Обоюдоострый клинок

Часть третья. Рок

      Земля трясётся так, будто собирается раскрошиться на мелкие частицы. Всё кругом давно окутал кроваво-красный туман. Размозжённые черепа под ногами то хрустят, то чавкают. Те, кому повезло больше, — бегут вперёд, расталкивая остальных, заводят двигатели дирижаблей, но не успевают из-за паники и давки толпы. Корабли отплывают ещё дальше — баловни судьбы. Иначе как объяснить, что многим удалось сбежать из-под предрешённого рока?       Девушка. Стоит на обломках двускатных черепиц храма. Короткие волосы подхватывает тяжёлый сгусток ветра, из её рта течёт кровь. Пугающая, словно застывшая статуя. Посреди этого хаоса, в чёрном рейфуку с алыми узорами. Она медленно подходит к Киёми, прижимает кончик окровавленного лезвия катаны к её шее и смеётся. Смеётся как одержимая ёкаями. Безумно, горько, отчаянно громко. Затем одним движением вспарывает ей горло.       — Киёми-сама, проснитесь! Киёми-сама!       Волосы, прежде уложенные в высокую причёску, спутаны и всклокочены. Девушки нервно переглядываются: уже который месяц госпожа проводит в объятиях постоянных кошмаров. Не помогают ни ежедневные посещения храма, ни молитвы достопочтенных монахов. Киёми тяжело дышит. Забирает из рук служанки горячее полотенце и вытирает холодный пот со лба и ключиц. Дрожащими руками принимает пиалу с водой, пьёт медленными глотками.       Одно и то же. Столько лет одно и то же. Киёми судорожно выдыхает, запахивая исподнее.       — Главы провинций ожидают вас после обеда.       В опочивальню входит Мэй, приоткрыв ситоми, даёт указания служанкам на сегодня. Зовёт дюжину других — из-под занавеса выбегают, тесня друг друга, многоцветные края женских одежд.       — Подготовьте вещи госпожи к купанию и оповестите дайнагона, что она скоро будет готова. Вот-вот прилетают гости! Почему покои в галереях не готовы?       Они складывают руки в молитвенном жесте, обмениваются испуганными взглядами и принимаются за работу.       Киёми подходит к зеркалу, выискивая в отражении напротив хотя бы искру жизни. С каждым днём сравнивает себя с сусуки. Вот и её мысли сейчас схожи с его беспорядочно осыпающимися листьями. Его стебли гнутся, качаются, дрожат, прежде чем иссохнуть. Она дотрагивается кончиками пальцев до тёмных кругов под глазами. Сколько ей осталось до того, как она окончательно сойдёт с ума?       — Прикажете отбелить лицо?       — Нет. — Киёми прикрывает глаза, стиснув зубы. Мэй аккуратно причёсывает её волосы, вооружившись пятью заколками. — Как проходят приготовления?       — Господин Томиока шлёт стихи и деньги. Недурно, я бы сказала. Правда, стихи абсолютно безвкусны, а его чувства как нескончаемый треск цикад. Совсем не прелестно. Ах да, все вещи Микасы-сама перевезли в новый дворец.       Киёми хмыкает.       — Ты сегодня на удивление разговорчива.       Мэй поправляет цветок мальвы в композиции икебаны.       — Я волнуюсь. Хочу, чтобы луноликой всё понравилось.       — Микаса будет рада видеть твои старания.       — Главное, чтобы сановники не принялись брюзжать.       — Томиока ещё не передумал, — тянет задумчиво Киёми, пропуская слова Мэй мимо ушей. — Видимо, Азай недостаточно предложили.       — Право престола луноликой неоспоримо, но… — Мэй переходит на шёпот, смотря на Киёми в отражении зеркала, и наклоняется вплотную к уху: — На стороне Азай теперь три провинции из пяти. Храмы покровительствуют матери бастарда. Самураи крайне недовольны волнением во дворце. Кейта уже стал генералом, всё больше завоёвывая их доверие. Вы ведь слышали о его поступке в последней битве на границе с Поднебесной?       Киёми кивает. Кейта задушил повод для очередных споров с соседями в зародыше. Те крайне дотошно пытались найти повод перестрелки на границе.       Новая головная боль остро простреливает правый висок. Киёми шипит, ища опору вслепую.       Стране угрожает раздробленность. Мать наследника Азай уже дважды пыталась убить Микасу, настолько искусно, что доказательств не смогли найти даже Полуночные охотницы. Если, конечно, куноичи-наёмницы не переметнулись на сторону потенциальных узурпаторов. Но и это невозможно: их кодекс, подобный клятве самураев, существовал вот уже восемьсот лет. Возможно, ожидание обусловлено тем, что даже они сомневаются в легитимности Микасы занимать престол.       Если смута так и продолжится, то внешним угрозам ничего не помешает воспользоваться уязвимостью страны. Марли или Поднебесная давно ждут подобного момента.       — Готово, госпожа, — улыбается Мэй, украсив и зафиксировав прическу кандзаши, оставляет её одну.       Киёми заходит в библиотеку. Убирает пергаменты и чертежи в одну стопку. План по расширению и расчищению дорог вне столицы Хэйан-кё тоже теряется в толще других чертежей. Пока бюджет империи из года в год направляется в военную составляющую, документ и планировка уходят в долгий ящик.       К главам провинций поедет, воспользовавшись повозкой. Выслушивать их ворчание относительно новых технологий уже невмоготу. Когда дело касается сохранности хидзурской культуры, они становятся неуправляемыми каркающими воронами, денно и нощно охраняющими своё гнездо. Киёми и сама была сторонницей старых ценностей, но, как инженер, не могла оставаться в стороне. От перемен никуда не деться, Хидзуру становится смешанным сосредоточением из традиций и новых технологий.       Киёми любила повозки. На фоне машин из Марли, которых было всего несколько, они казались куда безопаснее. Безусловно, неэффективны, но ими до сих пор пользуются в бездорожных местностях. Машины же носили более символический характер, ими пользовались лишь аристократы в столице, где позволяли дороги, скорее из желания показать статус, чем наслаждаться удобством.       — Господин дайнагон ожидает вас внутри, Киёми-сама, — уведомляет слуга, помогая забраться в повозку.       Киёми поправляет подол и садится внутрь. Катана ложится поверх колен. Советник сидит напротив, делает пометки и задаёт раздражающие, что важно отметить, одни и те же вопросы. В висках неприятно пульсирует, Киёми морщится, скоро и предстоящее собрание прибавит головной боли.       — Неужели природа видения одна и та же? Может, мы упустили какую-то деталь?       Солнечные блики играют на поверхности сводчатой крыши повозки из кипариса, скользят по щеке, ослепляют глаза. Деревья сакуры неподалёку притягивают взгляд. Приезд Микасы совпадает со сроками опадания листьев. Киёми уже представляет, как совсем скоро любимица окажется рядом, а проклятье будет лишь забытым сном.       — Вот уже двадцать лет, и один и тот же вопрос. Каждый раз он пропитан надеждой, — с ехидством подмечает она. — Это достойно восхищения. Да и какую деталь мы могли упустить? Грохот, гора, храмы растоптаны, люди мертвы.       — Вы не можете и дальше игнорировать то, что источник Сайсэн уже теряет целебные свойства.       Киёми смеряет его недовольным взглядом.       — От этого нельзя излечиться. Пророчество ведь не телесный недуг. — Она вздыхает, поминая предков нелестными словами.       — Специалисты из Персии изобретательны, их новаторские идеи могут помочь. Методы Хиндостана тоже искусны. Возможно, предыдущие лекари не знали, что это за болезнь. Они вылечили больного, страдавшего инфекцией лёгких. До этого весь мир считал, что это невозможно!       — Сэй, мы с вами это обсуждали. Однако, — Киёми резким движением распахивает веер и скрывает лицо, не пряча хитрого прищура, — идея об эвтаназии в Хиндостане мне импонирует.       На его лице проступает неописуемое выражение шока, заставляя Киёми смягчиться в тоне. Верноподданный волнуется, этого не избежать, но иногда он становится чересчур одержимым.       — А вы всё шутите, госпожа.       — От этого никуда не деться, — улыбается она. — В этом вся прелесть жизни. Я нахожу в этом утешение.       Сэй качает головой.       — Вы же не об этом хотели со мной поговорить, верно?       Киёми разглаживает складки кимоно и кивает.       — Прибрежные страны дали своё согласие во время прошлого собрания — мы объединимся против Марли. Но есть новости ещё лучше. — Киёми протягивает пергамент. — Скоро прародитель будет у нас.       — Мы не готовы к войне, — напоминает он в очередной раз.       — В войне нет необходимости. Нам нужна лишь гарантия, что пророчество изменится, а последняя угроза короля Фрица так и останется лишь пустыми словами. Не смотри на меня так. — Её голос меняется, проседает от пробежавшего по спине мурашками страха. — Вилли Тайбер однажды объявит об этом во всеуслышание. Одним лишь богам известно, как нам неслыханно повезло заполучить эту информацию.       — Шпионок Полуночные охотницы отдавать отказываются. Боюсь, последняя погибла в Марли. И, госпожа, я уже говорил это, я всё ещё считаю Крюгера подозрительным.       Киёми вздыхает, потирая виски.       — Без него мы бы никогда не нашли Микасу. А я так и смотрела бы на гору, ожидая благословения Аматэрасу. Всё это совершенно не вовремя, Сэй. Страна должна стать единой перед большой угрозой, но мы всё ближе и ближе к новому кризису. На стороне Азаев пока только три провинции. Ёкаи, — чертыхается она, сжимая рукоятку катаны. Киёми близка к тому, чтобы обнажить клинок против нечестивых. — Бросают мне пыль в глаза, а за спиной точат кинжалы.       — Реформ не избежать, и вы это знаете. Давно пора до их сёэн добраться.       — Пока все наладится, ручка топора и та истлеет.       — Не волнуйтесь, госпожа, Микаса-сама скоро вернётся.       Её охватывает гордость, а тревога затупляется. Риск должен того стоить. Киёми решает перевести тему:       — Как проходит подготовка к церемонии?       На носу не только церемония бракосочетания, но и месяц до него, чтобы встретить и обустроить гостей. А чуть позже, когда взойдёт пятая луна, дворец будет готовиться к коронации.       — Всё давным-давно готово. Вам осталось взглянуть на программу приёма гостей из Парадиза.

***

      Крестьяне, что трудились на рисовых полях, заметили экипаж из пальмовых листьев и пышной отделки ещё издалека.       — Неужели сама регент наконец соизволила посмотреть на дела смертных?       — Тихо ты! Услышат — голов нам не сносить, — отвечает ему другой, поправляя соломенную амигасу. — Смотри в землю и молча рис собирай.       — Такая жизнь хуже смерти, Хакуджи. Скоро всё равно от нас ничего не останется. Ни денег, ни этих полей.       Второй пихает того плечом и ругает за беспечность. Ведь у Азумабито даже в воде шпионы.       — Принцесса Микаса — наша надежда, — всё же бормочет в ответ, исподлобья наблюдая за каретой.       Тот фыркает и качает головой.       — Принцесса, которую люд честной в глаза не видел, — выплёвывает он. — Кто ж знал, что Киёми бесплодна, а её муженька-императора на следующий день после свадьбы без головы оставят. Сёстры и братья у неё были, у тех — отпрыски между собой. Девочки ещё хоть куда, но мальчики не доживают и до шести лет — калеки да уроды. Вот цена чистоте крови. Пума с гор до власти жадная, налоги выросли, как храм соседней Поднебесной. Помяни мои слова, от нашей империи ничего не останется!       — Ничему тебя история не учит. Молчи, клянусь Аматэрасу, услышат — здесь же наши головы на пики и насадят.       Но Хакуджи, несмотря ни на что, призадумался. В провинции Митидзё недавно подавили мятеж. Всех благочестивых сыновей Содхе голов лишили. Микасу, которую так скрывают, на троне не видать, а ведь Азумабито обещали — она спасёт всё человечество от начала конца. Только в каком обличии придёт этот конец — загадка злых отшельных духов на горе Микава. И явит ли он свой лик вообще?       Если, конечно, до тех пор от страны что-то останется.

***

      Во рту отдаёт резким привкусом. Веки нехотя разлепляются. Резкий запах соломы перебрасывает в воспоминания о темнице. Дезориентированная, поддавшись первому порыву вскочить, Микаса падает обратно на место. Голова тянет вниз, тяжёлая, напичканная той соломой, что под пальцами кажется твёрдой и одновременно острой, как иголки. Внутри неприятно тянет, затем комом проталкивается страх — неужели Леон?!       Но слышится голос Ханджи, как сквозь толщу ваты, напичканной в череп:       — Не делай резких движений, отвар из мелиссы и пассифлоры безвреден. Но примерно час или два будешь чувствовать слабость.       Звон сцепки ключей привлекает внимание.       — Что я?..       — Язык тоже будет немного вяло работать, — нервно смеётся она, поворачивая три раза ключ в скважине. — Прости, Микаса. Приказ Эрвина и Леви.       Микаса пытается вспомнить, как-то склеить логичные обрывки в памяти для полной картины. Какой приказ? Так, она была в комнате Леви, выпила чай, потом…       Экспедиция!       — Что… происходит?       Свет от факелов отражается в стёклах очков, выражения лица не разобрать, всё расплывается. Пытается встать, добраться до прутьев, но ноги совсем ватные, не держат. Ками-сама, в самом деле, что происходит?!       — Ты не прошла проверку. Леви приказал держать тебя тут на случай, если продолжишь упрямиться. Завтра в полдень тебя выпустят.       — Что?       В горле пересыхает, и звенья прошедших событий выстраиваются в последовательную однорядную цепь. Леви изначально не собирался её брать с собой, а вчера принял окончательное решение.       — Где Леви? — Горло царапает звуки, получается сдавленный хрип.       На мгновение страх перед Леоном отступает, образуя новую пустоту. Леви не доверяет ей. Даже не счёл нужным сказать, что не готова. Микаса бы… Приняла бы она его решение? Согласилась бы? Не знает.       Рука сминает ткань у груди, пытаясь успокоить сердцебиение. Сердце обволакивает тяжесть, окутывает в свою свинцовую плотность. Так вот как ощущается первый удар по доверию? Он же знал, как готовилась, знал, как это важно! Даже если подвергла бы себя опасности, Микаса не просила решать за неё, не просила беспокоиться. Умрёт или останется живой — это её выбор. Был бы.       Всю жизнь ведь смели решать за неё. Что надеть, что съесть, кого любить и кем дышать. Как себя вести. Микаса усердно тренировалась, старалась, чтобы вызвать его уважение и одобрение. Впервые была уверена, что решение, которое она приняла — неважно, ждала бы за стенами смерть или что похуже, — было бы только её!       Так почему, Леви?       Микаса шмыгает носом. Ханджи больше ничего не говорит, оставляя одну.       Получается, она проспала весь день. Разведчики планировали выдвигаться на закате.       Микаса хлопает себя по лбу — так нервничала, что не почувствовала странную смесь трав. С другой стороны, сам факт того, что кружку протянул Леви, сыграл большую роль. В мыслях даже не было, что он усыпить её собирается. Она тогда даже яд была готова выпить, будь это из его рук, — настолько испугалась и доверяла. Вот и поплатилась. Хотя ей ли говорить о доверии?       По позвоночнику бегут мурашки, волосы на загривке встают дыбом. Слышатся шаги, а вскоре показывается и сам Леви. Безразличный, отбросивший перед предстоящей битвой все эмоции. Микаса подрывается вперёд, хватается за прутья, ноги подкашиваются, дрожат колени.       — За что?.. — В глаза хочет посмотреть, эти бессовестные и лживые. Ну же, найди смелость, не отводи взгляд. Ты, как никто другой, знал, как это важно. — За что ты так?       Холодом разбивает её спокойствие на расползающиеся крупные трещины. Сквозь разломы вспышка. Дыхание учащается, в волокнах мышц сочится злость. Леви прикрывает глаза. Молчит и злит ещё больше.       — Всё?       В горле собирается ком, дрожит. Маленький отголосок надежды, что он пришёл, чтобы выпустить, замолкает. В резком свете факелов черты его лица обостряются, отталкивают.       — Трус. — Холод напротив высится льдом на вершине Фудзи, её боль — его извержением. — Ненавижу…       Но и на это Леви молчит. Окидывает равнодушным взглядом. Ноги, бескостные, перетекают на пол. Не в силах сдержать слёз, Микаса всхлипывает. Прячет уязвимость в ладонях. Сплошные осколки, а не чувства. Впиваются в кожу, внутрь, царапают за живое. Леви уходит, а она больше не зовёт. Так и прощаются. Возможно, ненадолго, а возможно…       Последняя не образовавшаяся до конца мысль бьёт под дых. Микаса, спохватившись, ползёт к решетке, впивается пальцами в прутья насмерть.       — Леви, постой!       Сложно, противоречиво и горько. Понять хочет, но не понимается, лишь жжётся. Должна злиться, проклинать, а внутри страх. Они могут не вернуться. Он может не вернуться.       «Ешь. Для своих не жалко».       «Микаса, мы обязательно должны все вместе побывать на Хидзуру!»       «За Микасу!»       «Я буду рядом».       — Леви!       Страх, внезапный, за него, за ребят, сковывает тело. Вспыхивает, охватывая всю темницу. Её будто облизывают языки этого самого пламени, когда сбоку, в тени, Джианна говорит:       — Он уже вернулся к остальным.

***

      Солнечная погода укутывает Парадиз весенними объятиями и тёплым ветром. Золотистые лучи путаются в кронах деревьев, отражаются в траве, будто кто-то золото рассыпал или райсы, а собрать забыл. Пусть пестрят поля и горизонты яркими красками, но на сердце по-прежнему тяжело — от этого цвета тускнеют. Блеклым всё кажется. Неважным. Микаса запирает себя в его кабинете — выпустили из темницы.       То к шкафчикам с чашками подойдёт, то рубашки накрахмаленные потрогает. Чай остывает, печенья обветриваются, покрываясь тонкой коркой. Ведёт пальчиком по его столу и кривится — поверхность покрылась тонким слоем пыли.       Её гребень покоится во внутреннем ящике стола. Микаса удивляется, что Леви не сказал ей об этом. Изумрудные камни перемигиваются, поймав луч солнца. Хочет, чтобы он вспоминал о ней, смотря на вещицу, поэтому ставит её на место, захлопывая дверцу.       Как эгоистично и мелочно. Нельзя так поступать.       Только Микаса слишком увлекается их с Леви сказкой. Маленький мир, что теперь делят на двоих, заставляет забыть обо всём другом. Микаса стремглав бежит к нему, как к освещённому порогу дома, которого у неё никогда не было, где вкусно накормят, встретят, останутся рядом. Присутствие Леви укутывает, как одеяло, согревает и лечит. Ей слишком хорошо в этой правде, тонущей во лжи. В этой сказке все живы, здоровы и влюблены. Сословия ничего не значат, а замуж выходят по любви.       Затем шествует к книжным полкам, мягко и невесомо касаясь корешков. Укол ностальгии по минувшим дням в Митрасе не болезненный, но и приятного в этом мало. А ведь она мечтала увидеть продолжение полюбившегося любовного романа. Встретятся ли возлюбленные, даже если кровоточат раны?       Подушечка пальца механически обводит корешок с инициалами «М.А.» — инициалы почему-то так похожи на её. Микаса прищуривается, с новым интересом хватается за книгу. Если не ошибается, такую книгу часто читал Леви в митрасской библиотеке.       «Часть 2».       — Не может быть…       Она жадно вглядывается в строки, впивается глазами и поверить в случившееся не может. Но имена полюбившихся героев ни с кем не спутать. Сердце быстро стучит, когда она вчитывается в первую главу. Устраивается на том же диванчике и нервно смеётся. Вот придёт Леви, она обязательно ему об этом скажет! Как из сотен других книг ему в руки попалось продолжение её любимой.       В голову лезут слова Джианны.       Да, их судьба и правда сплетается в удивительный узор.       В полдень приезжает Хистория, отдаёт читающей Микасе в руки письмо от Киёми. Крепко обнимает, извиняясь, но на тёплую встречу им не дают времени — королеве нужно уехать в Трост подписать документы.       — Поспи пока, — сжимая её руку, просит она и снова оставляет одну. — Слышишь, Микаса? Поспи.       Микаса нерешительно разворачивает исписанный тушью пергамент, несколько раз из-за мыслей отвлекается — о Леви думает, но в конце концов всё же заставляет себя сконцентрироваться.       «За вами прилетит дирижабль. Лик моей холодной зимы, нежнейшая из лилий, разлука закончилась. Опасность почти миновала. Полуночные охотницы ещё не заняли сторону, но это дело времени. Восходящее солнце будет ждать гостей, а я — обрету покой в назначенный день твоей свадьбы».       Следом письмо Мэй:       «Кейта хочет встретиться с вами лично. Однако лилию достопочтеннейший принял. Да он вами очарован! Ладно, если опустить смех, то я очень волнуюсь. Стоит ли игра свеч? Страна ожидает от вас многого. Налоги растут, мятежи в отдалённых провинциях не подавить разговорами. Если это конец, то настало его начало».       Микаса рвёт бумаги на мелкие клочки. Сжечь бы — нервы в последнее время истончаются в иглы. Недосып сказывается, ярость или боль от предстоящей поездки — не разобрать. Сейчас никак нельзя терять централизованность власти. Но сердце Хидзуру покрывается трещинами, и тётушка своей торопливостью и игнорированием дел скоро допустит раскол. Внешняя угроза по-прежнему никуда не делась.       Волнение о Леви отводит всё первостепенное назад. Вчерашняя ночь — мутное пятно. Смазалась в памяти, словно осенняя хмарь на небе. На душе примерно так же. Муторно и серо — разведчики до сих пор не вернулись. Микаса поедает мыслями собственный мозг. Бесполезно её успокаивать. Места себе не находит, выписывает по просторной комнате круги, осушает кувшин с водой стакан за стаканом, мнёт рукав рубашки в жгут и облизывает обветренные губы.       Леви — сильнейший, говорит Джианна. От остальных тоже невзначай слышит это слово и чувствует, как охватывает злость. Микаса злится, что он числится в списке непобедимых, как возведённый в храме Сусаноо — в абсолют. Злится, что никому в голову не приходит, что Леви тоже…       Тошнота подступает к горлу. Если Леви не вернётся, последние слова, что Микаса произнесла, были про ненависть. Стоит представить, что Леви так и запомнит их как правду, — изнутри всё надламывается. Это была подпитанная гневом ложь. Намерение сделать больно, ведь больно было и ей. Но ненависть… слишком яркое и несоответствующее действительности слово.              Мысли сплетаются друг с другом. Одна на фоне другой насыщеннее на один оттенок. И так по кругу. Они накладываются друг на друга, утяжеляют дыхание. Какая же… она…       Лёгкие вдруг стискивает спазм. Микаса хватается за горло, сгибаясь, и почти с минуту кашляет. Ноги не держат, боль комкается иглами и стоит поперёк горла. Внутри будто всё сжимается и колет. Во рту расцветает металлический привкус. Она поспешно достаёт платок из кармана и вытирает рот.       Дверь позади открывается; Джианна с подносом в руках тотчас бросается к ней, чуть ли не забрызгав всё вокруг чаем.       — Эй-эй-эй, что с тобой?       Микаса не отвечает, выставляет руку вперёд и, откашлявшись, прижимает ткань ко рту, пряча пятна крови.       — Всё… в порядке.       Джианна смеряет обеспокоенным взглядом и помогает присесть на диванчик.       — Я сейчас у Ханджи что-нибудь поищу.       — Всё хорошо, не беспокойся.       Приступы приходят, но редко и так же быстро прекращаются. Микаса не обращает на них внимания.       Она недоверчиво кивает, возвращая внимание к чашкам, затем протягивает одну из них:       — На, хотя бы выпей. А я покурю, не возражаешь?       Микаса качает головой.       — Главное, чтобы Леви не возражал, — пытается пошутить Микаса.       Та отмахивается:       — Потом проветрим.       Между ними завязывается непринуждённый разговор: о погоде на Хидзуру, праздниках, красивые ли там женщины. Джианна смотрит вдаль. Только сейчас Микаса замечает её волнение, скрытое в дёргании ногой. Представляет, будто скоро зайдут все выжившие, а на её вопрос «где Леви?» не ответят, разведут руками, скажут, что он пал смертью храбрых. Плохие мысли перемешиваются, вытесняют хорошие. В волнительные моменты жизни Микаса замечает, что начинает думать о плохом, чтобы морально подготовиться. В этой жестокой реальности иначе никак. Чудеса не бесконечная игра в го, а одноразовый ход.       — Мне страшно даже думать, сколько их там сейчас. Сколько полегло. Хочу, чтобы все выжили, но за Ханджи трясусь больше всех. — Стряхивает пепел и выдыхает в открытое окно.       Вот и у Микасы сейчас так же, под ложечкой сосёт. Мысли сплетаются друг с другом, все об одном и том же. Цел ли? Не поранился? И самое главное — выжил ли? Вернись. Вернись, чтобы закатила скандал и швырнула в тебя твоей же чашкой. Просто вернись.       — Не стоит недооценивать его, вернётся твой мужчина, — подмигивает она. — В руки твои яблочком упадёт.       Словно мысли читает!       — Всё не так! — вспыхивает Микаса, пряча взгляд от ухмыляющейся Джианны.       — Да ладно тебе, уж в этом я разбираюсь. Не зря же ты тогда за Нифой убежала.       Ещё и внимательная! Микаса отворачивается, недовольно бубнит и всё-превсё отрицает. Джианна, стряхивая пепел через окно, хихикает.       — Тебе даже выгодно со мной сотрудничать, мне Ханджи — тебе Леви. Хотя какие уже любовные игрища теперь? В разведку больше не вернусь.       — Прости за это…       Её вины в том, что Микасу похитили, не было. Но больше всех досталось именно ей.       — Ай, забудь уже. В военную полицию обратно брат взял, меньше видеть буду эту неугомонную. Надеюсь, отпустит.       Микаса рассматривает некоторое время её. Выразительными глазами притягивает, носом без горбинки, родинкой возле уголка губ. Ладная, но нелюбимая. Так оно чувствуется, когда всем сердцем к кому-то, а он не может на это ничего ответить? Не верится, что Ханджи смотрит на сердце, полное любви, и ничего не чувствует.       — Я знаю, что ты, возможно, Аккерман. Прости, подслушала тогда вас. К чему это я. — Джианна делает длинную затяжку. — Ну разве не удивительно? С разных концов света, а встретились. Оба Аккерманы, оба влюблены. Или… — она поворачивается, ведя бровью, — я ошибаюсь?       Микаса устало вздыхает.       — Без понятия.       Примерять эту веру на себя и на Леви больно. Тем более когда скоро предстоит разлука. Микаса не знает, влюблён ли он. Никогда ведь не говорил напрямую, да и характер так сложен, что вряд ли когда-нибудь вслух скажет.       Но если Джианна захочет переспросить, Микаса обязательно вспомнит, как Леви принёс однажды целую миску малины, приготовил своими руками рис, заставил заплакать, сам же потом и утешал, а ещё нашёл её в той темнице. Подарил красивый закат на стене, снова отрицая взаимность чувств. А чуть позже показал, что не воском плавится, а из стали выкована.       Леви ведь действиями давно с Микасой разговаривает. А она то ли слепа, то ли бессовестна.       Джианна советует поспать. Только поспать не удаётся: за окном раздаётся топот и ржание лошадей. Микаса отшвыривает плед, вскочив с места. Сердце замирает, словно собирается сделать забег, затем доходит до бешеного пульса — стучит в груди как ненормальное, в такт мощным ударам.       — Вернулись, твою мать! — кричит Джианна, снова распахивая настежь окно.       Выглядывает всем туловищем и чуть не падает.       — Осторожно! — Микаса бежит за ней, обнимает со спины и тащит на себя, внутрь. Хотя ей самой хочется сейчас выпрыгнуть.       Голос дрожит, дыхание утяжеляется. Они смотрят друг на друга и улыбаются. Это означает одно: они заделали пролом и вернули стену Мария.       Джианна, в пылу охвативших обеих эмоций, обнимает Микасу. Тревога с каждой секундой растёт. Обе, не сговариваясь, вылетают из комнаты пулей. С плеч падает тяжёлый груз — вернулись. Живые и невредимые. Но всего лишь восемь человек.       Вспышка улыбки гаснет так же быстро, как и все ожидания.       Леви помогает прихрамывающей Ханджи. Армин необычайно тих, едва бросает на неё короткий взгляд и, опустив голову, смотрит на собственные пальцы. Эрен что-то говорит ему и поворачивается к рыжеволосому солдату. Оба спорят на повышенных тонах, от вспыльчивого нрава обоих во все стороны летят искры. Разведкорпус выпотрошили. Микаса словно смотрит на разрухи после взрыва. Вон где-то из-под земли торчат обломки, под ногами чавкают багровые лужи, нос забивается из-за резкого запаха потерь.       Жан ерошит волосы со лба на затылок, устало улыбается, прогоняя морок.       — Привет.       Микасе трудно смотреть на них. Бойня, что случилась за стенами, оставила неизгладимый и видимый отпечаток: пустые глаза, тёмные круги, впалые щёки и обтянутая кожа вокруг глаз с контурами черепа; раны что снаружи, что внутри.       — Привет…       Слов не находит. Да и что сказать? Какие слова подобрать? Ищет нужные, подходящие — не находит. Ряды значительно поредели — сразу бросается в глаза. Недавно было полсотни, теперь только восемь. Она сглатывает вязкую слюну и смотрит, как Джианна заносит Ханджи внутрь на руках, перед этим коротко обняв.       Жадно смотрит на Леви, тот едва скользит по ней глазами и отворачивается. Даёт распоряжения насчёт лошадей и скрывается в замке. Содрогается, проводив его долгим взглядом. Теребит рукав. Облегчение расползается виноградными лозами. Невредим, жив, дышит. Однако вслед за ним тянутся невидимые багровые следы. Леви жив, но будто только снаружи — никому не хочет показывать, как обильно кровоточит изнутри.       Желание позвать его такое сильное, что голос пропадает. Его имя так и остаётся во рту сахарной кашицей. Липкой. Шероховатой.       Затем ищет главнокомандующего. Эрвина нигде нет. Микаса прижимает ладонь ко рту, сжимая плотно губы. Сахар превращается в соль. Картина проясняется: разведкорпус понёс невосполнимые потери.       Эрвина Смита в том числе.