Обоюдоострый клинок

      Леви не лжёт, когда говорит, что за полтора месяца выжмет из неё все соки. Она не помнит, как просыпается и заползает на негнущихся ногах обратно в кровать. Упускает из вида момент, когда клинки превращаются в продолжение рук, а на спаррингах всё меньше желающих выступать против неё. Когда из плавленой меди превращается в острую сталь. Когда падает с УПМ, но находит в себе силы встать, взлетать, врезаться во всевозможные препятствия, стирать колени и руки в кровь. По ночам выть от боли и плакать от усталости, заматывая кровоточащие раны в бинты. Иногда ночи сопровождаются сильным кашлем, в эти дни она запасается платками и прячет в них размазанные пятна крови. Сначала пугается, но кашель проходит. Точно ничего серьёзного.       Держит спину ровно, даже когда едва чувствует собственное тело. Думает о том, в какую игру вступит, какие карты перетасует когда вернётся на Хидзуру; просчитывает все варианты и способы, пока делает упражнения на пресс. Ловит своё отражение в зеркале и не верит. Тело становится текстурным, плечи — рельефными, скулы — впалыми. Волосы теперь касаются плеч, слегка щекочут лопатки.       Март размазывает дни дождями и слякотью, она не видит этим тренировкам ни конца, ни края, но не может не удивиться результату. Сил у неё оказывается много. Очень. Настолько, что может поднимать несколько громовых копий. Настолько, что первым поваленным титаном становится Эрен, а последующие, хоть и более мелкие — те, что за стеной, всё равно вызывают ужас. Она боится подходить к ним, не может себя заставить. Это слишком даже для неё. Ноги не слушаются, клинки в руках падают на землю. Микасе не стыдно признать, что боится их до дрожи в коленях. А кто не боится?       Каждый раз восхищается бесстрашием разведчиков. Весь мир дрожит от страха перед Парадизом. И не зря.       Леви демонстрирует на них свой приём обратного захвата клинка, и Микаса тоже хочет научиться этому.       В эти моменты её почему-то охватывает гордость.       Леви трудно угодить, но получить похвалу ещё труднее. «Удовлетворительно», «пиздец», «пойдёт», «заново» — теперь её личное заученное четверостишие. В том, что на проверке он устроит ей разнос, — она не сомневается. Поэтому ловит каждый совет, заучивает, повторяет, практикует.       Но время — её главный враг, которого она не сможет переиграть или перехитрить. Полтора месяца — жалкий срок. Не сможет как следует подготовиться, однако, несмотря ни на что, выкладывается на полную. Совсем скоро узнает правду о родителях, о тех, кто замешан в их смерти. И пусть Микаса не вернёт утраченные воспоминания, но лишь сама мысль о том, что она узнает о первоистоках, заставляет двигаться дальше.       Манёвры на УПМ давались труднее всего, но вскоре изучила его азы. На лету. Орудовать же клинками научилась быстро. Они врастали в кожу, становясь её частью. С остальным тело разбиралось само. Микаса не успевала думать наперёд, нутро где-то на бессознательном уровне обо всём знало. Чувствовало, куда именно враг нанесёт удар, что вот сейчас противник замахнётся ногой и она непременно увернётся вбок.       Осознание собственного превосходства пьянит, но иногда Микаса ловит себя на мысли, что не верит. Не верит, что когда-то тряслась за свою жизнь, а сейчас может отобрать любую. Ханджи оценивает её силу по шкале титанов, вереща про нового гения человечества и наследницу Леви. А Микаса, сейчас смотря на отражение поджарых мышц и выделяющегося пульсирующего пресса, — по шкале самураев. Она одна стоит сейчас около пятидесяти.       Но, несмотря на это, и близко не может сравниться с Леви. Сегодня он увидел, как сквозь мозоли на руках у неё идёт кровь. Слышать даже не захотел о продолжении тренировки. Решил, что четыре дня перерыва не повлияют на хороший результат. Опьянённая похвалой, она не стала препираться. Да и вообще всё время была послушной и приемлемой ученицей. Словно вся выкроена под приказы капитана. Да и разве против них? Только за.       — Вот блин! — сокрушается рядом Саша и обводит столовую грустным взглядом, скорее механически, чем с аппетитом, жуя булку. — Капитан должен был уехать вместе с командором в столицу. Шиш теперь нам, а не посиделки у костра.       — Джианна обещала, что разузнает точно, — тянет Жан, играясь с похлёбкой.       Конни лежит всем корпусом на столе, упираясь лбом в деревянную поверхность.       — Ну и на кой чёрт я целый ящик пива припёр?       — Тренироваться надо, алкаши гарнизонские, экспедиция через месяц, — чеканит Эрен, откусывая хлеб.       Но разочарование касается и его. Подготовка выжимает соки из всех, а новая программа капитана совсем проходится титаньей ногой по хребтам. Хуже для Эрена только Ханджи.       Джианна, плюхнувшаяся рядом с Жаном, разводит с сожалением руками:       — Звиняйте, ребятня, но, пока Микаса здесь, он никуда не уедет.       — Может, даже спрашивать не будем? — со скукой предлагает Конни и натыкается на взгляды «ну и дебил же ты». — Тогда предлагайте идеи, раз такие умные.       Жан вдруг оживает, выпрямляется, смотрит выразительно на Сашу. Та смотрит на него такими же загоревшимися глазами. Микасе иногда кажется, что у этих троих свой особый передатчик. Так понимать друг друга без слов…       — Ага, потом драить казармы и стирать ваши вонючие простыни, — жалуется Эрен, хлопнув по столу. — Про твои говорю, Жанчик. Это с учётом того, что я, вообще-то, в подвале живу.       Конни выпрямляется и ковыряется в ухе.       — Н-да, то ещё удовольствие. Особенно после твоих вчерашних пердежей, Жан. Ночью проснулся, думал, кто-то ему в зад громовых копий запихал.       Джианна давится чаем, от внезапного смеха подаётся назад и с грохотом падает. Саша прикрывает рот и отворачивается, делая вид, что помогает хохочущей Джианне. Эрен в открытую ржёт, тыча на него пальцем. Микаса тоже не может сдержать улыбку. Жан хочет перепрыгнуть через стол и уже тянется к воротнику Эрена, как мимо них проходит Леви. С чаем в руках и тарелкой с пирожным.       Все застывают в неестественных позах. Ему даже слов произносить не надо: парни быстро возвращаются на свои места и бормочут извинения. По телу пробегают мурашки, хотя Микаса сегодня была примерной девочкой.       Она случайно замечает изгрызенную ладонь Эрена, когда тот пьёт из кружки. Сегодня Ханджи, конечно, переусердствовала: его раны до сих пор не зажили.       От Эрена отвлекает чувство голода. Микаса с сожалением переводит взгляд на уже съеденную порцию. Ни крошки не оставила. Мало. Ей чертовски мало. Этого питания недостаточно. После таких-то сумасшедших тренировок. Да и на сладкое в последнее время тянет слишком сильно.       Эрен толкается плечом и придвигает ей тарелку с пирожным. Подперев рукой подбородок, ведёт бровями:       — Ешь.       Армин, сидящий рядом с Эреном, тоже придвигает свою порцию. Сердце спотыкается об эту заботу, но совесть не позволяет вот так нагло её принимать.       — Не стоит, ребята…       Жан тоже не остаётся в стороне и смущённо моргает. Саша, слопавшая всё, от сердца отрывает откушенную булку и протягивает ей. Ещё один десерт плюхается поверх других, вытесняя пирожное Эрена, — от Джианны.       — Ешь. Для своих не жалко.       Микаса вжимает голову в плечи, краснеет и мягко улыбается. Своя… Внутри всё щемит от гордости и внезапного восторга. Пробует это слово на вкус вместе с кусочками от каждого пирожного по чуть-чуть. «Своя» — очень сладкое, вкусное и сытное.       Один всё же не трогает, возвращает Саше.       — А может, с ним поговорит Микаса? — предлагает Армин и тотчас получает щелбан от шипящего Жана. — За что?..       Неужели ребята считают их отношения настолько близкими, что Леви возьмёт да прислушается к её словам? Да он Микасу в окно за шкирку выкинет и пинка на лету вдобавок отвесит.       Решает больше не мучить желудок: разделывается с пирожными, запив их громкими глотками чая. Мяса бы сейчас, хорошенько обжаренного. И Леви под боком. Ею овладевал прежде незнакомый аппетит, еда была только следствием зарождающейся ненасытности.       Позавчера во время тренировки он не гнушался отвлекать её приглушёнными выдохами и капельками пота, скользящими по забитым мышцам пресса. Вот тогда и начала ловить себя на совсем не детских мыслях. Сверху ещё накладывались слова Хистории про внебрачную связь. Вот тебе и крепкая чашечка сакэ. Пей, но не пьяней. Но Микаса не умела пить, растягивая глотки. Закидывала всё залпом и горела.       Мэй объясняла, что после лунного цикла, около недели, самый благоприятный период для зачатия детей. Желание сильное, и тело реагирует острее. Микаса не ожидала, что половое воспитание вдруг пригодится. Не по назначению. И ещё как.       — Микаса, он пошутил. Правда, Армин? — шипит Эрен, толкая того в плечо.       Тот давится супом и сквозь кашель хрипит:       — А? Д-да! Микаса… не стоит.       — Я попробую, — выдыхает решительно она и с громким стуком ставит кружку на стол.       Микаса и сама очень хочет расслабиться у костра с ребятами. Заслужили.       Вот только как?       Размышляет об этом по пути в свою комнату. Просто скажет прямо, и всё тут. А ещё добавит про вино и пьянки, чтоб наверняка дал согласие. Перед походом в душ взгляд падает на аккуратно разложенное рейфуку. Вот и повод примерить нашёлся. А если просто объяснить, как важны для солдат вот такие небольшие передышки? Ванную сегодня не набирает — быстро сполоснётся и начнёт предпринимать попытки пробиться через капитанские запреты. Сквозь звуки льющейся воды вдруг слышит, как Леви заходит в кабинет. Делает напор потише и вслушивается. Судя по лязгу ремней, он переодевается, а по скрежету стула — садится за стол. Она старается вслушаться в каждый шорох, даже перекрывает воду.       Леви сейчас звенит чашками, шагает к шкафу, чем-то шуршит и разливает чай. А выйти, чтобы Микаса переоделась, не собирается? Крючков здесь нет, да и забрызгать сухие вещи не хотелось.       Может, не услышал, что она в ванной? Решает подождать пару минут, но и они складываются в пять, а то и десять единиц. Сама себя в последнее время не узнаёт: отсчитав три стука сердца, обматывается широким полотенцем и, выдохнув через нос, открывает дверь. Виновата разве, что только его ванной может пользоваться?       Леви сидит за столом и потягивает чай. В её сторону даже не смотрит, всё внимание бумаге, ноль десятых — ей. В груди колет обида. Похоже, только у неё сейчас сердце остановится. Переодеваться перед ним не собирается, выглянет в коридор и быстро перебежит до комнаты.       Сграбастав быстро вещи, уже поворачивает ручку двери, как её пригвождает к месту ленивый голос:       — Ну и куда ты в таком виде собралась?              — К себе, там нико…       В диссонанс слов снаружи раздаются быстрые шаги. Она испуганно оборачивается. Леви демонстративно дёргает бровь, делая глоток.       — Тц. Я сам выйду, — ворчит, нехотя отставив чашку.       Скользит взглядом по её ногам и снова наверх. Глаза в глаза.       Микаса давится вдохом, пошевелиться не может, стоит, будто приклеенная. Запах мяты становится отчётливее. Стискивает одежду в руках и снова слышит шаги, но уже его, неторопливые, медленные. Кожей его чувствует, дыханием и бешено колотящимся в груди сердцем. Леви почему-то останавливается за спиной, а смелости повернуться как не было, так и нет. Смотрит на дверь, но не видит, сознание сосредоточено только на нём. Дыхание мигом спирает до коротких вдохов. Трепет собирается в солнечном сплетении комом, застревает и дрожит.       По ту сторону раздаётся шарканье, переходящее в бег. Сориентироваться не успевает. Леви, рывком притянув её за талию, прижимает к себе и защёлкивает замок именно в тот момент, когда кто-то снаружи дёргает ручку двери на себя.       — Эй, Леви! — Ханджи требовательно стучит в кабинет. — Новые военные поставки из Хидзуру пришли. Опять в столовую ушёл, что ли, коротыш недокормленный?       Микаса собирается ответить, как ладонь Леви закрывает ей рот. Взгляд через плечо острый, требовательный.       — Тихо, — шепчет в ухо, мажет по коже губами.       Волосы щекочут лопатки. От дыхания шея покрывается мурашками. Они впервые так близко, и Леви впервые касается сам. После того поцелуя намеренно держит дистанцию, посылает все её попытки «случайно» коснуться гореть в синем пламени. А сейчас… боится, что увидит, как тело на него ненормально реагирует. Ещё один такой шёпот или вот так произнесёт её имя низким голосом — Микаса не сдержится от пошлого стона. А потом ему придётся её выгнать.       Внизу живота что-то вяжется в узел и приятно тянет. Сердце отсчитывает быстрые стуки. Это уже слишком. Микаса дёргается, чувствуя, что уже на грани порядочности, и, пытаясь вывернуться из захвата, слышит недовольное цоканье и оказывается прижатой к двери.       — Молчи.       Вслушивается в тишину ещё несколько секунд. Вот это уже не смешно. Желание провести языком по его пальцам, сжимающим рот, такое сильное, что из груди вырываются частые выдохи. Оба застывают в таком положении. И, похоже, до него доходит, в какой подпитывающей фантазии позе они стоят. Микаса сглатывает, потирая щёку. Леви приложил грубо, но боли не было — только жар от рук и пальцев, небрежно стискивающих тело, остался. Отдающий острым послевкусием и неудовлетворением.       Полотенце вокруг тела держится на одном честном слове, и это замечает не только она. Леви отворачивается, говорит, чтобы не задерживалась, и оставляет в комнате одной. Перед этим захлопнув дверь сильнее, чем следует. Возбуждённое, дышащее жаром желание превращается в гнев и перетекает в потребность ударить эту злосчастную дверь. Концентрируется в кулаке, костяшках, норовит выплеснуть свои запасы о какую-нибудь поверхность. Как же достал! Заглянуть бы на пару минут в эту голову. А ведь не отрицал чувств, целовал так жарко, будто без неё был риск задохнуться, а теперь что? Топит холодом и безразличием, а она себя девать не знает куда от падких реакций на него. Близко, на расстоянии вытянутой руки, коснись и гори. Но Леви тушит все проблески большего ледяной водой и размазывает о землю.       Он никогда не согласится на такие отношения, Хис.       Леви не хочет её так, как хочет его она.

***

      Леви старается идти вперёд и особо никуда не сворачивать, чтобы не наткнуться на любопытные взгляды. Просто прямо. Не торопится, не думает, просто идёт. Выходит на улицу, а дальше — хрен знает куда. Сохраняет спокойствие, но движения всё равно дёрганные. А перед глазами полотенце, едва прикрывающее бёдра. Длинные стройные ноги и шея. Знает, что, если зарыться носом под ухом, цветочный запах будет чувствоваться сильнее. В голове сладкий стон, от которого позвоночник током прошибает.       Она в край осмелела. Нет, охуела. Костяшками бьёт по остробугровой коре дерева. Не в кровь, но чтоб проснуться.       Действия Микасы всё непредсказуемее, уследить и контролировать не получается. Последний спусковой крючок дёрнул тогда, на стене, когда решил подарок ей на день рождения сделать, и разнёс смитские постулаты. Обещал — один раз. Только одного раза хватило, чтобы чернилами по его деревянной броне растеклась и въелась.       Микаса облегчать ему задачу не собирается. Смотрит на него и ждёт ответов. Он же опытнее, а он нихуя в этом, оказывается, не смыслит. Всё, что к ней испытывает, не похоже на то, что к Ханджи или другим разведчицам было. Если с Ханджи связывало уже что-то родное, близкое, мог довериться и забыться в ней, с Микасой всё в новинку. Забота и нежность, которая затопила грудь, пугала.       Солнце на самой вершине даже не грело, а он стоял и таял. Резала его словами о своих чувствах, впервые отдала приказ, а он впервые подчинился. Патокой в её неумелых касаниях разливался, как малолетний сопляк.       Самоконтроль, который нужен разведчикам, развил и освоил от и до, а самоконтроль чувств и желаний отбросил. Зря. Не думал, что доживёт до дня, когда от присутствия какой-то девчонки с полуоборота придётся заводиться. Не какой-то — думает и морщится. Оскорблять мысленно, чтобы вытеснить мысли о ней, — хуёвая затея. От самого себя коробит. Не девчонка. Принцесса. И методы у неё заедать в мозгах рукояткой тоже королевские.       Больше не может и дальше потакать капризам. Хотя там, на стене, хуй знает, чей каприз был. Его? Её? Обоих.       Пусть считает, что из вредности. Никогда не признает, что чем больше привязывается, тем дальше от заземлённости. Пускать дальше под кожу не хочет. Юная и наивная в своей открытости, сама не понимает, что предлагает. Самое ценное. Себя.       Пусть думает, что нет у него никаких реакций, мыслей и желаний. Думает, что ему плевать, кого обнимать или подпускать к себе. И в целом на неё плевать. Разливается в чашку заваренным чаем — пей, только не обожги язык. А с ней по-другому с первого дня знакомства не получается. Глотается и жжётся желанием сжать полную грудь и острые соски в руках, прочертить руками изгибы, отбросить тот кусок полотенца, вжать в дверь, прогнуть поясницу, надавить на живот и брать во всю длину, пока не вдолбит: кончай маяться дурью. Не смотри с розовой поволокой и не провоцируй.       Ноги сами заводят в амбар с тренировочной экипировкой. Отлично. Леви отбрасывает верхнюю одежду, оставаясь только в брюках, и отжимается. До забитых мышц и обильного пота по вискам и шее. Жар никуда не делся, а грудь щемит и тянет. По шагам уже понимает, кто пришёл. Она. Только у неё тихая поступь и учащённое дыхание, когда они наедине.       Нехотя, но замечает привычки, которые Микаса переняла от него. Вот стоит, скрещивает руки на груди и, прислонившись плечом к двери, просто смотрит. Наблюдает. Замечает, как на него пялится. На плечи, спину, живот. Сердце, и без того бешено стучащее, спотыкается. Хоть бы для приличия отвернулась, но от той мямлящей при нём девицы больше ничего не осталось. Пропустил момент, когда она изменилась. Короткие волосы, маленький шрам и твёрдость в голосе и жестах появилась. И Леви не может отрицать, что даже это ему по вкусу. Она вся в его вкусе, оказывается. Высокая, длинные ноги, молочная кожа. Бля-ять.       Решает сделать шестой подход без перерыва. Насчитывает ещё пятьдесят и встаёт. Сейчас бы в озеро неподалёку, но уже темнеет.       — Почему ты меня избегаешь?       И вот так всегда действует. Прямо, без стука, с порога врывается прямиком в нутро и вихрем всё сметает. Леви ненавидит бардак, но убираться после её присутствия тоже не спешит.       — Конкретнее.       Ерошит волосы, поворачиваться к ней лицом не торопится, а глаза сами закрываются, когда Микаса ближе подходит. Вдыхает её запах во все лёгкие. Избегает, естественно, сука, избегает, когда от одного запаха ведёт. Не надо было её вообще целовать. Знал бы, куда это приведёт, даже не прикоснулся бы.       — Я тебе больше не нравлюсь?       Пальцами зарывается в волосы и выдыхает. Плечи напрягаются от чужих холодных ладоней.       — Руки убери, — с угрозой начинает он.       Да только хоть одна бы подействовала на эту неугомонную.       Сдавленно выдыхает через рот и чуть ли не отшатывается от обиды в её глазах. Обматерил бы сейчас себя, да прикусывает язык. Пускай думает, что мудак.       — Если тренироваться пришла… — Мажет взглядом с головы до ног, но видит только в полотенце и нижнем белье. Фантазия дорисовывает её без. — Готовься.       Она быстро-быстро моргает, удивлённая внезапным предложением. Сам не меньше удивлён. Леви готов сейчас за любую соломинку зацепиться, только не смотреть в глаза, от которых размазывает.       — Без УПМ. Только спарринг.       Оценивает боевую готовность и с удовлетворением кивает перед собой. За последний месяц Леви не может не похвалить за результат, который она показала. Прыткая, сосредоточенная, исполнительная, дисциплинированная, сильная.       Идеальная.       Кит Шадис бы оценил её не хуже, чем десятку лучших кадетов вместе взятых. Но опыта в борьбе с титанами у неё слишком мало. Те мелкие, которых она завалила, не в счёт. Было бы у них в запасе ещё полгода, Микаса бы первой числилась в его спецотряде. Ханджи говорит — его отражение и достойная замена. Он считает — она из тех чудес, что не случается с такими, как он.       За гранью реальности, олицетворение деформации крохотного мира капитана.       Его личный дискомфорт.       Она освобождается от рубашки, оставаясь в спортивном топе и брюках. Наматывает бинты на руки и встаёт в боевую стойку. Микаса ловко использует окружение, отталкиваясь от деревянного ящика, прыгает сзади. Быстрая, но недостаточно. Слишком спешит, хватается за ушиб, но, сделав изящный кувырок, снова встаёт на ноги. Пытается дать подсечку, касаясь земли кончиками пальцев, но Леви бьёт по лодыжкам. Отдышавшись, вытирает сгибом локтя лоб, дёргает двумя пальцами, обозначая готовность. В солнечном сплетении щиплет тонкая царапина. Изящная. Но скованная.       — Дам мотивацию. — Она заинтересованно выгибает бровь. — Сможешь уложить на спину — исполню любое желание.       Импульсивное решение вырывается изо рта само. Леви надеется, что не разочаруется выбором. И почти не жалеет — её глаза лихорадочно блестят, а на лице играет улыбка.       Спустя двадцать минут его всё же начинает интересовать, чего такого загадала, раз так запыхалась, ради чего так кувыркается. Встаёт от очередной подножки, отводит волосы, спутанные в дёрн. Когда увиливает от ответа, закатывает глаза, в очередной раз блокируя удар. Этот был сильнее предыдущих — отдаёт должное. Постепенно спарринг превращается для Микасы в настоящую бойню. Леви гасит в себе ухмылку и внезапную вспышку веселья. Она теперь похожа на шипящего котёнка, вставшего на дыбы.       Мысленно хвалит. Урок, который Леви пытается ей преподать, ловит с лёту: анализируй, думай, проверь слабые места противника, действуй по ситуации. Она ускоряется, делает вид, что хочет взять его предплечье в захват, а сама приседает и обхватывает за торс. Поднимает колено для подсечки, но Леви успевает вовремя отклониться назад, вставая в левостороннюю стойку.       — Сносно, Аккерман, — вырывается изо рта прежде, чем он успевает обдумать и сформулировать логичную реплику.       Язык и губы складываются в привычные звуки и буквы, словно говорил это тысячу раз.       Микаса выходит из оцепенения первой, и Леви даёт осечку. Она наваливается на него сверху, припечатав руки по обе стороны от лица. Запыхавшиеся, удивлённые, а кое-кто — до полных штанов счастливый его секундным замешательством.       Тазом фиксирует его таз. Глаза мечутся по его лицу, ища чего-то. Похвалы? Или объяснения его «сносно, Аккерман»? Не дождётся.       — Я выиграла! Не отвертишься.       — М-м-м. Обещание сдержу, говори.       Рука сама тянется к её щеке, отводит прилипшие ко лбу и вискам пряди.       Запыхавшаяся, довольная собой. И какая же, сука, красивая.       — Уложила тебя, уложила! Ты видел?       — Нет, не видел. Ослеп.       Он только осознаёт, что ещё давно это сделала. Ещё тогда, в Митрасе, в первую встречу, а после — взглядом и словами на обе лопатки уложила. Микаса трётся о его ладонь щекой, кладёт свою поверх, улыбается широко, так, как умеет только она, так, что он трепещет каждой жилкой. Этот жест отзывается где-то внутри и вьёт из него верёвки.              Подкожно. Подкостно.       — Я хочу… — Прикусив губу, смотрит на его шею.       Леви ведёт плавно ладонями по её талии, сжимает влажную кожу, изучает изгибы. Мягкая, молочная, податливая. Ловит с её губ сладкий выдох, когда смещает вес повыше, к торсу. Несносная елозит по нему, трётся пахом о его. Кровь густую жидит, заставляет прилить к члену. Половину сил отдал на тренировке, сейчас с остаточной половиной воюет. Не хочет отпускать, наоборот — прижать ближе, усилить трение, а потом выть и жалеть, когда рассудок на место вернётся.       Нельзя на неё смотреть, трогать, отвечать на чувства. Леви устаёт воевать с собой на два фронта. С одной стороны — со смитскими постулатами, с другой — с собой же. Между «у нас нет будущего» и переплестись языками в грязном мокром поцелуе, не имеющем ничего общего с её светлой влюблённостью. Пройтись по ним подошвой своего прошлого и растоптать в накрывающей обоих зависимости. Беги, Микаса, прочь, а не навстречу. С таким, как он, по-другому не бывает.       — Почему… — Она мажет губами по его подбородку, спускается к шее, кончиком языка собирает бисеринки пота. Звуки, что издают её губы, должны вызывать отвращение — грязно, нестерильно. — Почему ты избегаешь меня?       — Так надо.       — Ты ведь тоже хочешь?       Член уже жмёт брюки до боли. Он не отвечает, когда Микаса слегка прикусывает кожу, просто закатывает глаза и слегка ведёт тазом вверх, имитируя толчок. Красноречиво и кратко. Понятным языком для обоих. Не прикасался даже невзначай к ней месяц, завёл счётчик дней. В глаза не смотрел, чтобы не увидела и проблеска похоти. Не так он её хочет. Не только физически.       — Так это будет твоим желанием? По-быстрому трахнуться в грязном амбаре?       Неторопливые поцелуи останавливаются. Микаса краснеет от этих слов и пытается отстраниться. Секунда, и теперь Леви укладывает её на лопатки, садясь сверху. Отводит руки ей за голову. Микаса расслабляется, впускает его пальцы, переплетая. Губы влажные, припухшие, хотя даже не дотрагивался до них. Дыхание учащённое, тяжёлое. Соски призывно топорщатся сквозь ткань, острые, налитые.       — Я хочу нас без обязательств.       — И как ты себе это представляешь? — Сжимает пальцы сильнее, не позволяя себе и дальше фантазировать о них, вжатых в скомканную белоснежную простынь.       — Ну… — Она опускает взгляд. — Хочу, как раньше, сидеть в твоём кабинете, проводить время вместе и…       — М-м?       Кусает кончик её носа, пытаясь вернуть внимание, когда долго молчит. Сама не понимает, что предлагает.       Если быть до конца честным, его не волнует ни её муж на Хидзуру, ни последствия, к которым всё это приведёт. Нахуя бояться огня, если кругом уже давно горит, превращаясь в горстку пепла? Главное, после её ухода развеять его и больше никогда не вспоминать. Ему будет недостаточно только секса с ней. Вскоре захочется докупать для неё ящики малины, а дальше что? Каждый раз трястись, когда она подвергает себя опасности? Привыкнуть к тому, что часами в его кабинете, а когда уедет — смотреть в эту самую точку и слышать свист ветра от огромной дыры внутри? Леви догадывается, она понятия не имеет, что в нём, где-то глубоко, на подкорке, зарыт и похоронен страх. Страх отпускать после того, как почти сплавился с другим человеком. Страх, что полусгнившее слева, меж третьим ребром, окончательно окаменеет и разобьётся.       Микаса надеется, что Леви без слов поймёт. И он всё уже знает, но дразнить её доставляет особенное удовольствие.       — Сам знаешь, прекрати паясничать.       Леви вскидывает брови, изображая недоумение и саму невинность. Микаса скрывает глаза под чёлкой, бормочет что-то про целоваться и вспыхивает.       — Мне, по-твоему, четырнадцать — за ручки держаться?       — Не только ведь за ручки, — робко выдыхает в ответ.       Девице девятнадцать, а она смущается от слова «секс».       — Я хочу быть с тобой, пока не вернусь домой.       — Предлагаешь свободные отношения?       Она кивает. Хочется снова её поцеловать. Не любитель поцелуев, если только прелюдий для секса. Целовал и подготавливал для своего же удобства. Теперь в голову лезут вопросы: как бы ей понравилось? Грубость или, наоборот, тактильность и нежность? По поцелую судит — по-разному.       — И ты знаешь, что это значит?       — Что?       Глупейший из её вопросов. И так сдерживается. Изголодался, а она вкусным запахом под ним его изводит. Трогать нельзя, смотреть — тоже. Бери любую из разведчиц, с горем пополам — можно. Субординация? Не страшно. А Леви впервые хочет не просто, мать его, запретное. Недосягаемое. Невозможное.       Он раздвигает ноги, толкается и трёт её в пах коленом. Несильно. Чтобы суть уловила. Жадно наблюдает, как вздымается и дёргается вверх-вниз грудь. Микаса тихо ахает и распахивает глаза. Чувствительная, нежная, и уверен — уже влажная. Если бы не эти запреты, самому страшно, что бы сейчас с ней сделал. Она прикрывает ладонями раскрасневшееся лицо и кусает губы, теряясь в новых ощущениях.       — Мы оба этого хотим. Ты обещал исполнить любое моё желание.       Судорожно выдыхает от этого вида. Иглой тыкает в его терпение, не иначе. Вскрывает его, как хирургический нож, в нутро смотрит. Говорит очевидные вещи — её не захочет только слепой кастрат.       — Бестолочь. — Прижимается губами к её лбу.       Принять её предложение — всё равно что взорвать громовые копья, надеясь, что тебя при этом не заденет. Микаса тянется поцеловать, в голове запускают сигнальным дымом. Красным и чёрным.       Хватит на сегодня.       Сдержанно щёлкает по носу и поднимается. Отряхивает брюки, сжимает зубы — в штанах тесно, как в двадцать от вида голой женщины. Протягивает ей руку. Микаса в глаза избегает смотреть. Фыркает. Обиделась. Леви ерошит её и без того растрёпанные волосы, распаляя обиду. Она дёргается в сторону, отходя подальше, пытается пригладить их.       — Выбирай другое желание.       Микаса непокорная, что-то подсказывает — бесполезно объяснять. С первого раза на стене не поняла. А личные границы у него не из титаньих мышц и костей, а расшатанная баррикада после бойни.       Леви окидывает её напоследок долгим взглядом, надевает майку с длинным рукавом, закидывая на плечо пиджак, и выходит первым.       Растрёпанная и смущённая. Её домашний вид вызывает гораздо больше эмоций, чем недавние полупытки-полуприкосновения.       И думать нечего над её прихотью, хотя, казалось бы, всё тебе подают на блюдечке. Бери, приятного аппетита. Не обожрись только. Как Леви когда-то и рассчитывал жить дальше, не заводя привязанностей. Только секс, и никаких обязательств или чувств. С другой стороны, может, Ханджи была права. Они одной ногой здесь, второй — в вырытой заранее могиле, стоит хотя бы задуматься над тем, чтобы оба позволили себе кусок желаемого в этом бесконечном замкнутом круге из «нельзя» и «должны». Микаса не из тех, кто будет трепаться. Да и о чувствах не говорит, только о физических желаниях. Но вот подноготную знает таких «свободных отношений».       У них с Микасой не на похоти всё построено. Желание и тяга скорее его следствие. Он не врал, когда говорил, что этого недостаточно. Были бы другие обстоятельства, была бы она кем-то другим… Он бы не стал, как кретин, отнекиваться, не пацан малолетний, от чувств прятаться. Предложил бы давно жить вместе, а не бегать по комнатам, как подростки. Смотря на неё, не только секс в голову лезет, а что-то гораздо серьёзнее. О влюблённости ничего не смыслит, у него на привязанности и желаниях всё построено. Но если всё, что с ним в присутствии Микасы происходит, называют влюблённостью, то так уж и быть.       Леви пинает камешек в коридоре, вслушивается в эхо. Пустое это всё. Ни к чему не приводящее. Но и Микаса этого не отрицает. А что касается остального, то всё намного сложнее. Да у них сплошь и рядом клоака из «сложно», «нельзя», «невозможно». Хватит ему терпения не переступать через них? Разве не заслуживают хотя бы недолгой, но ебучей сказки, о которых рассказывала ему когда-то Кушель?       Принцесса нашлась, осталось не поддаться её чарам и своим желаниям.

***

      — За Микасу!       — За Микасу! — вторит Жан, чокаясь кружками вина и пива.       Кто что льёт, кто что пьёт, как говорится. Конни потягивает пиво. Саша хохочет над его усами и кидает в костёр дров.       Сидят кругом, перебрасываясь шутками и безобидными подколами. Трещат сверчки, дождей как неделю нет, сухо и температура подходящая для посиделок у костра. Микаса пытается уловить свободное место и находит рядом с Эреном и Армином.       — Поверить не могу, капитан дал добро! — с удивлённой интонацией говорит Жан.       Армин стреляет в неё глазами и улыбается.       — Как тебе удалось? — спрашивает он, когда та садится рядом, кутаясь в плед.       Джианна раздаёт алкоголь и протягивает ей кружку пенистого. Подмигивает и возвращается на место между Жаном и Сашей.       — Спасибо. — Поворачивается к Армину и шепчет: — Не спрашивай. Было очень…       Подходящие слова, чтобы описать мысль точно, теряются, ускользают от языка, пока Саша не шипит на обожжённые пальцы:       — Ай, ай, ай! Горячо!       — Не убежала бы от тебя эта картофелина, проглот ты ненасытный.       Горячо. Микаса вспыхивает. Да, это было горячо. Язык едва не обожгла.       Армин прыскает в кружку и качает головой. Между ними завязывается диалог о недавних тестированиях дирижаблей, как с помощью таких можно будет расчистить Марию меньше чем за полгода. О мире за стенами. Даже Эрен заинтересованно слушает.       Конни хлопает по коленям, обрывая их, и вскакивает с места:       — Пора!       Жан хмельно хохочет. Саша хлопает себя по лбу и пытается вернуть его на место. Чего-то конкретного вроде не намечалось. Эрен закатывает глаза и вытягивает ноги. Толкает Микасу плечом.       — Эрен? — Поворачивается заинтересованно и делает шумный глоток.       Пиво на удивление принимается получше, чем вино. Голова от уже второй кружки приятно пустеет.       Хистория только недавно уехала, а Микаса уже по ней скучает. Сейчас бы сидела рядом — перепила бы их всех. По-королевски.       Микаса сравнивает свою будущую версию с ней. Без друзей, оторванная от обычных будней, на досуге прогулки по саду и слушания народа. Уже представляет себя в многослойной юкате, как за ней ковыляет целая дюжина служанок, а в полнолуние ей составляет компанию чашечка сакэ. Одиноко и сыро. Неудивительно, что в такой стылой реальности единственный, кто оказывается рядом, — алкоголь. Смолчит, выслушает, затупит боль.       Эрен вырывает из мыслей, наклоняется к уху, убирая волосы, шепчет:       — Не замёрзла?       Микаса качает головой. Вот, снова в глаза не смотрит. Часто ловит его на странном поведении. С другими вроде не так скованно общается. Хотя не может не признать — его забота приятна. Но Эрен всё равно тянется к шее, потянув шарф. Не принимать невежливо, поэтому благодарно кивает.       Конни откуда-то достаёт картишки, собирает их веером и садится напротив Жана.       — Для карт не темновато? — спрашивает она Армина.       — Это… не совсем игры в карты на Хидзуру.       Микаса не может не восхититься. Армин уже давно изучает привезённые книги. Часто видит его с учебником по истории и географии. Теперь и в культурных различиях атас.       — Объясню правила ещё раз. — Жан улыбается Микасе. — Конни — ведущий, карт никто не видит, поэтому берёт вслепую. Одна из них — девиант. — На задней стороне карточки был действительно изображён титан. — Она означает, что все присутствующие могут загадать абсолютно любое действие тому, кто её вытянул.       — А другие?       — То отвечаешь на любой вопрос.       Правда или девиант, значит, и любые действия, загаданные всеми разом. Щекотливая игра, ничего не сказать. Микасу после третьей кружки пива охватывает азарт, с нетерпением ждёт своей очереди.       Смех и алкоголь казались бесконечными. Вопросы перестали быть невинными, что уже не вгоняло в краску, как раньше. Ханджи иногда приходит разведывать обстановку, чтобы не распоясались. Иногда Микаса жалеет, что умеет подмечать детали. Джианна всякий раз отворачивается, в глазах, несмотря на улыбку, мелькает боль. Подслушивать не хочет, а всё равно слышит диалог между ней и Жаном.       — Уверена? Тебе он сам сказал?       — Ага. Резцы, видимо, прорезались. Ханджи теперь с ним, — зло выплёвывает она.       — Ну нихрена ж себе… А она чё?       Джианна залпом допивает вино, опрокинув голову. Выдыхает устало:       — Не нужна я ей, вот чё. Отказала.       Вынимает из кармана коробочку, где блестят два кольца, и собирается бросить в огонь, как Жан перехватывает её руку и качает головой:       — И ты вот так сдашься?       — Заткнись, наунижалась уже. Пошла она.       Но, шмыгнув пару раз носом, прячет кольца обратно в карман. Жан снова наполняет кружку и хлопает ту по плечу.       Кажется, скоро будут менять ведущего. Когда очередь дошла до Джианны, Конни споткнулся, а карты пришлось собирать заново. Микасе повезло — вытянула не девианта и отстрелялась вопросом про: «Что бы ты выбрала: жить месяц без ноги или без правой руки?»       — Эй, Йегер, — обращается Жан, когда доходит очередь. — Ты девственник? Хотя не отвечай, всё и так понятно.       — А тебя-то, кроме мамы, кто-нибудь целовал, а? — парирует Эрен, ухмыляясь.       — Чё-ё вякнул, повтори? Выпендриваешься перед Микасой, да? Титан недоделанный.       — А ты ревнуешь, что ли?       Конни свистит, Саша, прикрывая ладонью рот, хихикает. Перебранки между солдатами смешиваются — даже Армин находит причину для споров — и превращаются в какофонию шума. Микаса вытягивает ноги и, делая размеренные глотки, занимает позицию наблюдателя.       — Позор нации. — Джианна качает головой и передаёт бутылку остальным. — А еды почему совсем нет? Охрене-еть…       Поворачивается к коробкам сзади и тотчас ловит Сашу за хвостик на голове.       — А ну возвращай сосиски обратно, живоглотка!       Просить Сашу дважды не надо. Её щёки вдруг надуваются, она вскакивает и бежит прочь, сгибается пополам, и те сосиски, что требует вернуть Джианна, возвращаются. Правда, не совсем в том виде, как та ожидала…       Не помнит, когда в последнее время так смеялась. Старается запечатлеть каждую минуту — будет что вспомнить на Хидзуру.       — Твоя очередь, Нифа.       С ней Микаса была незнакома, но перебрасывалась приветствиями на построениях. Парень рядом с ней вдруг присвистнул.       Ей попался девиант.       Первые действия были смешные: поскачи на одной ноге, сядь на колени к тому, кого считаешь симпатичным, поцелуй в щёку того, кто больше всех раздражает. Микасу начинает даже клонить в сон, пока Нифе не загадывают:       — Соблазни капитана Леви.       Сердце падает в желудок. Градус веселья опускается ниже нуля, алкоголь сразу выветривается. Повисает тишина, прерываемая треском горящих дров. Жан и Джианна нервно переглядываются. Конни ушёл отлить и, судя по тому, что не вернулся, там же и отключился.       Но даже не это желание повергает в шок, а то, что Нифа будто ждала этого.       — Микаса, ты ведь не расскажешь ему о нашей маленькой шалости? — Она прижимает указательный палец к губам и хихикает.       От смеха не остаётся ничего, кроме звенящих нервов. Ладони потеют, сердце бьётся с перебоями. Что она собирается делать? Леви никогда не согласится на такое, правда ведь? Это убеждение тоже расшатывается, когда Нифа выглядит слишком самоуверенно. Словно уже знает, что её попытка увенчается успехом.       — Главное, не напирать на капитана. В его вкусе послушные девушки, — даёт совет тот же солдат.       — Потом обязательно расскажи, холодная ли у него постелька, — свистит другой.       Провожают её под аккомпанемент смешков и поддерживающего хохота, пока силуэт окончательно не скрывается в замке. Под рёбрами печёт, Микаса не замечает, как буравит одну и ту же точку уже несколько минут. Кто-то вытаскивает из головы воспоминания о пыльном амбаре и режет на лоскуты. Пачкает, комкает. Леви снова отказал, но Микаса знала — это вопрос времени. Даже из головы от наивной уверенности вылетело, что от этого его воздыхательницы никуда не делись. Может, в этом причина?       Микаса сжимает плотно губы и стискивает кружку, пока не раздаётся хруст. Остальные уже забывают о ней, раз продолжают игру. Нифы нет. Ни спустя пять минут, ни спустя десять. Ревность жжёт всё изнутри, режет первое попавшееся под руку. Это она прожигает огонь или огонь — её? Похожие языки ревности лижут стенки желудка. Обжигают.       Нет, не может сидеть здесь. Представляет, как та тянется к нему руками, трогает, извивается перед ним, чтобы соблазнить.       Или под ним.       От этой мысли окончательно вскакивает с места, игнорируя удивлённые взгляды Армина и Эрена и возвращая последнему шарф. Перебегает через коридор, перепрыгивает по ступеням лестницы через две, а то и три, распахивает дверь кабинета, чуть ли не срывает с петель. Но натыкается лишь на усталый взгляд с вздёрнутой бровью. Его рабочий стол облепили со всех сторон бумаги. Леви макает перо в чернильницу, от острого кончика падает капля. Две керосиновые лампы по бокам отбрасывают на лицо свет, затемняя синяки под глазами.       — Где она?       В четыре шага оказывается рядом с окном и вздёргивает шторы. Леви оборачивается, лениво скользит по ней взглядом и спрашивает так же устало:       — Потрудишься объясниться?       — Нет.       Наклоняется к нему под стол и стискивает зубы. Да где он её прячет?!       Смотрит в душевой — тоже никого. Проходит мимо с целью обшарить под кроватью, но Леви перехватывает её за запястье и дёргает на себя.       — Спокойно. Если ищешь соблазнительницу — она в амбаре, вспоминает, что такое дисциплина. С бумагами закончу, алкашня малолетняя, вам тоже напомню, что это такое. Особенно тебе.       Микаса не может скрыть облегчения. Пусть издевается, пусть считает сбрендившей дурой. Пусть знает, что, пока здесь, делить его ни с кем не собирается. Не может терять время, зная, что в любой момент подобные Нифе, убеждённые, что Леви свободен, будут предпринимать попытки сблизиться с ним. Она, оказывается, та ещё собственница и чувствовать себя виноватой не станет!       — У меня будет несколько условий.       Вот так с лёту. Уверенно. Будто Леви уже согласился на её предложение. Голос надламывается, как росчерки молнии. От ревности и эгоизма.       Заинтересованно ведёт бровью. Знает, о чём она. Даже не задаёт уточняющий вопрос.       — Допустим.       Устал от выходок Микасы — на лице написано. Даже предпринимает последнюю попытку от неё отделаться. Микаса подходит ближе, наклоняясь к его лицу, мрачно говорит:       — Никакой другой женщины.       Внимательно следит за его реакцией и ничего не находит, кроме недосыпа и усталости.       — Ревнуешь, — тянет Леви, сжимая её запястье.       Ревнует — ответ. Так, что руки чешутся. Прибить Леви, Нифу или того её дружка — пока не решила. Ревнует до черноты на изнанке век. До желания ломать кости. А от факта, что не имеет на неё права, злится ещё больше.       — Если ты такого обо мне мнения — выметайся.       Микаса молчит. Изучает его бесстрастное лицо и не может решить: укусить за щёку или нос — настолько раздражает. Вопреки грубым словам, он тянется к её лицу рукой. Заправляет за ухо прядь и тихо, на выдохе, шепчет:       — Ты пьяна.       Микаса сжимает губы, трётся о его ладонь. Боится, что услышит, как сердце вот-вот с хрустом пробьёт ребра.       — Если только от тебя.       Взгляд Леви темнеет; глухой удар сердца, ещё один, и он встречает её губы на полпути. Вот так всегда с ним. Чувства накапливаются и падают, накрывая с головой. Он шумно выдыхает носом и тянет за шею, наклоняя ближе. Раскрывает рот шире, толкаясь языком. Микаса отвечает неторопливо, прикрывая глаза. Этот поцелуй отличается от их первого: без прежнего напора, с желанием как можно дольше насладиться им. Всасывает нижнюю губу, встречает языком. Изучает, ждёт, что она предпримет. И Микаса не собирается оставаться безучастной, пока их не прерывает громкий стук в дверь. Её буквально отшвыривает от него.       На той стороне чем-то гремят.       — Эй, Леви! Офицеры тоже решили собраться в столовой, я пришла за тобой, коротыш. Только попробуй носиком своим маленьким вертеть.       Оба переглядываются, Микаса не может сдержать улыбки. Леви переплетает их пальцы, подносит тыльную сторону её ладони к губам и, целуя каждую костяшку, отпускает.       — Иди спать. Завтра утром чтоб как штык на тренировке стояла.       — Есть, капитан.

***

      Днём, перед контрнаступлением, Микаса нервничает. Неделю они безвылазно провели за стенами у гильотины, в наибольшем скоплении титанов. Страх перед ними как был, так и остался. Читать о них в книге — одно, а резать шеи — другое, и всё же Микаса с каждым днём каждой трепещущей жилкой и адреналином по венам убеждается: в ней течёт не кровь, а сила. Сила, требующая подпитки и ежедневной тренировки.       Микаса просит Эрвина не рассказывать об этом Киёми, сославшись на то, что разберётся сама. На деле же собирается если не преподать тётушке урок, то посмотреть, что она будет делать дальше. Делать вид, что это случайность? Или скажет, что всегда знала?       Остаётся только ждать и планировать. Игры, где она послушно исполняет приказы и прогибается, закончились. Скоро нужно будет сделать свой ход, только бы не прогадать с моментом. Микаса снова пишет Мэй:       «Постарайся не вызвать подозрений и напиши Кейте письмо от моего имени. Сорви белую лилию с багровыми пятнами рядом со священным озером Сайсэй».       Этим вечером Леви должен огласить результаты и решить, готова ли она. А ей страшно. Чертовски. Дрожь в руках не унимается. После очередной тренировки запирается у себя и поверить не может, что жизнь перевернулась с ног на голову. Микаса не поспевает за её переменчивостью. Кажется, небо вот-вот рухнет на голову.       Не помогают ни медитации, ни чтение, ни расхаживание туда-сюда. Нервы натянуты до предела, ещё немного наедине с собой — и лопнут. Ноги сами приводят к его кабинету. Стук, второй, на третий он цокает:       — Войдите.       Всё по глазам видит, читает с лёту. Микаса топчется на месте, и Леви кивает в сторону диванчика. Она замечает собственный гребень на столе. Даже забыла, куда положила, а потом не стала искать из-за ненадобности — волосы уже не скручиваются для нужной причёски.       Леви достаёт из шкафа вторую кружку, наливает чай и садится рядом.       — Мне страшно, Леви. Но если продолжу бояться, никогда не узнаю, кто я такая.       Он смотрит, убеждается, что сделала несколько глотков, и гладит по голове. Шепчет хрипло:       — Я буду рядом.       Микаса судорожно выдыхает, знает: сдержит обещание. А глаза всё равно на мокром месте. Раньше, когда было шестнадцать, готова была умереть от руки той, кому доверяла больше всего. Теперь, когда правда так близка, умереть не может — и всё тут. Хочется жить, узнать, что от неё всё время скрывали.       — Ты не пострадаешь.       Микаса допивает чай залпом и собирается лечь на его колени. Проходит час или меньше, не знает, только веки слипаются сами собой. Леви никуда не выгоняет, перебирает волосы, наклоняясь, прижимается губами к виску и шепчет извинения.       Только… за что?

***

      Леви заходит в кабинет Эрвина, едва сдерживая раздражение. Во рту сухо. Паршиво. Провизия и лошади с солдатами готовы, солнце близится к закату. Пора выдвигаться.       — Ты уверен, Леви?       — Да. Ханджи помогла со снотворным, её перевезли в темницу.       — Может…       — Не может. Она никуда не поедет.       Эрвин хмуро смотрит исподлобья. Насрать, что Микаса хороша в битве. Он не подпустит на передовую, как и обещал себе. Тренировал, чтобы на Хидзуру могла постоять за себя, когда его рядом не будет. А сегодня, глядя в эти перепуганные глаза, окончательно принял решение.       — Я думал, что ясно выразился насчёт вас двоих.       — Не ковыряйся у меня в заднице. К сути, Эрвин.       Леви скрещивает руки на груди и подпирает плечом косяк двери. Командор, закинув голову кверху, разражается хохотом. Ну, и что такого смешного он сказал?       — Хочешь сказать, она не прошла проверку, потому что ты рассудил это как капитан? Даже отбросил свои чувства к ней?       Скрывать смысла нет, да и глупо было полагать, что от Эрвина что-то в этом замке скроется. Тем более сейчас, за минуты до будущих похорон, что их ждут за стеной Мария, отпираться смысла нет.       — Нет, не отбросил, — сухо отвечает Леви.       Принял решение, опираясь на них. Сейчас не только Эрвину признался, но и самому себе.       Микаса уже в нём. Внутривенно, подкожно, подкостно — и хуй ему кто запретит. Не после того, как обещал быть рядом.       Вот такой вот у него недуг — называется Микаса.       Не смог Эрвина отговорить, потому что разведкорпус держится на его плечах, опыте и цели. А она пускай ненавидит, заодно от мыслей о каких-то отношениях с ним избавится. Пусть помешанным на её безопасности считает. Он всё ещё её телохранитель и капитан своих разведчиков. Его задача — не подпускать неподготовленных и неопытных. Да, тренировалась не покладая рук, но этого недостаточно. Там не будет времени отвлекаться. Там он нужен всем — и прежде всего себе — собранным, сосредоточенным. Зная, что Микаса где-то там, обещанный постулат идёт с этим вразрез.       Ханджи заходит в кабинет, потирая виски, смотрит на Леви и качает головой.       — Микаса пришла в себя. Хистории я тоже написала, скоро передадим её. Хидзурцы прибудут через неделю, но до того времени, надеюсь, мы успеем вернуться обратно.              — Нахера нам дирижабли этих узкоглазых, если не можем ими воспользоваться?       — Показать всему миру, что Хидзуру с нами, облечь их на международный суд и расправу. Те, кто ждут нас на той стороне, не знают, что у нас есть новые технологии. Оставим это до лучших времён, когда убедимся, кто на самом деле враг.       Повисает тишина. Все трое нервно переглядываются и по команде Эрвина спускаются вниз.       — Иди к ней, — говорит Эрвин у выхода. — Попрощайтесь.       Леви повторять дважды не нужно.       Пыль, перемешанная с цветочным запахом, бьёт в нос, заставляет чихнуть. Объясняться не собирается, просто… если не вернётся, пусть хотя бы до этого вдохнёт цветы в последний раз глубоко в лёгкие. Просто запомнит, что она в безопасности. На подкорке закрепит — затоптал всё то светлое, что она к нему испытывала.       Сердце сжимается от глаз напротив, что сверлят сквозь решётки. Микаса не кричит, не задаёт вопросов. Сжимает руками железные прутья и смотрит. Так, будто остриями режет по всему брюшному. Пальцы и голос дрожат.       — За что? — шепчет сдавленно и подаётся вперёд. В глаза хочет посмотреть, ответы увидеть. — За что ты так?       В глазах Микасы — отражение его предательства. В его — нарочитое безразличие. На лице не дёргается ни один мускул. Даже когда её потрясение сменяет холодная ярость.       — Трус, — выплёвывает Микаса, пошатываясь.       Леви прикрывает глаза, изображая скуку. Делая вид, что слова не режут по живому.       — Всё?       Она всхлипывает, сползает на колени. Плечи трясутся. За это хочет самому себе раз тридцать отстегать по спине плётками, чтоб больше насчитали, чтоб пол залился кровью, а поверх — ошмётки мяса. За каждый всхлип по его вине.       — Ненавижу…       Веки закрываются сами собой. Впитывает каждое слово, принимает, как пулю на поражение. Пускай всё под рёбрами трещит, может, так им и суждено расстаться? Леви не верит ни в святость стен, ни в богов, что возносит её нация. Как в них верить, если эти мрази шьют их с Микасой судьбы на одном полотне, но кривыми стежками и врозь?       Пусть презирает, но будет жива. Даже если ненавидит. Даже если его.       — Присмотри за ней, — говорит Джианне за дверью.       Она отдаёт сердце, даже когда от должности и службы отстранили.       — Когда-то ты обещал присмотреть за Ханджи, — хмыкает она себе под нос, подпирая стену согнутым коленом.       — Иди уже.       Ещё в лифте слышит гудение и улюлюканье толпы внизу.       — Нас разве когда-нибудь так провожали? — удивляется Ханджи, которая машет кому-то. А, тому толстяку-толстосуму.       — На моей памяти — в первый раз, — отвечает Эрвин, поднимая руку.       Шиложопая троица не просто кричит — волком воет, предвкушая победу. Ханджи смотрит на них как на идиотов, но вскоре позволяет улыбке тронуть губы.       Леви сжимает сыворотку в кармане, когда они спускаются в темноте по горе. Слышит запах предстоящей битвы, каждой клеточкой чувствует страх молодняка, тот, что в венах шипит и отдаётся в поджилках дрожью.       Но удивительно другое. У Леви такое чувство, будто в их рядах кто-то оставил пробоину. Что-то… определённо не так. Какая-то большая дыра, внутри которой гуляет и гудит сквозняк.       Леви прикрывает глаза, отбрасывая эти мысли. Впереди — рассвет и битва, на кон которой человечество положило абсолютно всё.       Битва за Шиганшину.

Конец второй части