Обоюдоострый клинок

      Леви пропускает момент, когда, сплетая пальцы, за руку в кабинет заводит. Закрывает дверь, следом — приоткрытое окно, длинным движением задёргивает шторы, оставляя обоих в приглушённом свете. Микаса даже слова не говорит, сидит ровно, куда посадили: на краешке его кровати. Леви хочет притащить титанью морду сюда, извиняться. А перед этим подошвой зубы пересчитать.       Леви цепляет её за подбородок, слегка дёрнув кверху.       — Голову никогда не опускай, — жёстко произносит он. — Держи её гордо.       Один из уроков Подземного города — никому не давать в обиду. Ни себя, ни то, что ему дорого.       Микаса вздрагивает, распахнув покрасневшие глаза. Серые, как цвет стали клинков или тучи, обещающие дождливое марево, снова наполняются слезами. Леви будто в колодец смотрит. В котором ни дна, ни конца, мать его.       В груди от воспоминаний прошлой ночи до сих пор тесно. Залезла внутрь, перекроила на свой лад, а теперь думает о другом. О Йегере наверняка. Нетрудно было дождаться момента: ещё секунду, и пацан бы без нижних зубов снова остался. Повод хороший представился скрутить шею. Леви смотрит на губы, и перед глазами темнеет. Самому себе может не врать — не стал бы дожидаться. Не дал бы даже пальцем коснуться.       Тесно. Внутри, блять, тесно. Он задыхается, хотя лёгкие на полную работают. Жжёт и скребётся что-то под третьим ребром. Иссохшее и полусгнившее — расцветает. Под солнечным сплетением всё дрожит и трепещет, заставляя наклониться к ней ближе и прижаться крепко к её губам.       Всё ещё остаётся вязкий осадок горечи. Стольких потерял за стенами. Снова. В пустоту был соблазн вчера провалиться с концами, хотя обещал Эрвину исполнить его последний приказ. Да и не имел права. Просто сидел тогда на кровати, когда в штаб доехали, и отчаянно искал хотя бы соломинку. Зацепиться бы, от засасывающего желания закрыть глаза. Просто на время остановиться, отдышаться, отдохнуть.       И сука-жизнь, наконец, тем вечером подкинула ему верёвку. Напомнила: пока долг не выполнишь — не сочтёшься.       Цепляйся, держись.       «Я… уйду, ладно? Просто дай мне тебя обнять».       И Леви схватился за неё изо всех сил.       Правда, на этот раз ему помогли руки. Нежные, тёплые. Обняли с заботой, прижали к груди, позволив услышать стук сердца. Совсем как в том полустёртом воспоминании из детства.       Если клин вышибают клином, то сильнейшего приведёт в чувство лишь сильнейшая.       Сама не понимает, какая сила в ней, совсем не физическая. Вытерпела в чужой стране всё с прямой осанкой. И ранения, и холод, и одиночество. Йегер совсем не тот, кто должен заставлять её лить слёзы.       Решил в этот момент: пока Микаса здесь, больше никто не заставит её плакать. Тоже постулат. Но теперь аккерманский.       Она наконец просыпается и моргает. Несколько раз хлопает ресницами и ошарашенно таращится на него. А когда их губы со звуком размыкаются, высовывает кончик языка и облизывает то место, где недавно соприкасались. Леви от этого невинного действия мурашит.       Смотрит так, будто не поцеловал, а ударил.       — Что это значит, Леви?       Да чтоб его имя вечно на её языке перекатывалось.       — На что это похоже? — шёпотом выдыхает ей в губы.       Щёки Микасы краснеют. Очередное наблюдение: когда смущается, у неё краснеет кончик носа. Сердце Леви спотыкается от своего же импульсивного поступка: цепляет Микасу за подбородок, надавливает большим пальцем и впивается в губы — уже влажные — жёстким поцелуем. Вторая рука ложится на её плечо и находит опору. Языком толкается, и она на этот раз тянет к себе за грудки, отвечая с тем же жаром.       Всасывает нижнюю, кончиком языка по верхней проходится. Леви вскидывает брови. Когда успела так быстро целоваться научиться? Позволяет вести за собой. Моментами даже перехватывает инициативу, меняя угол наклона для более глубокого поцелуя. Сплетая языки, сплетает заодно душу свою с его. Иначе объяснений, в какой момент они позабыли обо всём и жадно переплелись телами на кровати, не найти.       Микаса шарит руками под его одеждой, отчаянно желая прикоснуться к коже. Леви ныряет ей за спину и приподнимает чуть повыше, чтобы легла на простыни поудобнее. Задирает из-под штанов рубашку, складками вслепую до груди ведёт. Скользит подушечками пальцев по тазовой кости, затем пересчитывает рёбра, пока всасывает язык.       Браслеты на руках звякают, отвлекая или напоминая, что к этому в итоге и привели бы её чувства. И его тоже. Признал ещё до экспедиции. Теперь пробует каждый оттенок на вкус. Хочет найти и прощупать грани. И, когда Микаса сладко выдыхает и мычит ему в рот, в голову проскальзывает мысль, что, возможно, грани с каждым разом будут размазываться.       Тяжёлое дыхание обоих смешивается. Подлетает к потолку, накрывает плотностью, затем разлетается по всей комнате, как её запах. Не просто запах — оккупант всех его клеток и личных границ.       Его как некстати вдруг перебрасывает в момент их первой встречи. Когда были только взгляды и случайные прикосновения. Сквозь воспоминания хочет поймать тот день, когда этот аромат цветов засел в лёгких. Когда болезнью в капиллярах просочился. Но пока ничего не находит.       Леви разводит её ноги коленями, пока она освобождает рубашку от пуговиц, и спускается поцелуями к её шее, ключицам. Тот день в библиотеке? Нет. Когда на тренировку их припёрлась дохуя красивая? Тоже не то. Он вбирает кожу в рот и дразнит языком. Когда испугался, что потерял её?       Оба не спрашивают друг друга — все «можно» и «нельзя» перед предстоящим отъездом становятся всё дальше и дальше. Желание обнять её до хруста и растворить, как сладость во рту, — всё ближе и ближе. Там, за стеной, не только долг вёл вперёд, в том числе и обещание, данное самому себе, охранять её, пусть и в телохранителе она больше не нуждается. Но в ней нуждается Леви, как зацикленный, помешанный, жаждущий. Микаса начинает мелко дрожать, когда он освобождается от ремня. Целует её в ребро, то самое, насчитывая третье, где сердце бьётся, поднимая взгляд.       — Если не уверена, Микаса, я не стану. — Приподнимается, чтобы лица были на одном уровне, и прижимается губами к шраму под глазом.       — Я хочу, — выдыхает она, нервно улыбаясь. — Только с тобой.       Микаса гладит плечи, когда Леви мажет взглядом. Ищет в глазах уверенность, прикидывает цену словам. Ещё не прикоснулся, а она уже часто-часто дышит.       Прихватывает губами сосок, щекочет кончиком языка самый пик. Она прогибается в пояснице, закрывая ладонями рот. Нет, сегодня он не хочет молчания и тишины. Только её голос, который заземляет, держит рассудок от провала в пустоту. Леви убирает её руку, сжимающую рот, и прикладывает к своей щеке. Едва сдерживается, чтобы не потереться о неё.       — Приподними бёдра, — шепчет, когда Микаса тянется поцеловать.       Стаскивает с неё штаны и освобождается с её помощью от своих. Китель с рубашкой сползает на землю, небрежно комкается.       Леви отдаёт себе отчёт в том, что он будет у неё первым. Ещё хуже — знает, что первый секс запоминается если не на всю жизнь, то надолго. Желание быть примерным ублюдком, увы, не перевешивает желание заедать в её мыслях непрекращающимся шёпотом. Чтобы рассудок и самоконтроль теряла, как он.       Отодвигает ткань в сторону и размазывает влагу по складкам, случайно задевая чувствительное место. Микаса инстинктивно сводит ноги вместе и громко хватает ртом воздух. Леви не торопит, гладит по коже, а когда возвращается к клитору, жадно ловит путаный взгляд напротив. Она впивается ногтями в его плечи, начинает царапаться. Леви неторопливо трёт промежность пальцами, то сильнее надавливая, то наращивая темп. Микаса на этот раз не сдерживает частых стонов, и, когда почти доходит до грани, сбивчиво и часто шепчет его имя. До оргазма так быстро доводить её не собирается, чуть позже — обещает себе Леви, останавливаясь. С мрачным удовлетворением ловит возмущённое хмыканье и скулёж.       Не понаслышке знает, что в первый раз мало приятного. И Микаса раскрепостится не сразу, объясняя, как и где ей приятнее. Значит, Леви будет действовать на ощупь. Будет исследовать тело, как земли за стенами, дюйм за дюймом.       Руками по всем плавным мягким изгибам скользит, лепит из её тела что-то своё. Ведь теперь никуда не сможет деться. Ему принадлежит конкретно сейчас. Смазанно целует её, дразня головкой члена клитор. Микаса от нетерпения обвивает ногами торс, кусает нижнюю губу, оттягивая. Жар от тел может довести до удушья — вот настолько задыхаются.       Оба спешат, иначе снятые запреты снова вернутся. Те самые, которые Леви по одному сжигает и, стряхивая пепел, делает одну из самых длинных затяжек. От которой голова кругом и подпирает лёгкие. Вкус её кожи на губах хуже табака и алкоголя — от одного глотка ведёт. А привыкание к психотропным всегда по нарастающей: сначала незаметно балуешься, уверенный, что бросишь, а затем трясёшься от зависимости.       Ведёт членом по складкам, входя головкой и делая мысленные пометки. Если поцеловать в шею, она шумно сглотнёт, и Леви поймает сладкий стон. Что он и делает, спускаясь к груди. Ощущает в ладони размер и наполненность. Сильно кусает под ключицами, когда Микаса снова закрывает рот. Затем, словно извиняясь, зализывает покрасневшую кожу. Отвлекает и путает, отпуская грудь.       Прикосновения не хаотичные, даже чересчур последовательные. Поэтапные. Губы, шея, грудь, живот и место чуть ниже тазовых косточек.       Он слегка отстраняется от неё и смотрит на результат стараний. Ретивыми любовниками не рождаются, а становятся — убеждается он вдруг, входя в неё не до конца. Делает два коротких толчка. С тем, от кого крышу рвёт, кем угодно станешь — и психом, и преступником.       «Хочу нас без обязательств».       Какая хуйня. Не получится у них так, без чувств совсем. Обязательств перед друг другом только больше. Ещё и привязанность. Она уже подразумевает верность, честность, ну и дом. Обязательно как в детстве. Совместный. Большой.       Ему не срать, с кем спать. Без каких-то чувств — как еда в столовой разведки, насыщает, но нихуя не вкусно. А с Микасой всё вкусно. Губы её припухшие и красные — как сладость редкая. Терпкий характер тоже, от него нервы звенят. Упорство, непокорность, смелость через край.       Дав время привыкнуть, на этот раз скользит в неё медленно, не останавливаясь. Микаса громко охает и морщится.       — Так будет не всегда, — хрипло тянет он, целуя уголок губ. Дует в лицо, успокаивая.       — Всё… в порядке, знаю. — Качает головой, кусает губы. — Просто… дай время.       Леви кивает. Останавливается, стараясь не делать резких движений. Смотрит и думает — когда успела подкостно срастись с ним? Когда это случилось?       Чувства к ней появились как сон, редкий, с урывками. Когда и не вспомнишь, во сколько успел уснуть. Как медленное погружение в воду, где дыхалки никакой не хватит.       Как там было? С неба свалилась. Как иронично: упал один — разбились оба. Осколками смешались, крошевом стеклянным. Микаса обвивает за шею и выдыхает его имя. Леви немного выходит, ведёт тазом вверх, а затем медленно, одним слитным движением заполняет всю до самого основания. Она шипит и хнычет от боли, толкается навстречу, не зная, что спешкой только хуже себе сделает.       — Тише-тише. — Ладонью бёдра разводит и вдавливает в простынь. — Куда-то торопишься?       Язвит безобидно, хотя сам на грани. Какой развратный вид: ноги разведены, грудь с острыми сосками часто вздымается, глаза затянуты поволокой и член до самой мошонки в ней. От этих мыслей и зрелища кровь шипит, пах снова наливается ей же. Хуй знает, на чём держится выдержка. Физически больно от желания всю заклеймить и заставить дрожать. Но дрожать ей приходится, увы, не от удовольствия.       Пока что.       — Жжёт внутри сильно, — признаётся она сквозь стиснутые зубы.       Спустя минуту Леви возвращается к её зацелованным губам и, несильно кусая, толкается в неё снова. Микаса стонет и переходит в болезненное шипение.       — Не останавливайся, — говорит снова после паузы.       Внутри неё всё ещё слишком узко и горячо. Леви снова шепчет успокаивающие слова, гладит по волосам, кусает в шею, отвлекает. Микаса зарывается в его волосы и прижимает к соску. Смотрит просяще, сведя брови. Вслух произносить не надо — знает, что понравилось, когда грудь приласкал.       Помогает свободной рукой и теребит самый кончик соска пальцами. Её реакции лучше, чем сам секс. Она уже начинает говорить, где ей нравится, и это, оказывается, его заводит ещё больше, чем нагота.       — Сильнее… — Царапает ёжик на затылке и прогибается навстречу.       Леви на этот раз вбирает в рот, всасывает и чередует с укусами. Перемещается ко второму, оттягивает его зубами, делая очередной толчок. Микаса награждает его громким сексуальным стоном и всхлипывает. Он останавливается.       — Очень больно?       Микаса качает головой и впивается ногтями в его плечи.       — Нет! Не останавливайся! Мне… хорошо.       Врёт. Больно и печёт наверняка — Ханджи о своём первом опыте в красках рассказала.       — В следующий раз будет по-другому, — обещает ей и осекается.       Будет ли вообще следующий раз?       Микаса просит посмотреть на себя. Затем, улыбаясь, шепчет:       — Обязательно.       Будет время показать ей, как оно бывает. А оно по-разному. И ему самому интересно, как с Микасой будет. Насколько сильно накроет, когда не будет страха причинить ей боль?       Пару размеренных толчков после паузы, и она снова стонет. Леви на пределе и, чтобы заглушить приступ возбуждения, привлекает её губы в грязном, мокром поцелуе. Она мычит и теряется от внезапного напора, но вдруг отвечает с той же интенсивностью.       Губы размыкаются с влажным чмоканьем, воздуха становится катастрофически мало.       — Я… — сглатывает она, тяжело дыша. — Мне…       Микаса слов правильных не находит. Да и нет нужды в них. Сам понимает. Как с ней охуенно и хорошо. Если и будет у них близость, то Леви надеется, что она тогда будет подготовленной. Вернее, сам подготовит.       Спиртом разбавится, и можно будет залпом в горло всё опрокинуть. Толчок. На столе его, например, или — он вытирает с губ слюну — толкаясь не внутрь, как сейчас, а в её рот. Второй толчок. Когда он обхватит за шею, слегка придушивая, будет размашисто и жёстко вбиваться до хриплых криков и путаных вдохов.       Микаса начинает постепенно расслабляться, вести тазом навстречу сама. Несколько глубоких движений, и Леви гасит грудной стон в её плече. Резко выходит, помогая рукой, и плещет спермой на её правое бедро. Перекатывается в сторону, восстанавливая дыхание. Она тоже часто дышит и приподнимается на локтях.       — Я думала, будет приятнее, — выдаёт вдруг она.       Леви нехотя поднимается, тело вдруг бескостным становится. Вытирает её и себя, едва сдерживая ухмылку. Микаса молчит немного ещё и спрашивает:       — Но почему крови не было?       Из его груди вырывается облегчённый вздох. Значит, был осторожен и не переборщил. О женской физиологии от Ханджи всё узнал, поэтому уверенно отвечает:       — Кровит, если секс был грубый.       Микаса вспыхивает и отводит взгляд. Смущённая, растрёпанная, влажная и… теперь его. Леви тянется к ней загребущими руками и заключает в объятия.       — Мне было хорошо, — выдыхает она.       Чертит на его груди замысловатые узоры, и Леви благодарно целует её в макушку. Оба голые, сытые друг другом, но неудовлетворённые. Точнее, она.       — Повернись на бок.       Микаса без вопросов делает как он просит и прижимается спиной к груди. Леви просовывает руку под её головой, обнимая за плечи. Второй медленно скользит поперёк живота. Невесомо ведёт подушечками пальцев по коже.       — Тише, — хрипло шепчет ей на ухо, прижимаясь сзади членом. Пальцы останавливаются на лобке. — Раздвинь ноги.       Микаса дышит через раз, напрягается от приказного тона, ёрзает, но подчиняется. Она снова влажная и готовая. Леви распределяет влагу по всей промежности, слегка задевая клитор, затем начинает медленно тереть, выписывать круги. Её тело превращается в неконтролируемую дрожь. Он останавливается, когда Микаса начинает стонать всё отрывистее и чаще. Не может не оттягивать этот момент. Хочет, чтобы остро нуждалась в нём и просила, как сейчас. Жалобно и возбуждающе:       — Леви… п-пожалуйста, я не могу… Не дразни…       Он хмыкает и прихватывает мочку уха губами. Горячая, податливая, мягкая — лепи что угодно. К её просьбам остаётся глух. Не хочет так быстро заканчивать её удовольствие. Хотя собственный член колом стоит и упирается ей в ягодицы. Микаса неугомонная, трётся намеренно, весь рассудок высасывает. Она поднимает ногу, согнутую в колене, выше, раздвигая шире. Задыхается, когда Леви посылает все растяжки-затяжки к чёрту. Там всё уже хлюпает от размашистого трения. Второй рукой, обнимающей за плечи, мнёт и сжимает дёргающуюся в такт движениям грудь.       — Я… Ах-х… Я уже! Леви… быстрее… пожалуйста!       Леви убирает руки, встаёт с места, перекатывая Микасу на спину. Разводит её ноги и возвращается к промежности. Вводит в неё палец на две фаланги, сгибает их внутри, а большим продолжает теребить клитор. Вторая рука держит её ногу, чтобы вместе не свела. Микаса распахивает глаза и прогибается в пояснице. Сука, да он сожрать её готов, не только до закатывающихся глаз оттрахать. Она дрожит, извивается, громко и пошло стонет, подстёгивая на грубые движения. Ещё секунда — Микаса вытягивается в струну, застывает и громко выдыхает. Обмякает в его руках, как-то самое моти, которым она месяц назад всех накормила. Сладкая, тягучая, но, в отличие от того, что приготовила, гораздо сытнее, вкуснее, слаще. Леви падает на подушки, шипя от стояка. Дрочить на неё рядом было бы слишком.       Она отворачивается, он не настаивает. Обоим нужно восстановить дыхание. Леви, не стесняясь наготы, встаёт, чтобы открыть окно. Давно перекатило за полночь, холодный воздух остужает.       — Ты куда?       Микаса шуршит простынями, накидывает рубашку, но не застёгивает.       — Тут, — на всякий случай произносит он. Брови ползут наверх, когда её напряжённые плечи расслабляются. Уточняет: — Останешься?       Реальность больше не милостива. Завтра они уезжают, и он должен будет оставить её. Найти в себе последние силы. Леви в итоге всё равно проигрывает. Битву выиграл за стенами, здесь, в своей комнате, проиграл.       — Останусь.       Каждую схватку с ней проигрывает, её счёт давно переваливает за десяток. Нашла что противопоставить сильнейшему оружию Элдии. И это до усрачки должно пугать правительство.       Все вето с Микасы сняты. Но не законно.       Она приглаживает волосы и улыбается. Протягивает к нему руку, переплетаясь пальцами, и тянет на себя. Леви так спать не привык — впритык и лицом к лицу. Поэтому устраивается сзади, обнимая со спины, целует в шею и сплетает ноги с её. Напоследок вдохнув запах за ухом, вслепую тянется за одеялом, укрывая обоих. В душ планирует зайти, как Микаса уснёт. Пойдёт один, уж слишком хорошо пахнет: самим Леви, цветами своими и чистым сексом. Нет, не так. Близостью.       Когда всё, кроме друг друга, превратилось в ветошь? Какие тут запреты, когда оба полностью обнажены и уязвимы?       «Я могу забрать тебя настоящего себе? Всего-всего?»       Всего, целиком. Может даже не возвращать. Леви надеется, что со всеми недостатками и прошлым, тянущимся багровыми следами, заберёт — иначе бессмысленно.       Эрвин перед смертью сказал заполучить Микасу на свою сторону несмотря ни на что. Вот только капитан, ослеплённый яростью, запомнил только наказ о звероподобном. В каком смысле заполучить? Что случится завтра, не знает, а друг просит стратегии рисовать. Хотя знает: завтра уедут. А Леви не хочет думать о том, что вернётся обратно без Микасы.       Она ещё несколько минут играется с его браслетом на руке, говорит что-то про книгу и первую часть. Леви ничего не понимает в этом тихом бормотании, поддакивает. Он готов говорить ей «да» бесконечное количество раз, только бы с обожанием продолжала смотреть и с улыбкой в голосе говорливостью бесила. Микаса в красках описывает их совместные планы на Хидзуру и говорит, исключительно упоминая их двоих. Он уже ощущает во рту все эти морепродукты, какие-то церемонии, танцы. Неугомонная уже сбавляет темп, с трудом клеит слова, не разобрать — самого клонит в сон. Засыпает под её мерное сопение только спустя полчаса.       Как вернуться обратно, сохранив собственное сердце? Вернуться, зная, что дома его больше не будет ждать она.

***

      Микаса просыпается от сухости в горле и от того, как рука Леви собственнически накрывает грудь. Он сонно мычит, притягивая её ближе, когда та хочет встать за водой. Микаса с досадой смотрит на дверь, за которой раздаются быстрые шаги, они то приближаются, то отдаляются.       Замок потихоньку просыпается. Сегодня они уезжают на Хидзуру.       Во рту расцветает вкус горечи. Грудную клетку словно напичкали листьями папоротника. Не сердце — путаный узор чувств с пёстрой окраской! Она не хочет расставаться, не сейчас, когда здесь, в кровати, тепло. Откашляться хочется и вдохнуть воздух одновременно ртом и носом — настолько в груди тесно от распирающих чувств.       Микаса падает обратно, обвивает за торс, лихорадочно и быстро целуя его лицо. Щёки, нос, губы, за ухом, шею. Хихикает как ненормальная. Улыбается так широко, ничего поделать не может. Смотрит на него минут пять, десять, пятнадцать. Насмотреться не может. Вот бы сюда искусных художников, нарисовать его портрет. Но ни один не сможет в точности передать полюбившиеся ей черты лица. Особенно глаза. Тёмно-синие. Как раскинутое небесное полотно, усыпанное мириадой звёзд.       Никогда бы не подумала, что ей вдруг все сутры и стихи станут близкими. Строчки о любви теперь не кажутся такими уж и безвкусными и фальшивыми. Даже вспоминает один из них, когда Леви вдруг медленно открывает глаза.       — Ещё рано, спи, — шепчет она, убирая непослушную прядку волос с его лица.       Целует в лоб и, уложив снова спать, натягивает штаны с мятой рубашкой. Щёки опаляет жаром, стоит вспомнить вчерашнюю ночь. Его дыхание, пальцы, запах, ощущение наполненности. Внизу живота, правда, неприятно тянет.       Микаса, заходя в комнату, смотрит на собранные сундуки и поверить не может.              — Вот и закончилось путешествие.       В комнате гуляют духи ушедших дней. Вот она заходит вся в слезах, увидев Леви с Ханджи. Вот спешит натянуть сапоги и, забыв о распахнутой шее, выбегает под клич Армина, чтобы в снежки поиграть с ребятами. Затем здесь ночует Хистория, пытаясь напоить. Она вытирает внезапные слёзы и сглатывает ком, пока опустошает всё из тайника и складывает в очередной сундук личное УПМ — подарок Парадиза.       В столице их уже ждёт дирижабль.       Микаса встаёт напротив зеркала и надевает чёрное рейфуку.       — Держи голову гордо.       Она поедет на Хидзуру в самурайском одеянии с катаной в руках. Спросит всех причастных к смерти родителей и умершей личности той маленькой девочки из Шиганшины.       Предрешённый рок не знает снисходительности: пророчество — сбудется. Обоюдоострый клинок обнажится, чтобы окропить путь Хидзуру к освобождению.       Волосы, отросшие до лопаток, поднимаются в высокий пучок.       — Ни перед кем не склоняй, — говорит мрачно, смотря на шрам на щеке.       От той пугливой плаксы больше ничего не осталось. В собственный омут страха смотрит и больше не отворачивается.       Она обильно обводит глаза сурьмой, достаёт кандзаши с длинным переливчатым жемчугом, фиксирует причёску.       Микаса не принцесса. Микаса — воин, который оборвёт все нити кукловодов. Игра останется той же, но правила переменятся.       Её ждут на улице, она приходит последней, опоздав. Ребята провожают удивлёнными взглядами — не смотрит на них, седлая лошадь. Ловит долгий взгляд от Леви. На его лице вдруг проступает что-то отчётливо похожее на восторг и восхищение. Никогда не видели её в традиционном облачении самураев. Ни она сама, ни хидзурцы.       — Где Армин? — спрашивает Леви, высматривая нужную макушку.       — Ему плохо, — отвечает Джианна, поправляя плащ Ханджи. Та гладит её по щеке и взъерошивает волосы на макушке. — Я пришла попрощаться за него, ну и за себя тоже. Жан! Ну кто так сундуки таскает?!       В очередной раз жалеет, что замечает то, на что другим окружающим всё равно. Леви и ребята переговариваются, передавая из рук в рук карты. Микаса распахивает глаза: Жан отбирает у Джианны тяжёлый сундук, а когда их руки случайно соприкасаются, он, пользуясь моментом, гладит её кожу большим пальцем и только потом выпускает. Смотрит так на неё… пронзительно. Нет, с нежностью. Та вспыхивает, заливается нервным хохотом и бьёт его по спине. Делая вид, что ничего не происходит. Однако щёки всё же украшает обворожительный румянец.       — Ещё увидимся, — переводит тему Микаса, улыбнувшись. Джианна поспешила с выводами про неразделённую любовь. А ведь, зациклившись на Ханджи, кажется, не заметила кое-кого ещё… — Обними за меня Армина.       Проезжая мимо деревни Дорф, Микаса раздражённо ведёт челюстью, чувствуя странный укол травмы и жжение шрама на щеке. Настроение портится, когда в очередной раз Эрен бесстыдно изучает её фигуру. На фоне чёрной ткани алые узоры притягивают взгляд. Красный — её цвет. Убеждается в этом окончательно, чувствуя внутреннюю опору. Стержень, которого у неё не было. Поэтому Микаса вскидывает бровь, мол, чего тебе?       Его слова до сих пор крутятся в голове. Он прямым текстом угрожает Хидзуру, даже не от лица правительства. Другие разведчики расслаблены, и Леви об этом вчера ночью не говорил. Значит, не знают. Но к чему было делиться с ней? Как он так может с лёгкостью говорить об этом чудовищном плане? Она снова начинает нервничать, а лёгкие — гореть перед знакомыми приступами кашля. Микаса заставляет себя сделать пару вдохов и выдохов, но на всякий случай достаёт платок.       У дирижабля ждут инженеры и самураи, проводившие в Стохессе боевые учения. Они сгибаются в глубоком поклоне, сопровождая будущую императрицу обратно домой.       На Хидзуру.