить его движения, посмотреть, будет ли ему так же хорошо, как ей.       — Можно?       Леви заинтересованно поднимает голову, встречаясь взглядами. От этого вида у неё перехватывает дыхание. Красив. Как же он, ками-сама, красив. Зрачки сливаются с радужкой, губы чуть влажные, приоткрытые, манящие. Микаса робко целует их припухлость, кончиком языка ведёт по его нижней губе, переходит к верхней и обхватывает своими. Совсем как недавно целовал он. Получается резче и грубее, чем рассчитывала. Короткий вздох — его, а Микасе окончательно рвёт крышу, и она становится смелее. Пьёт этот первый лакомый поцелуй медленными, но крупными глотками, задыхаясь одновременно от нежности, выходящей за грань непорочных чувств, и от того, как всё внутри хочет большего.       Микаса исследует языком, изучает, учится. Наслаждается тем, какую реакцию получает, тем, как на него действует. Время, кажется, останавливается, отбрасывает все запреты, которых в излишестве и переизбытке, всё, что важно, — руки, немного шершавые, с широкими запястьями и проступающими переплетениями вен, скользят по её спине, исследуют, сжимают, притягивают ближе.       Инициатива снова переходит к нему, становясь более жадной, ненасытной, преступающей грань простых соприкосновений губ, и Микасе только остаётся послушно приоткрыть рот шире, встретиться с его языком с таким же напором, сойти с ума от расцветающего вкуса малины и мяты.       Ей нужно больше. Тело превращается в один пульсирующий комок эмоций и реакций от будоражащих касаний, желающее отбросить раздражающую ткань, почувствовать обнажённую кожу, согреться от холодного ветра под аккомпанемент шумного дыхания и скользящих друг на друге тел. Сердце трепыхается, как слабый огонёк свечи.       Микасе сейчас будет всё равно, если стена под ногами рухнет. Лишь надеется, что февраль, что ветрами пронизывает кости, накроет их с головой, окутает в толщу льда и они застынут в вечности, не в силах оторваться друг от друга.       Но ничего из этого не происходит. Сердце только норовит выскочить из груди, покрыв пару рёбер трещинами. Леви гладит по щеке и отстраняется, целует напоследок уголок губ и, хрипло дыша, нежно — в висок. Останавливается на лбу, не смотря в глаза.       — Это пройдёт, — хрипло давит из себя он. — У тебя впереди долгая жизнь.       Микаса тяжело дышит, сглатывая ком в горле. Ей горько, что он не упоминает при этом и себя. Словами заставляет проснуться ото сна. Неприлично долгого, желанного и пропитанного лживостью. И она, наконец, приходит в себя.       Леви в очередной раз прав. У них обоих есть обязательства, клятвы перед своими странами. Ответственность, от которой они не смогут и не захотят убежать. У неё — перед своим народом, у него — перед человечеством.       Чувства даже не успели окрепнуть. Их задавили и распяли обстоятельства, запреты и долг.       И если сейчас Микаса смогла украсть и вырвать поцелуй из рук заведомо предрешённого рока, ей этого будет достаточно.       В носу печёт, но она, шмыгнув, покорно кивает перед собой. Даже взглянуть на него не может. Больно. Глаза мечутся от лихорадочного блеска и сдерживаемых слёз.       Пройдёт — будет она говорить себе чаще. Кто знает, может, когда-нибудь поверит.       Спускаются со стены, но Микасе кажется, что падают. Только вот у него УПМ — взлетит, сманеврирует; она же — разобьётся. А он в этот раз не поймает.       До замка добираются молча, каждый думает о своём. Дежурные провожают их странными взглядами, но ей сейчас абсолютно безразлично. Леви желает спокойной ночи, смотрит вслед, но Микаса выжата досуха, просто кивает в ответ и закрывает дверь комнаты на ключ. Ни о чём думать не хочет. Потом. Внутри оглушающе пусто и бесцветно.       Микаса зажигает керосиновую лампу, освобождается от одежды, небрежно скомкав её на стуле, переодевается в рубашку и льняные штаны. Смотрит на гору коробок с Хидзуру, перекрывающую потухший камин, и машет на них рукой. Это тоже потом. Ни сил, ни желания. Только разыгравшийся аппетит.       В дверь стучат, но она никого сейчас не хочет видеть.       — Микаса, разрешишь?       — Хистория?       Она соскакивает с кровати и, запахнувшись в заботливо подаренную Сашей шаль, открывает дверь. Хистория широко улыбается, достав из-за пазухи вино и звеня кружками. Микаса никого не хочет видеть. Никого, кроме неё. Распахивает не дверь, а душу, когда падает в её объятия.       — Микаса? Тебе плохо? Что случилось, эй, не пугай меня! —Отстраняется, заглядывает в глаза, полные слёз, и ахает. — Зайдём-ка.       Хистория откупоривает вино быстрым движением и наливает кружку до краёв. Микаса громко шмыгает носом, смотря на то, как она перед собой зло выплёвывает.       — Что ты… делаешь?       — Так и знала, что надо было его в должности понизить, злобный коротышка… — Слова отскакивают от её рта иголками — только лови, не поранься.       Бубнит что-то про «ему мало не покажется», «надо было ему ещё между ног перед коронацией дать», и Микаса окончательно теряется. Подруга почему-то злится, но не на неё.       В руку толкается кружка:       — На.       Микаса вытирает сгибом локтя сопли — совсем не по-королевски, но сейчас они здесь просто две девчонки, которые решили снова напиться. Точнее, решила она. Алкоголизм, вероятно, один из побочных эффектов власти. Наливает и себе, делая крупные глотки. Мысленно делает пометку: на Хидзуру спрячет себе пару бочек сакэ, мало ли.       Но планы на то и планы, что иногда бывают далеки от реализации. Микаса, едва сделав глоток, выплёвывает его в тот же тазик, что всегда помогал ей на протяжении болезни.       — Микаса?!       — Прости… — Она вытирает губы от остатков вина. — Мне что-то нехорошо от него…       Хистория протягивает чистый носовой платок и качает головой.       — Знаешь, я подумала о том, что у капитана, возможно, так же.       — С чего ты взяла?              Хистория садится рядом и, вытянув ноги, начинает ими болтать.       — Мы редко видели, чтобы он пил. Точнее, никогда. Может, вы и связаны аккерманской кровью.       Ей от этого ещё хуже. Возможность оказаться потерянными родственниками вызывает новую волну тошноты. Но… разве это возможно, учитывая, что родились они в разных семьях?       — Перестань, — одёргивает Хистория. — Я не думаю, что вы хоть как-то связаны кровью. Возможно, из одного клана или однофамильцы. Не более. Капитан, как я знаю, родился и вырос в Подземном городе.       — Откуда ты знаешь?       — Когда мы отвоюем стену Мария, я займусь их переселением. Капитан вызвался помочь.       Микасу охватывает чувство, схожее с восторгом. Голос Хистории становится серьёзнее:       — Тебе он нравится.       Микаса судорожно выдыхает и не видит смысла от неё отпираться. Она лишь надеялась, что об этом знает только Армин, и вот теперь подруга.       — Он мне… отказал.       — Я бы удивилась, ответь он согласием.       — Ну спасибо…       Она откидывает голову кверху и хохочет.       — Я не это имею в виду! А то, что такой он человек. Долг превыше всего. Да и у вас ситуация непростая: ты — принцесса, он — твой телохранитель и капитан разведки. — Она делает два глотка и причмокивает. — Но у вас есть настоящее! Вы можете быть вместе сейчас и жить одним днём. Контуры будущего в нашем мире… слишком размыты. И будь моя Имир жива, я бы ни за что не отпускала её от себя. Даже зная, что в конце нас ждёт плохой финал. Женилась бы, а кто не согласен, пусть идёт к чёрту! Я больше не всепонимающая и жертвенная, а та ещё эгоистка, Микаса, и тебе советую ей немного стать! Да, монарх не может так говорить, но и диктовать, кого любить, а кого — нет, ему никто не имеет права.       Микаса кладёт ладонь поверх её и сжимает.       — Ты потрясающая, — вырывается невольно. Хистория машет перед собой ладошками, не ожидав получить внезапный комплимент. — Значит, ты предлагаешь нам тайную связь?       Микаса ждёт, что Хистория посмеётся над её шуткой, но она, осушив кружку вина, хлопает себя по щекам и развязным языком отвечает:       — А почему нет? — Микаса вспыхивает от такой перспективы. — Если в конце всё равно будет больно, то что вам мешает? Итог один: вы скоро расстанетесь.       — Ты должна меня отговаривать, — улыбается Микаса, но внутри всё сжимается.       Хистория права, она скоро уедет обратно на Хидзуру.       — Скоро экспедиция, — бесцветно произносит та, посмотрев на Микасу. — Никто не знает, вернутся ли они. Капитан — сильнейший, но враг пока что куда сильнее.       Хистория словами оплеухой мажет, такой сильной, что перед глазами рассыпаются чёрные точки. Микаса никогда об этом не задумывалась… Для неё Леви — тот, сквозь брешь которого не просочится смерть. Неуязвимый, твёрдый, чёрт возьми, сильный! Он не может… не может умереть.       Хистория в этот вечер много пьёт, ещё больше злится и немного грустит, снова рассказывая про ту самую Имир, о которой Микаса знает уже немало. Но она не перебивает, внимательно слушает и будет до тех пор, пока подруге не полегчает.       Засыпает Хистория тогда, когда язык перестаёт поворачиваться и слушаться, а пустая бутылка с вином глухо падает на деревянные половицы, положив голову ей на колени.       Перебирая светлые волосы, Микаса смотрит задумчиво в окно. Представляет на несколько минут, что Леви не вернётся, и внутри вдруг всё с треском надламывается. Микаса не может потерять его. Она аккуратно подхватывает Хисторию на руки и в очередной раз удивляется собственной силе. Как к такому привыкнуть, если не поднимала ничего тяжелее палочек?       Подоткнув по бокам одеяло, поправляет её волосы и заранее тащит тазик. Мало ли. Разжигает камин и ещё долго смотрит на то, как пламя с треском облизывает сухие поленья.       Согласится ли он на запретную тайную связь? Если был в отношениях с Ханджи, значит, они наверняка не планировали что-то наперёд. Оба знали, что придёт день, когда придётся расстаться с жизнью в кровавой бойне с титанами. Это тянет на маленький, но шанс.       Микаса уедет и снова будет смотреть на то, как из года в год распускаются и увядают лепестки сакуры. Будет гулять по дворцу, делая вид, что не тошнит от касаний мужа, а ребёнок станет единственной отдушиной. Черты лица Леви в её памяти однажды размажутся. А вскоре обязательно сотрутся. Может, осенью, когда упадёт последний клён, или летом, когда цикады будут препротивно трещать.       Микаса сжимает руки в кулаки. Их может не стать уже завтра. А они вот так просто отдалятся? Если он может легко отбросить чувства, то Микаса — нет. Для неё они самое сакральное, ценное и если не вечное, то что-то обязательно близкое к этому.

***

      Хистория покидает штаб разведки с рассветом, напоследок крепко обняв и дав совет, о котором Микаса продолжает долго думать, стоя на построении с ребятами. Если солдаты раньше и удивлялись её присутствию неподалёку, то сейчас заинтересованно глазеют на то, как она уверенно втискивается в строй по росту.       Микаса и Леви за сегодня едва перебросились взглядами. Сегодня, так или иначе, не убегут друг от друга далеко. Он будет проверять её силы.       — Разбивайтесь на пары для разминки. Бег с тяжёлым весом, гири берите рядом с конюшнями.       — Их там нет, капитан! — кричит Саша спустя несколько минут.       Конни чешет бритый затылок и шипит, случайно зацепив ногтем засохшую точку крови.       Леви выгибает бровь и идёт убедиться в этой абсурдности сам.       — Передайте лейтенанту, чтобы зашла в мой кабинет.       Солдаты испуганно жмутся друг к другу. Удар по самолюбию и невнимательности капитана решает нанести Жан, как-то даже прохладно и обиженно цедит:       — Джианна два дня назад взяла отгул. Если вы не забыли, вы сами её отстранили от должности.       Леви даже бровью не ведёт от этой реплики. Подходит ленивой поступью и встаёт напротив. Голос Жана непривычно колюч, что не ускользает и от капитана.       — Вот как, — тянет Леви. — Мне стоит поощрить твою внимательность. Займёшься этим вместо неё.       Кирштайн упрямо смотрит перед собой, пока Леви разглядывает его. Микаса не знает, чего окружающие ждут, выпучив глаза, но, очевидно, чего-то плохого, раз уж Жан не смог сдержать дерзость в сторону вышестоящего. Но тот просто громко приказывает:       — Начать разминку.       Жан подбирается, не ожидая, что так легко отделался, и даже виновато опускает глаза.       — Есть, сэр.       Только сейчас Микаса позволяет себе остановить на Леви долгий взгляд. Не денешься от этого никуда, в груди до сих пор колет. Он плохо спал — знает наверняка. Ему бы чая заварить с настойкой. Микаса трясёт головой, шарахаясь от этой мысли. Гасит в себе бессмысленный порыв заботы. Вот на что теперь будут похожи их отношения? На редкие взгляды и, если повезёт, прикосновения невзначай, которые она будет ловить с трепетом.       Приберёт уголок памяти, целиком и полностью посвятив его Леви. А на Хидзуру будет вытаскивать по одному, пока память не покроется пылью, а лицо Леви — её толстым слоем.       Должна утешать себя, а вместо этого ковыряется в и так муторной душе.       Микаса смотрит наверх, провожая взглядом стаю птиц. Весна встречает своим свежим дыханием, но полюбоваться и отвлечься на поэтичность видов не успевает: Саша тянет в сторону, на очищенный снег — разминаться. Микаса непроизвольно бросает на Леви взгляд через плечо.       Посмотрит в ответ?       Только он подходит к зябкой Ханджи, благодарно принимает из её рук термос и, принюхавшись хорошенько к содержимому, делает глоток. Утренняя двойная порция каши и хлеба с куском сыра моментально поднимается к горлу. И в этот момент он неожиданно устремляет на неё взгляд. Сердце привычно спотыкается о холод в нём. Микаса не выдерживает первой и отворачивается. Краем уха слышит, как Ханджи что-то рассказывает про Эрена, постоянно вытирает нос и, не стесняясь в выражениях, хохочет. Нет смысла в этой ревности сейчас, не после того, как он её отверг. А всё равно ревнуется и болит.       — Один круг с этой тяжеленной железкой? Да вы издеваетесь, — шипит рядом Саша, прижимая гирю к груди после разминки. — Меня уже тошнит…       Армин, поправляющий её снаряжение и ремни, произносит:       — А нечего глотать еду, даже не додумавшись её как следует разжевать.       Эрен ругается за тяжеловесные с Жаном, но с ними наверняка не то что бежать — стоять будет трудно. Не взять ли ей тоже одну, для проверки?       Недолго раздумывает и подходит к десятикилограммовой. Это безумие. Она никогда не сможет её поднять. На Хидзуру в жизни бы не взяла что-то подобное в руки.       Ладно, просто проверить и попытаться не навредит. Трёт руки друг о друга, разогревает. Эрен и Жан переключаются на неё, затихнув. Армин тоже подходит и, оценив ситуацию, пытается отговорить:       — Тебе нельзя поднимать тяжёлое, Микаса!       — Даже не думай, — слышит категоричное от Эрена.       — Знаю, я просто проверю, — спокойно отвечает она, игнорируя взгляды.       Вытирает потные ладони о брюки, резко выдыхает, как перед прыжком в пропасть или воду, и поднимает. Зажмуренные невольно глаза вдруг открываются. А это точно правильный вес?       Микаса крутит её в руках, как тарелку, и не понимает, в чём подвох.       — Ну ни хрена ж себе…       Удивлённые вздохи ребят подсказывают, что правильный. Микаса встаёт в стойку полуприседа и перебрасывает её из рук в руки. И всё же это не может весить десять килограмм. Микаса опускает гирю и движется к следующей, той, что тяжелее. Жан повышает голос и хочет остановить, но она убирает его руку и мягко улыбается. Тот мнётся и смущённо отходит.       Поднять-то легко, но вот бежать с ней из-за ребра пока не сможет.       Микаса лопатками чувствует его взгляд и манерно дёргает плечами, стряхивая волнение. Сейчас не время на него отвлекаться. Но всё же что-то внутри капризно-детское вырывается наружу, желание произвести на него впечатление растёт, как и уверенность: она не просто пробежит с тяжеловесами. Микаса сдувает со лба чёлку и хмыкает перед собой. А добежит самой первой.       Ветер свистит в ушах, под ногами хрустит снег, первое время Микаса бежит наравне с остальными, а вскоре слышит, как у других сбивается дыхание, кто-то берёт передышку, а кто-то лежит на земле звездой. Она анализирует свои ощущения, но пока дыхание и пульс в норме, как будто шагаешь на прогулке. Дух не просто захватывает от ощущений, а расщепляется на составляющие. Никогда не чувствовала себя настолько потрясающе. Словно наконец вернулась в собственное тело после духовных скитаний. Микаса до сих не верит случившимся обстоятельствам.       «Отыщи правду». Киёми говорила о другом тогда, но теперь Микаса начинает смотреть на эти слова иначе. Кем она была до приезда сюда и кем становится сейчас?       Она думает об этом, когда догоняет Жана и вскоре оставляет того позади. Этого недостаточно. Слишком легко. Солдаты, бежавшие впереди, буравят её недовольным фырканьем. Это подстёгивает, заставляет ускориться. До замка совсем близко, но дыхание вдруг сбивается, ребро слегка тянет. Микаса хочет добежать первой, но Эрен, неожиданно набравший полную скорость, негромко окликает её сзади. Таращится так, будто у неё выросла вторая голова.       — М-микас-са?.. Агрх… — Тяжело выдыхает, облизнув губы. — Мы можем поговорить?       Она замечает, как Армин изо всех сил тащит за собой Сашу. Их цепочку замыкает Конни, но через пару мгновений, найдя участок неоттаявшего снега, решает лечь на его спасительную прохладу. Ей самой хочется так сделать, становится жарко.       — Хорошо, — сдаётся она.       — Во даёшь… — Вытирает пот сгибом локтя. — Даже не запыхалась.       Эрен быстро снимает с себя шарф и, не спрашивая, обматывает вокруг её шеи. Микаса теряется от этой заботы. Запах яблок слышится отчётливее, когда он подходит ближе. От шарфа, однако, тоже не отказывается.       — Я хотел рассказать о дневнике отца.       — Дневнике?       Он кивает.       — Отец постоянно что-то записывал. Думаю, точные ответы о тебе найдём там.       — Ты говоришь об этом так уверенно. Той девочкой могу быть не я.       Называть её сейчас так, по мнению Микасы, правильнее всего. Уверенность Эрена в своей правоте обезоруживает. Даже если эти слова не лишены смысла, то девочка из Шиганшины всё равно будет далёкой, чужой, давно забытой.       Они останавливаются под деревом рядом со штабом. Эрен смотрит так, словно глупость сморозила.       — Это ты. Я бы тебя ни с кем не спутал.       Он поправляет на шее шарф, касается случайно пальцами её кожи и меняет тему. Рассказывает об их дружбе, упоминает маму и татуировку, что скрывали в их семье.       — Ты решила показать её только мне. — На этом моменте краснеет и прячет взгляд.       Та девочка, оказывается, была той ещё папиной дочкой, любила шить, даже разбиралась неплохо в травах, читала и…       — Что?..       Теперь черёд Микасы залиться краской, прятать глаза и делать вид, что небо вдруг становится интересным, или дерево, или… что угодно! Но не то, что та одиннадцатилетняя Микаса хотела выйти за Эрена замуж.       — Проехали.       Он забирает из её рук гири, ему тоже неловко, старается сгладить смущение безобидным действием: в очередной раз фанатично поправляет на её шее сползший наполовину шарф и, встречаясь снова взглядами, вспыхивает с новой силой.       — Мы, похоже, первые.       Сзади маячат серой точкой несколько силуэтов. И правда, первые.       — Микаса! Эрен! — кричит сзади Ханджи и подбегает ближе.       Офицеры, оказывается, всё время стояли неподалёку.       Зоэ с маниакальным интересом осматривает Микасу на наличие каких-то возможных травм. Поворачивает голову из стороны в сторону, трогает живот и область груди.       — Как ощущения? — спрашивает Ханджи, делая пометки в блокноте.       Она пропускает вопрос мимо ушей, сглатывает, замечая идущего к ним Леви. Сердце пропускает удар, под солнечным сплетением жжёт.       — Все хорошо, только немного ребро тянет.       — Никаких тяжестей, Микаса, пока ребро окончательно не заживёт. Ясно?       Она согласно кивает и чувствует, как желудок урчит от голода. Скудное армейское меню не может в полной мере насытить, будто в ней приютилось изголодавшееся животное, недовольно рычащее обжорством. Микасе хочется вгрызться в мясо. В обжаренное и приправленное пряностями. Вкус риса Хидзуру со временем стирался со вкусовых рецепторов, оставляя только странное варево или кашу. Кулинарную книгу с Хидзуру она больше не доставала после приготовленного моти, а потом забыла — не до этого.       Правда, иногда скучает по приготовленному Леви рису. Даже повара на Хидзуру в её глазах теперь не смогут тягаться с ним во вкусе. Дело ведь было не просто в еде. Не воссоздашь ведь ассоциации. Другие не смогут положить ей в рис его заботу и то время, что они провели в том домике. Ностальгия уже выходит за грань счастливой грусти, перетекая в больной укол утраченности.       Настроение портится, а о результатах неоконченной тренировки ей слушать невмоготу.       Остальные догоняют их спустя пять минут. Жан и Саша катаются по снегу, тяжело дыша. Конни присоединяется к ним, жадно вдыхая весь воздух.       — Твою мать… Ах… Я думал, двину кони… — плюёт Жан вязкую слюну.       — А нечего… перед Микасой выпендриваться, — говорит Саша, вытирая лоб. Конни подхватывает шутку. — Нам сказали с пятикилограммовыми бежать, а не двадцати.       — Я думал, у него глаза через нос вылетят.       — Вот они… — Кирштайну кажется, что вот-вот откажут лёгкие, — боевые товарищи.       — Вот именно, что боевые… — Конни встаёт, протягивая одну руку Саше, вторую — Жану. — А не любовные.       — Ой, заткнись.       — Вдох через нос и выдох через рот, — подходит Леви, когда все солдаты выстраиваются в шеренгу.       Теперь он показывает пару рукопашных приёмов. Очевидно, после военных учений, что прошли солдаты гарнизона и военной полиции, разведчики активно практиковали ближний бой. Ведь врагами по ту сторону стен оказались не только титаны.       В пару с Микасой никто не встаёт — слишком слабый противник, одна пробежка не такой короткой дистанции ещё ничего о ней не говорит. На словах-то всё просто: взвалить противника на спину, вытягивая его одной рукой вверх-вперёд, и плечом другой руки поднять, затем перебросить на землю.       Желающим потренировать Микасу выступает Жан, на что Леви одобрительно кивает. Становится подальше, наблюдая за ними. Остальные пусть и делают вид, что тренируются, но иногда скашивают на них взгляды.       Жан быстр, но недостаточно, и, пока делает шаг, Микаса успевает сделать два навстречу и уклониться от захвата.       — Ого! — комментирует восхищённо и пытается снова взять её в кольцо своих рук.       Микаса и на этот раз увиливает в сторону. Медленно, слишком медленно. Каждое движение словно застывает в пространстве, и она может дать себе время проанализировать, как поступить дальше. На тело накатывают адреналиновые волны. Но Жан всё равно опытнее, сильнее, проворливее, делает обманные манёвры. Едва она касается его воротника, как Кирштайн приподнимает локоть, блокируя. Лоб покрывается испариной, мозг посылает импульсы в мышцы. Вот он, адреналин, та струя, которую Микаса пыталась поймать ещё будучи на Хидзуру.       Жан, уверенный в своей победе, делает поспешный, неосторожный шаг и взмах рукой, в попытке замком сцепить руки вокруг предплечья, но Микаса наклоняется корпусом вбок в обманном приёме. Воспользовавшись растерянностью оппонента, она в ту же секунду фиксирует его плечо, поворачивается спиной и с лёгкостью поднимает, будто тот ничего не весит. Жан приглушённо хмыкает.       — Уау! — свистит кто-то в толпе.       Раздаются синхронные вздохи. Её опьяняет вкус такой маленькой, но всё же победы. Силы бурлят кипятком, с шипением разгоняя по телу кровоток. Но реальность крадёт заслуженный кровью и потом триумф. Лёгкие взрываются болью, и Микаса, не выдержав, падает на колени. Грудь распирает от внезапного сухого и царапающего стенки горла кашля. Не получилось.       Она зло дышит, вытирает губы рукой и зарывается пальцами в землю, разрыхляя её ногтями. Снова одно и то же. Снова та же слабость. Она почти победила! Что с ней, чёрт возьми, не так?!       Перед глазами блестят начищенные носки лакированных берцев.       — Достаточно. — Леви садится на корточки и протягивает ей платок. — Иди к Ханджи.       Микаса хочет верить, что он беспокоится, разглядеть хоть намёк, но ничего не находит. Лишь боевая сосредоточенность и скука.       — Микаса, — окликает Жан, потирая плечо. — Вот это ты меня ловко!              Она принимает протянутую руку Леви и, перед тем как выпустить, слегка сжимает кончиками пальцев. Хорошо, что можно сослаться на мороз и не распинаться в попытках объяснить, почему так рдеют щёки. Губы вдруг колет иголками, позволяя воспоминанию о поцелуе всплыть яркими красками. По пристальному взгляду Леви осознаёт и гаденько радуется.       Тоже не забыл. Тоже вспоминает.       Микаса деланно спокойно окидывает Жана взглядом и ждёт продолжения.       — Ты… хорошо постаралась. То есть я хотел сказать, из тебя бы вышел отличный солдат!       Микаса позволяет губам изогнуться в мягкой благодарной улыбке и, попрощавшись со всеми, уходит в комнату. Она обязательно им станет. Искусным воином. И защитит всех тех, кто ей дорог. Свою страну, Мэй и себя. Но сначала — в душ, в столовую, и если не наестся, то будет вынуждена воспользоваться королевскими привилегиями: снесёт половину скудного провианта разведкорпуса, а расплатится позже.       Приступает к стирке, первой жертвой становится платок Леви, затем и остальные вещи. Сначала было сложно приноровиться к темпу жизни разведчиков, учиться заново самостоятельности, переодеваться, довольствоваться быстрым душем. Чем ближе был отъезд домой, тем сильнее накатывала тоска по этой твёрдой кровати, а не пышному футону. По чёрствому хлебу и безвкусному сухпайку.       Спустя три часа решает заняться письмами, вскрывает написанное Киёми сморщенными влажными пальцами. Застывает на последних строчках и не может поверить.       Приоткрывает рот и перечитывает заново, сжигая взглядом каждую чёртову букву. Но смысл оставался прежним.       «И сколь бы ни был велик отражающийся на памятнике отблеск лунного света, ничто — ни звания, ни золото — не последует за потерянным в алчности в смертный тлен. Скрывает всех от дождя прекрасный зонт… Гора Микаса — «зонт прекрасный». Не оттого ли, что он поднят высоко, луна ещё не показалась в небе, а ночь становится темнее и темней! Моя дорогая, луна будет полной, а на твоё возвращение скроет весь свой лик».       Открывает другую бумагу из тайника, переполненную чёрными точками. Отсчитывает от каждой по букве и выводит нужную ей формулу.       «Полуночные охотницы наступают стремительно. Генерал Изасима мёртв. Марли думает, что мы на их стороне. Мы тобой гордимся, Микаса. Остаётся только ждать, наберись терпения».       Микаса распаковывает коробки и замечает в ней полный комплект чёрно-красного рейфуку.       Судя по крою и качеству ткани, она была очень дорогой. Микаса видела такую на рынке! Мэй потратила на неё полугодовое жалованье.       С губ слетает восторженно-радостное:       — Ох, Мэй…       А с ним и записка:       «С днём рождения, моя мятежная и милосердная госпожа. Пусть ветра и небо будут к вам благосклонны. В столице неспокойно, я нашла то, о чём вы просили. Его зовут Кейта, живёт на юго-восточном побережье. Я пока не выяснила досконально. Отбор служанок в его доме проходит с особой проверкой, но, я думаю, решить эту задачу труда не составит. Самураи охраняют это место денно и нощно. Его недавно посещали три аристократа, имён пока не знаю. Жду дальнейших приказов».       Ситуация становилась всё сложнее. Азаи уже переманили трёх феодалов на свою сторону, а с внезапной гибелью генерала среди самураев начнётся настоящее волнение. Тайное сообщество полуночных охотниц пока не заняло свою сторону, а значит, время есть.       Микаса вкратце пишет ответное письмо заученными стихами, рассказывает обстановку дел и то, что она, как подобает члену Азумабито, выстояла разлуку с честью и терпеливостью. Что выполнила возложенную на неё миссию и долг. Рассказывать о Леоне не станет. Ни Киёми, ни кому-то ещё.       Микаса проделывает с другим письмом всё то же самое, но в обратной схеме, чтобы Киёми не смогла догадаться.       «Разузнай больше, возьми ключ от тайных летописей и сверь данные в тётушкином тайнике в северо-восточной провинции, особняк скрыт ивами, насчитай тридцать семь. Достаточно будет запомнить лица, с остальным всё решу сама. Пора нанести визит высокоуважаемым феодалам и Кейте».       Игра начинается.       Микаса устало откидывается на кровать и бесконечно долго размышляет. О том, в какой же угодила капкан. Как из него выбраться, когда внутренние ценности трещат по швам, — непонятно. Микаса не может уехать, пока не выяснит правду о собственном прошлом, о родителях и о том, кем на самом деле она должна стать. Пока не освободится от чёртового рока и проклятья.       Но на этот раз используя свои методы, пускай впоследствии окажется той, кто вырвет своими руками собственное сердце.

***

      — Что такое, ваше высочество? — Эрвин, откладывая бумаги, приглашает гостью сесть.              Леви заинтересованно и удивлённо скользит по ней взглядом, замечает в руках звенящий мешок.       — Я хотела с вами поговорить.       Свеча трепыхается от вошедшего за ней сквозняка. Командор тщательно пытается скрыть нетерпение под методичным постукиванием по деревянной поверхности пальцами.       — Я хочу присоединиться к будущей экспедиции.       Эрвин будто не удивлён. Он устало откидывается на спинку стула, пересекаясь нечитаемыми взглядами с Леви.       — Могу узнать причины такого решения?       Микаса согласно кивает, придаёт голосу уверенности и произносит:       — Если я — Аккерман, то хочу узнать правду. Ту, которую от меня намеренно скрывали на родине. О родителях и тех, кто действительно причастен к их смерти.       Леви рядом изучает её с полминуты. Молчит, не перебивает.       — Исключено. — Незамедлительный отказ. Эрвин с сожалением продолжает: — Мы не можем рисковать вашей жизнью.       Но и на этот случай она припасла аргументы.       — Я не буду на передовой, лишь рядом с вами. — Она переводит взгляд на отсутствующую руку. — Я знаю, что вы не будете принимать участие в битве.       — Вы можете дождаться окончания экспедиции и ждать вестей здесь.       — А что, если вы…              Микаса захлопывает рот и опускает стыдливо глаза. Но всё же никто не может дать гарантии, что они вернутся. В этом случае она никогда не раскроет собственное прошлое.       — Шанс проиграть действительно есть. Но не сомневайтесь, мы положим на эту битву абсолютно всё.       — Значит, ваш ответ — нет.       Эрвин молчит, не соглашается и не отрицает. Микаса наслышана, что командор по натуре игрок. Он рассчитывает ходы наперёд и почти всегда, в любой игре, становится победителем. То, что Парадиз так далеко продвинулся в титанической войне и Хистория на троне, — тому доказательство. Ей на Хидзуру не помешал бы такой человек на её стороне. И она почти его нашла, осталось переманить.       Леви не вмешивается, смотрит исподлобья, даже с заинтересованностью, куда заведёт этот бред дальше.       — Не совсем так. Есть одно небольшое условие, ваше величество. — Микаса вздрагивает. — Если вы за краткий срок продемонстрируете хорошие результаты своей силы, то обещаю подумать над этим. И… — Вдох вырывается из груди против воли. Вот она. Точка невозврата. — Вы должны будете пройти проверку на боевые способности под кураторством Леви. Без его согласия этот вопрос будет закрыт без дальнейших обсуждений. Не сработает ни взятка, ни подготовленный вами шантаж.       Голубые глаза напротив вспыхивают. Микаса делает испуганно маленький шаг назад. Всё тело наполняет стыд. Дрожь хватает за горло прежде, чем удивлённый вздох.       — Прошу прощения.       Не видит смысла оправдываться. Её раскусили.       Микаса поворачивается к Леви. В этом есть определённый подвох. Насколько они заинтересованы в том, чтобы взять её с собой? Эрвин недвусмысленно намекает на то, что пока выгоды от её просьбы нет, то и рисковать разведчики бессмысленно не станут.       — Я принимаю ваши условия.       — Тогда мы договорились.       Микаса больше не смеет их отвлекать, но её окликают снова:       — Я получил от госпожи Киёми приглашение на вашу свадьбу. Поздравляю с будущей помолвкой заранее, если по воле случая не смогу там присутствовать. Хочу надеяться, что сотрудничество в новых условиях между Парадизом и Хидзуру продолжится уже на вашей земле.       «Ваше место — императорский трон, и я никогда не позволю вашей связи с капитаном окрепнуть».       Она цепенеет, как от прилетевшей в лицо с размаху пощёчины.       Микаса готова поклясться, что он специально открыл эту тему. Перед ней и перед… Леви. Эрвин проверяет, поняла ли предупреждение, скрытое между каждой произнесённой им буквой.       «Язык, на котором разговаривают аристократы, вам хорошо знаком, не так ли?»       Язык, что извивается змеёй, выжидая момент, когда вопьётся в шею жертвы ядом. Знаком. И знаком очень хорошо. Что-то в его глазах предупреждающе ширится и растёт — восхищение вперемешку с весельем? Не разобрать. Но Микаса сквозь сжатые зубы высекает:       — Благодарю. Будем надеяться, что и на Хидзуру я лично пожму вашу… — Микаса демонстративно переводит взгляд на болтающийся пустой рукав рубашки, — руку.       «Вы не сможете встать между мной и Леви».       Эрвин будто только просыпается от скучного сна, давит грудной смех, а в глазах вспыхивает заинтересованность. Но ей совсем не до шуток. Изо всех сил сдерживается, чтобы не захлопнуть за собой дверь так, чтобы с петель и досок слетела.       Гуляющий прохладный сквозняк в коридоре остужает. Ей плевать, что командор знает о её чувствах. Этим лишь продемонстрировал, что и Леви к ней неровно дышит.       Спустя минуту слышит сзади хлопок двери и шаги.       Его — уверенная поступь, её — кроткие, пугливые. Даже на минуту представляет, что их перебрасывает в замок, где Микаса вот-вот взвизгнет испуганно из-за грозы, возьмёт его за руку. И дождей пока нет, хотя уже вот-вот наступит март. Микаса знает, что это он. По звукам шагов. По дыханию — спокойному, ничем не сбитому, в отличие от её.       Леви ждёт, пока зайдёт в свою комнату. Скрещивает руки на груди, прислоняясь плечом к косяку двери, и говорит:       — Ну, и что это было?       Мешок с золотыми монетами со звяканьем опускается на стол. Какой стыд. Купить командора разведкорпуса. Спасибо, что на смех не поднял, точно бы сгорела со стыда.       Микаса освобождается от пиджака и опускается на кровать. Вытягивает ноги и жуёт губу.       — Что именно?       Ненадолго прикрывает глаза, чтобы насладиться трепетом внутри. Даже не коснулся, а у неё от одного тембра голоса мурашки.       «Подойди ближе».       И Леви словно слышит просьбу: закрывает дверь и медленно сокращает расстояние. Только слова произносит не совсем трепетные:       — Совсем ебанулась? Твои капризы настолько тебе наскучили, что решила поиграть со смертью наперегонки?       Микаса старается смотреть куда угодно, но не на него. Молчит, не впечатлённая грубостью. Кожа у неё давно толстая, не первую неделю с ним знакома.       — Ты не поедешь.       Вот так с лёту. Категорично. В его стиле.       — И кто мне запретит?       Он грубо приподнимает её за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Чувства хватают за горло. Перед его глазами она — взволнованная, смущённая. Перед её — поцелуй, который ещё слишком свеж.       — Я тебя и близко не подпущу к передовой.       В горле ходит глоток.       — Почему?..       Он стискивает челюсти, большим пальцем надавливает на подбородок сильнее. Глупый вопрос. Знает она почему: по-прежнему под его ответственностью. Глаза опускаются на его руки. Слова Хистории звенят в ушах. Вот он, Микаса, ну же, совсем близко, можно дотронуться, всего лишь найди смелость, сграбастай копоть эгоизма так, чтобы под ногтями грязью скопилась.       Хватай настоящее, ведь контуры будущего слишком размыты.       Тлей, задыхайся, гори. А потом убегай.       — Ладно, забудь, — устало отмахивается она.       Не попробует, пока не увидит в Леви чего-то ответного.       — Потому что обещал отправить тебя обратно на Хидзуру. Тебя, а не твои останки. Живой.       Большой палец неторопливо гладит кожу. Микаса дёргает подбородком, отворачиваясь. Но поздно — сердце от этого тройными рывками бьётся. Рука Леви так и застывает комично в воздухе, сам реагирует лишь коротким «хм». Знать бы, что творится в этой защёлкнутой сотнями замков голове.       — Я всё решила.       — Мне насрать, Микаса. Птицей с неба насрать. Пройдёшь проверку — поговорим, — выдаёт спокойно он.       Её словарный запас от этих слов сокращается до бессвязных междометий.       — Я пройду, не сомневайтесь, капитан.       — Не пройдёшь, — выплёвывает, смотря высокомерно сверху вниз. — Найду управу. — Указательным пальцем тычет в центр её лба. — Лицо попроще сделай.       Как об стенку горох. Спорить с ним бесполезно, и она мудро принимает решение сменить тему на ту, что заставит его уйти.       — Я могу дать подсказку. Ну, про управу, — уточняет, дёрнув уголком губ.       Прости меня, но позволь мне побыть эгоистичной.       Леви склоняет голову набок, стреляет вопрошающе взглядом. Чёлка мило закрывает глаза. Ждёт.       — Наклонись поближе, не хочу, чтобы нас услышали.       Например, командор.       — Издеваться вздумала?       — Это единственное, что заставит меня не поехать. — Пожимает плечами, мол, как хочешь.       Только дуется, ведь просьба не из ряда вон выходящая. Косится на него снова и едва сдерживается, чтобы не упасть с кровати. Леви закатывает глаза и наклоняется к её лицу. Во взгляде — колкий морозец, мажет им, как снегом за шиворот.       — Удиви меня.       Микаса сглатывает, смаргивает наваждение, сжимает простыни в руках и без колебаний шепчет:       — Поцелуй меня, и я не поеду.       Сжимает губы, чтобы не рассмеяться. По его лицу проходит судорога недовольства, заставляя смех под рёбрами собраться клочками. Леви же не до смеха. Он толкает её в плечи на кровать, но она не теряется, хватает за ворот серой рубашки, потянув на себя. Кровать пружинит от веса двух тел. Он вжимает её в мягкость простыней телом, опираясь на руки по обе стороны от лица. От этой внезапной близости всё внутри сводит. Микаса оторопело приоткрывает рот.       Вот-вот, и её бы охватила настоящая истерика. На Хидзуру скоро, возможно, свершится переворот и, вследствие этого, гражданская война. На Парадизе за стенами — титанический хаос.       А она…       Она, чёрт возьми, смотрит на него и только сейчас осознаёт масштабы осечки, просчёта, провала. И, несмотря ни на что, не отпускает, когда тот хочет встать. Обвивает за шею и просит постоять так хотя бы каких-то пять минуточек.       — Леви… — слетает с губ шёпот, — давай сбежим.       Он смотрит на неё сквозь полуприкрытые веки. Ресницы, густые и длинные, дрожат. Полупрозрачная слеза скатывается одна за другой, в горле собирается ком. Её предложение не удивляет, не заставляет съехидничать или отшутиться.       Враз им обоим становится не до шуток.       — Ты когда так осмелеть успела? — на пробу спрашивает он.       Стирает костяшками пальцев слёзы с щёк и привычно, словно утешая, бодает лбом. Микаса улыбается сквозь силу и шмыгает носом. Пускай думает, что она сбрендила и шутит. Хотя, протяни он руку, последовала бы за ним без раздумий. С ним хочется жить настоящим, убегая от будущего.       В голову лезут намёки Эрвина, и Микаса, не сдерживаясь, спрашивает:       — Я правда… только «приказ»? Ты рядом лишь потому, что так велено?       Горло сдавливает спазм. Желание снова его поцеловать зашкаливает.       «Ответь хотя бы на это».       Проходит минута, две. На третьей Леви прячет лицо ей в шею и, немного погодя, наконец выдыхает:       — Не поэтому.       Вот так просто выбивает из лёгких воздух, смотрит при этом как ни в чём не бывало. Цепко, долго, безразлично. Микаса сглатывает, длинно ведёт руками по его торсу, поднимается к ключицам.       — Я тебе небезразлична, — заявляет в очередной раз.       Тихо, шёпотом. Будто убеждает себя. Не верит ведь. Не может поверить, и всё тут.       — Молчи, Микаса, — шевелит губами, задевая кожу. Хрипотца в его голосе проходится по позвоночнику мурашками. Она борется с желанием податься вперёд, клянчить неведомые ранее будоражащие ласки. — На твои уловки не клюну.       — А на какие клюнешь?       Он вдруг резко выдыхает носом и сразу маскирует звук цоканьем. Не может быть… Микаса не может поверить ушам. Леви смеётся!       — Руки убери.       — Нет, — улыбается, обвивая его за шею крепче.       Зарывается пальцами в мягкие волосы. Перебирает, массирует кожу головы и хмелеет от запаха. Леви потрясающе пахнет. Вдохнуть бы полной грудью, вобрать весь его запах в себя и тотчас задохнуться.       — Мне тридцать четыре, Микаса, — намекает он. — Руки.       Хочет этим оттолкнуть, а она только млеет от того факта, что он старше. Опытнее и сильнее.       — Намекаешь на то, что ты старый?       Микаса ведёт правой ногой сбоку, сгибом колен наверх, намеревается взять в кольцо за пояс. И вдруг испуганно замирает — Леви перехватывает ногу, ведёт широкой ладонью и резко сжимает мякоть бёдер. Голова кружится, её дыхание уже рваное, его — поверхностное. Снова глаза в глаза, спрашивая самих себя, что же они вытворяют.       — На то, что играть в твои детские игры не буду.       В подтверждение своих слов гладит рукой, приподнимает рубашку до тазовой кости. Гладит большим пальцем по оголённой коже, вырывает с её губ мучительно протяжный выдох. Сон в Митрасе вдруг оживает на глазах. У неё от этого невинного жеста внизу живота змеится жар.       — Я не играю и не прошу клятв, слов любви или будущего. Всё, чего я прошу, — взгляд падает на его губы, — настоящего.       — Мне этого недостаточно.       Его глаза блестят, как в лихорадке, губы плотно сжаты. Намекает на её будущего мужа или на то, что его не устраивают полумеры и полутона? Густо краснеет — Леви хочет её либо целиком, либо никак. Но может его понять — будь на его месте, от ревности поехала бы головой. Они в этом похожи. Что моё — то моё. От кончиков пальцев, что сжимают стенки чайной кружки, до голубых вкраплений в глазах.       Воздух между ними начинает гудеть и вибрировать. Взаимное желание примагничивает взгляды.       — Это брак по расчёту.       — И всё же брак.       — Даже если мне нравится другой?       Поправляет его волосы, стараясь иногда выныривать из засасывающих ощущений. Не будет осторожной — погрузится с головой и захлебнётся.       Аргументы Леви заканчиваются. Микаса не может правильно истолковать его молчание. Камин никто не разжигал, но жарко так, что ладони липнут.       Как никогда хочется забрать слова про одноразовый поцелуй обратно. Кому только врала, что одного будет достаточно? Чем дальше и выше растёт плод, тем он запретнее и желаннее. И блеск притягивает, и вкусить хочется только его.       Леви вдруг сводит всё то жалкое расстояние между их лицами на нет, касается губами щеки.       — Тренировки будут проходить каждый день, без выходных. Придёшь в форму, и я выжму из тебя всё.              Микаса закрывает глаза, теряясь в его неторопливых касаниях. Её мурашит и мелко трясёт. А когда думает, что Леви тоже не может этому сопротивляться, трясёт сильнее. Тянется к его губам, но он отстраняется.       — Не хнычь. — Дёргает уголком рта и, опершись локтем на одну руку, второй отводит ей волосы назад.       — Жду не дождусь, капитан.       — Несносное отродье.       — Невыносимый…       — Даже не думай, что пройдёшь проверку, — напоминает.       — Посмотрим.       Азарт просачивается в кровь. Желание доказать что-то, заполучить его уважение, придаёт уверенности.       Вялая перебранка переходит в безобидные прозвища. Механические ответы выскакивают изо рта сами, когда она просто любуется им. Нос, форма глаз, губы — как у всех, но оторваться невозможно.       — Ты красивый.       Мысли облекаются в слова. Словно, если не расскажет, они сварят всё то, что под диафрагмой.       Леви распахивает глаза, будто в первый раз такое слышит. Цепочка поклонниц в Митрасе в десять дзё, а он удивляется таким мелочам. Видела, как Эсма и служанки с жаром провожали взглядом, а в столице девушки не раз оборачивались вслед. Особенно раздражалась, когда он был в своём официальном костюме. Выглаженный, побритый, вкусно пахнущий. Микаса тряхнула головой. Становиться в ряд его поклонниц не собиралась, но случайно забрела в их перечень.       Интересно, а он считал её красивой?       — Нужно разжечь камин, — говорит он и пытается встать.       Микаса закатывает глаза и на этот раз размыкает руки, отпуская. Ещё немного, и оба перешли бы все приличные границы. Стыдливый румянец запоздало обжигает щёки. Плохая у неё привычка — делать, потом думать.       — Я заварю чай.       Микаса надеется, что произошедшие события не повлияют на их совместный ритуал. Но Леви качает головой и желает спокойной ночи.       Ладно — думает. Ведь даже у недосягаемой вершины есть свой пик. У толстого льда — своя температура таяния. А у высоких стен — двери. Но сразу за этими мыслями следующая: «Остановись, Микаса». Дальше будет адски больно.       Не ей. Ему.