Обоюдоострый клинок

      Микаса решает не тревожить ребят и уходит к себе. О браслетах вспоминает. Подарить или нет? Но когда ещё будет время? Скоро разведчики к отъезду на Хидзуру готовиться будут. Недолго размышляя, отодвигает половицы, открывая тайник с кучей писем и настойкой с мелиссой и пассифлорой. Два плетёных браслета с дорогими камушками тонут в широком кармане.       Вечером Джианна просит помочь с ужином. Микасу радует, что можно отвлечься, а не сверлить стену напротив, пытаясь угадать: чем занят? Как себя чувствует? Чем она может ему помочь? Протягивает притихшему Армину кружку с чаем и гладит по плечу. Он непривычно тих и погружён в мысли. Улыбается через силу и слишком вежлив, чтобы сказать: «Я хочу побыть один».       Раскладывает тарелки и наблюдает за ребятами. Улыбается, глядя на такие же усталые улыбки. Насчёт битвы расспросит позже, на церемонии награждения. Сегодня — отдых. Остальное подождёт. Эрена с ними нет, Джианна говорит, что у него дисциплинарка за неподчинение офицерам и тот теперь коротает дни в темнице. Добавляет, что ему, впрочем, не привыкать. Микаса не задаёт вопросов, не присоединяется к разговорам. Мысленно находится на втором этаже. Леви не спускается к ужину, а у неё под ложечкой противно сосёт.       На лестнице убеждает себя: просто спросит, не нужно ли ему что-то. Пусть потом прогонит, накричит или вообще не заговорит. Дверь в его кабинет приоткрыта. Микаса топчется на месте. Постучать или поставить перед фактом?       Вдохнув, как перед прыжком, выбирает второе.       Леви даже не поднимает голову. Подперев локтями колени, сидит на краю кровати и смотрит вниз. Одинокая керосиновая лампа чадит, отбрасывает длинную тень на деревянные половицы. За приоткрытым окном раздаётся шелест листьев.       Она защёлкивает дверь на ключ, молчит и, немного погодя, тихой поступью подходит ближе. Встаёт напротив. Его голова, если сделать полшага, уткнётся ей в живот. Микаса перебирает влажные неровно остриженные волосы, затем мягко обхватывает его лицо ладонями и приподнимает.       Леви послушно откидывает голову наверх — глаза в глаза. Смотрит на неё, но не видит. Микаса отводит его пряди со лба и понимает: все слова на полпути сюда растеряла. Едва дышит, через раз. Сердце испуганно замирает. Оттолкнёт? Нагрубит?       Под рёбрами тянет от потребности защитить его ото льда, что толстой коркой обнимает сердце. С чего считала, что из стали сделанный? Жестокий и холодный? Какой бред. Леви — из плоти и крови, вымазанный в вечных битвах, боли и потерях. Уставший. Скорбит по павшим товарищам и близкому другу. Пусть Микаса не может в полной мере понять его чувства, но она сейчас рядом и хочет разделить всё то, что в груди неисцелимой болью кровоточит.       Прижимает его голову к своей груди, крепко обнимая. Словно мать, готовая отдать за своего ребёнка жизнь, или возлюбленная, готовая её с ним разделить. Микаса не знает, как сейчас лучше поступить. Особенно когда дело касается такого сложного человека, как Леви. Ошиблась, что пришла? Он хочет побыть один?       — Прости, — шепчет тихо, боясь нарушить то хрупкое, возникшее между ними. — Я не хотела мешать. Скоро уйду, ладно? Просто… дай мне тебя обнять.       Сильнейший солдат сейчас выглядит так беззащитно и трогательно, что Микаса ловит себя на мысли: всё ему отдаст, заберёт всю боль, только бы не смотрел остекленевшими глазами. Тоской её сердце ноет от взгляда на него. Микаса напоследок вдыхает его запах, целует в макушку, задержавшись на пару секунд, и собирается отстраниться. Но не успевает: Леви скользит руками по её спине, разводит шире колени, чтобы ближе встала, и, обвивая за талию, прижимает ближе.       Сердце сладко сжимается, начинает биться в груди так сильно — хоть бы не услышал.       Леви прижимается щекой к её животу, Микаса отвечает на объятия с такой же потребностью. С такой же силой. Крепко-крепко зажмурившись. До смерти перепугалась, злилась на него, скандал закатить хотела, а сейчас… Стоило увидеть, как в тоске тонет один, сгорбив спину, — всё исчезло, кроме сердец, стучащих в одном ритме. В голову закрадываются мысли, что она вся для него создана. Каждым тактом пульса, каждой клеточкой. И если бы он не вернулся, часть её бы навсегда осталась там, под обломками Шиганшины, где когда-то похоронили её родителей. Всё родное и близкое — под обломками. Из раза в раз, из года в год.       — Я думала, что потеряла тебя.       Она, наконец, с облегчением вдыхает, словно только сейчас, с Леви, в лёгкие попал воздух. Он, уткнувшись щекой в грудь, сжимает Микасу ещё крепче, комкая рубашку на спине.       Нет ненависти. А ведь до сих пор не призналась, что чувствует прямо противоположное. Как увязла с концами в нём, в чувствах, что полыхают за рёбрами. Как от одного его присутствия всё кругом становится ярче, насыщеннее. Но что-то подсказывает: не время. Скажет, когда подарит браслет. Обязательно успеет перед отъездом, обязательно выкроит время. А пока…       Молча перебирает его волосы, едва сдерживается, чтобы не зашептать глупые нежности. Что сейчас изменят слова? А вот такие тесные объятия, возможно, многое. Например, заставят забыть обо всём остальном, сузив мир только до одной точки. Микаса не расспрашивает, не напоминает, просто стоит, делясь теплом и покоем, пока Леви не поднимает голову.              Микаса застывает, рассматривая уже изученные вдоль и поперёк черты. Гладит большим пальцем щёку, второй рукой царапает ёжик, запускает в отросшие пряди.       — Хочешь кушать?       Леви качает головой. Аппетита нет, оно и неудивительно.       — Чай?       Теперь кивает.       Микаса не может удержаться: целует его в лоб. Леви подставляет лицо, прикрыв глаза. Стоят так несколько секунд и впитывают этот момент.       Всё сразу поняли: потом. Выяснение отношений, осуждение чужих решений. Сейчас тишина после бури. Тёмные круги под его глазами призывно намекают: в чай добавить горсть мяты, чтобы поспал крепко. Нехотя отстранившись, уходит обратно в столовую за кипятком. Пока ждёт свиста чайника — целых полчаса! — успевает известись.       На полпути замечает, как к нему хотят зайти Жан с Конни.       — Микаса?       — Что-то случилось? — Она вытаскивает из кармана ключ, но вставлять в скважину не спешит.       — Ханджи попросила позвать его к ужину.       Жан перепроверяет двери, точно ли туда зашёл. Микаса едва сдерживается от ухмылки. Даже не смущается, когда говорит:       — Капитан спит.       И входит в его кабинет, повернув пару раз ключ в скважине изнутри. Сегодня никого не пустит. Покой охранять будет — её черёд. Ждёт, пока Жан и Конни уйдут.       Стыдно ли? Немного.              — Я и десерт принесла. — Сдувает чёлку со лба. — Тебе какой?       Когда ей никто не отвечает, в груди ворошится беспокойство. Но, к счастью, оно беспочвенно. Губы трогает улыбка. Не солгала ведь: Леви и правда спит. Ни крошки в рот не взял.       Микаса ставит тарелку с пирожными и чугунный чайник на стол. Вытаскивает из-под тела одеяло и заботливо накрывает им Леви. Пристраивается у самого краешка кровати и, подперев голову локтем, просто смотрит. Налюбоваться не может. Складка меж бровей разгладилась, лицо умиротворённое. Не может сдержаться: убирает пряди со лба, гладит по щеке, очерчивает нос, губы. Нижняя, подмечает, пухлее, чем верхняя. Внутри всё сжимается от потребности сграбастать его в охапку и никому не отдавать. Леви вздрагивает, мычит что-то нечленораздельное, морщится и стискивает зубы. Из хрипящих междометий улавливает: «звероподобный», «Эрвин» и «сыворотка». На Хидзуру говорили, что нельзя будить человека, видящего сон, — примета плохая. Его лоб покрывается испариной, складка меж бровей пролегает глубже, дыхание сбивается. Проходит секунды три, и она решает послать те приметы куда подальше. Начинает несильно трясти за плечо.       Вырванный из тисков кошмара, Леви, распахнув глаза, резко поднимается с места. Прикладывает ладонь к лицу и часто дышит. Что в этих случаях делать? Микаса сейчас очень хочет получить подсказку. Воды принести? Уйти или остаться? Она теряется, когда Леви встаёт и, подойдя к столу, залпом осушает стакан с водой.       Поворачивается к Микасе, выравнивая дыхание. Она смотрит как сквозь туман. О чём думает, чего хочет? Непонятно. Все его мысли и эмоции окутаны белёсой плотностью. До сих пор ни слова не сказал. О подсказке и речи быть не может: он продолжает хранить молчание. Затем на ходу снимает майку и ложится рядом. Микаса собирается спросить, как ему будет лучше — с ней или одному, — как Леви хватает её за запястье и резко тянет на себя. Микаса падает на подушки, громко взвизгнув.       — Спасибо, — коротко выдыхает он ей в макушку, прежде чем прижать ближе.       Микаса распахивает широко глаза, удивляясь такой внезапности. Это кто кого ещё в охапку сграбастал? Слов не находит, но обещает себе найти их чуть позже. Ещё спросит с него, швырнёт в стену его любимую чашку или что-то из его вещей. Обязательно поговорят о том, что случилось до их отъезда в Шиганшину.       — Я должен был сказать тебе о своём решении.       Значит, Леви решил не откладывать разговор на потом. О швырянии чашками придётся забыть. Не дотянется до них.       Кивает:       — Должен был.       Микаса отстраняется, чувствуя, как давно забытая горечь возвращается. Он медленно разжимает руки, словно не хочет отпускать. Вот и она не хочет уходить из кольца его объятий, но если не поговорят, то недопонимание будет растягиваться, как небрежно брошенная на пол нить. А после путаться, завязываться непроизвольно в узлы — не распутаешь ведь потом.       — Понимаю, почему ты так поступил. Но я хочу быть в известности, когда решения напрямую касаются меня, — нарочно акцентируя внимание на последнем слове, говорит Микаса.       Леви молчит. И наконец выдыхает:       — Я тебя услышал.       Она фыркает. Никаких извинений или оправданий с его стороны. Поступил так, как считал нужным. Руководствовался разумом, когда Микаса — эмоциями и желанием узнать о родителях. Отчего-то уверена: он бы поступил так же, представься снова такая возможность.       — Это был мой выбор. И я хочу сама принимать решения.       И не только. Рисковать, выбирать, сталкиваться с последствиями этих самых решений. Микаса бесконечно устала жить чужой жизнью. За неё и так всегда решали. Что в детстве, что сейчас. На Хидзуру такого тоже никому не позволит — на это управа нашлась.       — Будешь. Остальные решения меня не касаются, твой выбор и право. Но когда речь идёт о твоей жизни, спрашивать тебя не намерен, — отвечает он, одаривая обжигающим взглядом. — Я думал о том, что сделал неправильный выбор, не взяв тебя с собой. Но теперь — нет, не жалею. Пока ты здесь, Микаса, мой главный приоритет — твоя безопасность.       Она приоткрывает в удивлении губы. Пошевелиться боится — вдруг от таких громких слов сейчас реальность в песок рассыплется? Щёки привычно обжигает смущение. Это абсолютно противозаконно! Говорить такие вещи с непроницаемым лицом. Микаса хватает вторую подушку, на которой недавно лежала, и накрывает ей его лицо. Зная его, ни черта это не просто слова. Что на уме, то и на деле. Всё совпадает.       — И что это значит? — Он убирает подушку, но она закрывает его лицо ладонями.       — Помолчи, ладно? Если снова скажешь, что это из-за приказа…       Леви перехватывает её запястья и отводит руки в стороны. Его взгляд окончательно срывает с губ судорожный вздох.       — Не скажу.       Микаса хмурится, стараясь держать лицо. Уже зарубила себе на носу: Леви не тот, кто будет обсуждать свои чувства. Но очередную попытку его разговорить всё же предпринимает:       — И как мне следует это воспринимать?              Он приподнимается, разводит широко ноги и тянет её на себя. Сначала Микаса не понимает, чего он хочет. Смотрит слишком пристально и рук не отпускает. Осознание обрушивается жаром.       Она послушно поворачивается спиной и, прислонившись к чужой груди, пристраивается между его ног.       Дыхание перехватывает. Собственное или чужое? Не понять. Жар от его тела согревает, хотя в комнате не так уж и холодно. Леви кладёт пальцы на её талию и, слегка стиснув, вжимает в себя. Шепчет на ухо:       — Как хочешь.       Значит ли это, что если подумает о чём-то большем, то будет права? Микаса старается дышать тихо, через раз. Он пахнет мылом и чем-то терпким.       — Я испугалась за тебя, — говорит тихо-тихо, боясь спугнуть момент такой неожиданной близости.       Откидывает голову ему на плечо и накрывает его ладони своими.       — Знаю. — Обжигая шёпотом, ведёт носом по её шее.       Микаса неосознанно подаётся назад, когда целует за ухом. Веки закрываются сами с собой. А ведь когда не смотришь в лицо — легче. Можешь сказать что угодно и не бояться потерять себя в омуте глаз напротив. Как, например:       — Ты мне нравишься.       Губы Леви замирают на шее. Там, где трепещет жилка. Нервы натянуты до предела, но она продолжает. Достаёт из кармана два браслета, один, с тёмно-синим камнем, закрепляет на своём запястье.       — Нет, не так. Ты мне правда нравишься. Мне кажется, даже больше, чем нравишься.       О любви говорить боится. Вдруг отпугнёт громкими словами? Да и важны ли они? Действия — куда более значимый показатель. Леви неожиданно кусает плечо, возвращая в реальность. Видимо, слишком увлекается мыслями. Камни на браслетах ловят лунный свет.       — На Хидзуру, если мужчина подарил плетёный браслет, а девушка его приняла, это значит, что чувства взаимны.       — Но я тебе ничего не дарил.       — Вот именно, — недовольно бурчит она.       Не совсем по традициям действует. Но они и так нарушили кучу правил и запретов. Вот сейчас последний хрустит фарфоровым крошевом под ногами. У них с Леви будут новые традиции. Общие. На двоих.       — И не просто взаимны, — хитрит она, но голос и лицо держит серьёзно, — а такие же сильные.       И всё же последние слова вырываются испуганно, шёпотом. В окно вдруг бьёт порыв ветра, свечи в комнате гаснут, только лунный луч прорывается, мажет по столу, наполовину пустому кувшину и пирожным.       Леви давит ухмылку на её плече. Одна рука с талии исчезает, поднимается вверх. Он машет перед её глазами широко раскрытой ладонью. Микаса задыхается от осознания.       — Ты его принимаешь?..       Леви хмыкает и, помедлив, кивает.       — Даже если… будущего у нас нет?       — Сама говорила, что настоящего хочешь.       — Ты прав. — Она улыбается. Леви не хочет думать о нём, зная, что там сплошное мутное пятно, а ведь настоящее как никогда ясное. — И… я могу забрать тебя настоящего себе? Всего-всего?       Леви, помедлив, закатывает глаза на такую хитрость, но всё равно кивает:       — Можешь.       Микаса, довольная собой, целует его в щёку и просит:       — Дай левую руку.       — Чем правая не угодила? — Кладёт подбородок на её плечо и заинтересованно наблюдает. Впервые всё же видит подарок.       — Сердце на левой стороне.       Леви напрягается от этих слов, но никак не комментирует, вместо этого обнимает сильнее. Микаса завязывает браслет на последний узел и, удовлетворённая результатом, улыбается. Прежде чем отпустить его ладонь, целует костяшки одну за другой, как совсем недавно — он.       — Теперь я — твоя единственная, — смеётся Микаса, довольная маленькой ловушкой, в которую Леви попался.       Микаса обязательно что-то придумает, даже если её слова сейчас не имеют веса. Разлуки не избежать, оба понимают. Но, пока она будет отбирать отнятое право на свободу, ей нужно знать, что на Леви претендовать никто не станет. Весь остальной мир с его жестокостью они отложили на потом. Микасу ведёт, и без алкоголя. Будто сакэ залпом выпила и ничем не закусила. Вот оно как оказывается за стенами энгавы — безобразно жестоко, уродливо красиво. На Хидзуру даже не думала, что когда-то будет полна светлых чувств. Желанием жить, стать лучше, сильнее. С Леви реальность преображается, страхи испаряются, как капли росы на пышной глянцевитой листве юдзуриха.       — И позабуду тебя. Не раньше, чем заалеют листья юдзуриха… — севшим голосом вспоминает стихи и улыбается.       Влюблённая дурочка.       Кожа покрывается мурашками, когда Леви обвивает руками за плечи. Микаса совсем теряет счёт времени. Не знает, сколько вот так сидят. Вдвоём, в полумраке, в чувствах, которые в очередной раз поражают новой глубиной. Спрятанные от внешнего мира, прошедшие через множество запретов и законов.       — Обещай, что если и снимешь браслет, то только когда чувств ко мне совсем не останется. И носи его, даже если возненавидишь.       Леви молчит, обдумывая её слова. Разгулявшийся сквозняк разбавляет тревожную тишину.       — Не давай повода это сделать. — Не предостерегает. Просит.       Микаса сжимает плотно губы. Внутри всё неприятно тянет и ноет тупой пульсацией. Она не может пообещать ему это, тем более соврать. Ложь пропитается в светлое полотно его чувств въедливой грязью. Всё же эгоистично — просить его ждать. Да и вообще было неправильно дарить ему браслет, зная, что их ждёт впереди. Поэтому Микаса молчит, надеется, что Леви забудет её не сразу.       Может, когда на Хидзуру взойдёт восьмая луна, переменятся дни, недели сложатся в месяцы, а те, в свою очередь, в годы. Вот в это время, пожалуй, будет как раз.

***

      Солнечные лучи рассыпаются на полу, дрожат на поверхности красной дорожки, отражаются в золотистых волосах Хистории и короне. Микаса стоит рядом с главнокомандующим Найлом и Джианной. После церемонии награждения её подзывает к себе Дариус в кабинет. Ханджи и остальные уже здесь. Провожают её сочувствующими взглядами. Микаса ещё ни о чём точно не знает, но сердце ухает вниз. То самое предчувствие перед тем, как случится что-то плохое. Интуиция. Шестое чувство. Понять не может.       Смотрит на закрытую книгу и думать ни о чём другом не может. Рука дрожит, едва касаясь корешка. Вот правда, которую от тебя все скрывали. Найди в себе смелость! Сколько можно прятаться за золотой клеткой, делая вид, что ничего не происходит? Сколько можно бояться себя, прошлого и предначертанного будущего?       С одной стороны, Микаса хочет узнать, но с другой — это всё разрушит. Переменит все правила игры. Она жадно вчитывается в строчки, написанные чужим почерком. Как объясняет Эрен — его отцом. Строчка за строчкой, сознание словно рисует картины и перебрасывает её на полотно давно прошедших событий.       Двенадцать лет назад       — Почему ты не позволил мне спасти Дину? — кричит Гриша, пытаясь вырваться из пут верёвок.       Филин смотрит на него снисходительно и, качая головой, бурчит что-то про горластого реставратора.       — Заведи семью, найди того, кого сможешь полюбить.       — Ты с ума сошёл? У меня… — Он теряется. Крюгер спокоен: вытаскивает из-за пазухи шприц. — Я всё ещё женат. На той, кого ты не дал мне спасти!       Тот его не слышит. Смотрит строго, даже глаза меняются в оттенках. Стискивает челюсти и произносит:       — Слушай внимательно. Ты должен спасти Армина и… Микасу. — Крюгер меняется в лице, наклоняясь ближе. — Через двенадцать лет в первое полнолуние Хидзуру будет ждать ребёнка. С кровью титана и провидца.       — Армина? Микасу? — хрипит сдавленно, распахнув глаза. — Кто это?       Гриша не может понять эту просьбу. Разговор похож на межъязыковой бред двух иностранцев. Один объясняет, второй не понимает. При чём здесь какая-то Микаса? Если он не ошибается, сейчас там правит клан Азумабито. Зачем Хидзуру понадобился ребёнок?       — Я не знаю, — тянет он, поворачиваясь к морю. — Это не мои воспоминания. Ты сам всё поймёшь. Просто запомни это, Гриша.       — Но… Что за бред? Зачем им… Микаса?       Да как он её признает, в конце концов?! Размытые объяснения не помогают. Наоборот, путают ещё сильнее.       — Когда-то я говорил с императрицей Киёми, — выдыхает он. — Через двенадцать лет, здесь, захвати один из Марлийских кораблей и отправляйся на юго-восточное побережье Хидзуру. Там тебя будут ждать. Не знаю, как всё в будущем сложится, но ребёнок не должен оставаться здесь.       Гриша не успокаивается, задаёт вопросы к месту и без. Крюгер больше не объясняет, знает: эти воспоминания будут преследовать и будущего носителя. Он — лишь очередная пешка в этой заведомо проигрышной игре.       — Ты всё поймёшь, а иначе история повторится.       Гриша не успевает переспросить: шейные позвонки взрываются адской болью от впрыснутой сыворотки.       — Своё обещание я выполнил, — задумчиво бормочет Крюгер, улыбаясь. — Теперь всё зависит от вас, Киёми.       Это были его последние слова перед тем, как оказаться в стиснутой руке титана.       Микаса жадно переворачивает дальнейшие строки, но там лишь информация о Марли и о детстве самого Гриши. Первая тайна о семье вскрылась, но лишь наполовину. Она начинает жадно листать, натыкаясь на следующие строчки.       — Я помню, где твой дом. — Эрен берёт книгу из её рук. — Возможно, он ещё цел. Отец похоронил твоих родителей рядом.       Дариус, сцепив руки в замок, качает головой.       — Мария ещё кишит титанами, это исключено.       — Пока что кишит, — поправляет Ханджи.       Хистория поддерживает её слова. Вскоре в зале собрания собирается вся военная верхушка, чтобы обсудить дальнейший вектор внешней политики и природу титанов в целом. История между Элдией и Марли объясняет многое и для Хидзуру. Слова Киёми теперь не лишены смысла.       Леви и Ханджи уходят к редакторам газет, а Микаса, пока пакует вещи, размышляет о положении в целом. Ситуация с титанами и кто за ними стоит прояснилась. Армин же стал колоссальным титаном.       Слова Киёми теперь звучат угрожающе близко, словно она стоит позади и шепчет их прямо на ухо. С другой стороны, как теперь следует воспринять новость о том, что она — действительно Аккерман? Что это теперь значит для Хидзуру? Как отреагирует тётушка? Судя по всему, она знала, что племянница элдийка, и намеренно скрывала. Киёми точно не знает, кровь какого клана течёт в её венах. Она сжимает татуированную руку в кулак. Нет. Этот козырь она достанет потом. Ни одна живая душа на Хидзуру об этом пока не узнает. Правительству Парадиза сейчас не до неё, им ещё предстоит вернуть территорию и заняться вопросом переселения.       Было решено: пока дирижабли с тремя подразделениями будут у стены Мария, разведкорпусу предстоит месяц погостить на совершенно другом континенте. По приглашению Киёми. А ведь праздник Камо уже совсем близко. И свадьба…       У Микасы даже вещей родителей нет. Прошлое — пустота. Ни крохотного воспоминания о том, как они выглядят. А когда внутри нет никаких эмоций от услышанных новостей, то и с восприятием беда. Но, может, она сейчас чувствует слишком многое, что не разобрать?       Устало вздыхает, складывая кимоно, которое ни разу не понадобилось. Жаль — красивое, пурпурно-лилового оттенка. Завтра уезжают. Не знает, как на ней будет смотреться с короткими волосами — ну как короткими, с тех пор, как вернулись с деревни Дорф, они отросли чуть ниже лопаток. Придворные дамы всегда сетовали и вздыхали, смотря на её волосы. Здоровые, прямые, да и растут быстро.       В дверь комнаты стучат, отвлекая от мыслей.       — Давай помогу. — Эрен, закрывая за собой дверь, склоняет голову набок.       — Я почти закончила, — отмахивается она. — Ты хочешь о чём-то поговорить?       Он согласно кивает.       — Не здесь.

***

      Замок становится всё дальше и дальше, пока оба не останавливаются у журчащего ручья. Меланхолию в воздухе можно даже потрогать, но Микаса продолжает хранить молчание.       — Твоих родителей звали Микава и Калев Аккерманы.       Она вздрагивает и слишком резко поворачивается к нему, широко распахнув глаза. Красивые глаза — подмечает невольно. Эрен, к собственному неудовольствию, замечает, как на руке, прижатой к груди, красуется браслет. Похожий он видел сегодня утром.       На капитане Леви.       С тех пор, как воспоминания током прошибли, разворошились, перемешались в мозгах, он просыпался от агонии сменяющих друг друга картин. Тех, из-за чего мутнеет рассудок. Тех, что ставят под вопрос существование человечества в целом. Но было в этом месиве адового пекла кое-что.       Она.       Эрен касается её щеки, не сдерживается от судорожного вдоха и отдёргивает протянутую руку.       — Прости, Микаса. Но ты должна вернуться сюда.       О том, что увидел после того, как Хистории коснулся, не говорит. Намеренно прячет остальные, самые важные записи от Микасы. Под чьим влиянием Эрен Крюгер отправил её на Хидзуру. И под чьим влиянием отец сошёл с ума, там, у костра, у дома её родителей.       Она бледнеет на глазах, стоит ему заговорить о «Дрожи земли». Во всех подробностях и красках. А ведь от внешних угроз избавляются такими же угрозами. Микаса делает два шага назад, мотает головой. Браслет, надоедливый, так и цепляет взгляд. Эрен стискивает челюсти, давит вспышку желания сорвать его с её рук. Серые глаза напротив наполняются влагой, рот приоткрывается, подбородок начинает мелко дрожать.       — Я подыграю этой игре.       И не только. Даст ей причину вернуться на Парадиз, пусть и противоречивым способом.       — Хидзуру не спасётся. Никого, кроме тебя, не останется. Все, кем ты дорожишь на островах, погибнут. Чем ты пожертвовала, Микаса, когда приехала?       Эрен стирает с её щёк слёзы, запускает пальцы в волосы и притягивает к себе.       — Знаю, ты понимаешь, что я имею в виду.       Возненавидь. Презирай.       Ложь, которую он вливает ей в уши, по консистенции вязкая, тягучая, тёмная. Он хочет, чтобы нашла в себе силы склеить то, что было разбито чужими руками. Хочет, чтобы вспомнила, а глаза резало от красного шарфа на этой шее. И одновременно — чтобы в будущем не оглядывалась. Планы рушатся, как ветошный окроплённый кровью мир. Они играют с Эреном, даруя благословение заглянуть дальше, но и проклятье видеть её снова здесь, по локоть в крови, с другим.       Не должна была возвращаться сюда, тем более приближаться к опасности. Плечи Микасы трясутся, на лице застывает выражение ужаса. Этот браслет никогда не должен был обвивать тонкое запястье.       Эрен смотрит на шрам под глазом, который делает её ещё привлекательнее. Выдыхает в губы слова утешения. Едва держит себя в руках, чтобы не впиться в мякоть нижней зубами. Уже собирается сделать это, как голос за спиной останавливает. Пригвождает к месту, как остро заточенную палку, на которой чучело обмотали:       — Йегер, руки убери. Сломаю и снова оторву.       Эрен ведёт челюстью. И как давно там стоит? Прислонившись к дереву и скрестив руки. Оголяет запястье, как будто нарочно браслетом светит. Эрен нехотя отстраняется от неё, напоследок вдохнув запах. Проходя мимо, мажет предплечьем по плечу Леви, стиснув зубы. Ему хватило той схватки в Шиганшине, где едва не умер, потому что Армина спасти хотел. Мозги его, размозжённые тогда на крыше, Ханджи собирала.       Успевает поймать в выражении глаз капитана нечто тёмное. Оно плещется и журчит, как ручей неподалёку. Острое, с кровоподтёками. Затем переводит взгляд на Микасу. Совсем как тогда. Когда сыворотку отобрал.       Точно такое же теплится и внутри Эрена. Скребётся под рёбрами, по сердцу, оставляет глубокие борозды. Кто же знал, что Леви и на такие чувства способен, помимо жажды купаться в крови титанов и бережливости к своим товарищам. На те, что сейчас изрешетят на кусочки за одну её слезинку. На те, из-за которых он сейчас прижимает её к себе.       Сам не знает, когда становится одержимым нечто подобным. Как смотрит через плечо, а голову ложкой за ложкой съедают мысли. Ощущение неправильности происходящего оседает горечью. Реальность, будущее, альтернативы — всё перемешивается в спутанный ком. Застревает в горле, мешая сделать вдох.       Не руки Леви должны её касаться. А Микаса — не на капитанские объятия отвечать.       Эрен замирает, увидев, как Микаса, успокоившись, поднимает на Леви полный нежности взгляд. Улыбается ему той самой улыбкой, от которой так далеко убегал. Ради которой так далеко зашёл. Чего теперь ноет? Почему сейчас разрывается от желания помешать им и навсегда оставить её в покое?