Обоюдоострый клинок

      Далёкие от примирения позиции Азай и Азумабито начались ещё во времена колониальной экспансии короля Фрица.       Два брата — Хэйджи и Тайра Азай — объединили некогда раздробленное островное государство в единую страну и стали основателями Хидзуру. Соправители постепенно устанавливали новую форму правления — сёгунат. Методы невмешательства во внешнюю политику и изоляции благоприятно послужили самости и процветанию культуры.       Но как и цветы вишни опадают в срок, так и спокойным временам рано или поздно приходит конец.       Их разные взгляды послужили камнем преткновения. Один вдруг захотел стать обладателем новых территорий, Тайра же был против: Хидзуру снова потонет в море амбиций и крови. Радикальные методы управления Хэйджи когда-нибудь привели бы к тому, против чего оба так много работали, — к краху процветающей империи.       Тайра разработал план. Заключив сделку с кланом великих провидцев Азумабито, который подразумевал брачный союз, он заполучил на свою сторону других феодалов.       Пока Хэйджи находился на Парадизе с дипломатическим визитом, Кая Азумабито огласила ложное предсказание, что первый правитель поведёт Хидзуру к смерти, подружившись с дьявольскими отродьями Парадиза. Народ, разгневанный таким предательством, потребовал расправы. Тайра был одурачен собственной же супругой и не желал быть предателем, но было уже поздно.       Той ночью он стал единовластным правителем Хидзуру.       Семья Хэйджи, однако, успела предупредить того, что на родине поджидает предательство и смерть. Его сыновья и дочери ожидали собственной участи с гордо поднятой головой.       Хэйджи, парализованный горем и страхом, был вынужден поменять фамилию и просить короля Фрица об убежище. Усмехаясь над судьбой, он вырезал трёхмечную татуировку с клинками, поменял фамилию, чтобы враги с Хидзуру однажды не нашли его. Ирония судьбы заключалась в том, что Хэйджи поменял фамилию на Азумабито. В надежде, что потомки когда-нибудь найдут путь обратно и их примут как верноподданных нового правительства.       Так народ Азии и распространился на Парадизе.       Однако здоровье Тайра желало оставлять лучшего. Чувство вины и тоска медленно, но верно сжирали его сердце и разум. Он стал воплощением того, что презирал, — жестоким, не знающим снисходительности. Им двигало безумие. Его было не переубедить, он был уверен: его постигнет божья кара за содеянное. Ведь жестокость лишь порождает большую жестокость.       Как итог, Тайра стал тенью своего брата: народ больше не мог осилить высокие налоги и голод в некоторых провинциях. Мятеж и гражданская война были лишь вопросом времени.       Его супруга Кая Азумабито, поклявшись, как и остальные представители клана, служить императору и помогать стране своим даром пророчества, впервые нарушила обет. Боги благоволили её воле. Она совершила дворцовый переворот во главе с генералом и его самураями. Однако без кровопролития. Потомки Азай получили большую провинцию на северо-западе. Тогда впервые создали институт — отрёкшихся императоров «Дайдзё тэнно», где клан Азай, несмотря на формальный отказ от престола, сохранял влияние на государственные дела, но незначительное. Они могли участвовать в принятии законов, влиять на назначение чиновников и занимать военные должности.       Такое великодушие продемонстрировало, что Азумабито — лишь освободители и несущие волю богов на земле. Подкупив сладкими речами сердце народа, они становились всё могущественнее. Боковые ветви клана служили для заключения политических браков, в то время как только основная имела право на престол.       Несколько веков относительного спокойствия были словно предгрозовыми тучами, что собираются позже обрушиться на мир ураганом. Избежать напряжения было нельзя — межклановая ситуация обострялась, держала страну в предвыстрельном положении. Одни считали Азумабито шарлатанами и узурпаторами. Те, в свою очередь, Азай — волками, что проливают кровь мёртвого забавы ради.       История пишется победителями, поэтому летописи хранили ложную информацию. Азумабито переписали всё под себя, не упоминая Азай. Потомки не должны знать, что императрица Кая намеренно травила и сводила ненавистного и презираемого ею супруга. Хитрая, властная и жадная до власти, насильно оторванная от бывшего возлюбленного — искусно плела интриги и заговоры, достигнув своей цели. Разжигала конфликты, намеренно обманывала народ своими видениями, игнорируя подлинные, и всё это лишь ширило существующую пропасть.       Кланы теперь были подобны мировым полюсам. Там, где у одного — восход солнца, у другого — живописный закат. Где один хочет мира, второй непременно объявляет войну.

***

      Внутри дирижабля пахнет маслом. Узкие ряды креплений вдоль стен, тусклые лампы под потолком, неровное гудение двигателя где-то внизу. Воздух пересушенный фильтрами, дышать тяжеловато. На полу болты и следы обуви. За иллюминаторами — серо-белая каша облаков. Пространство кряжистого дирижабля тесное. Проходит пять часов точно, Леви начинает надоедать сверлёжка соседней скамьи.       В Митрасе в их отсутствие давно скосили несколько гектаров для приземления этих махин. Ребята вначале шумят целый час, то восторгаясь сидениям, то во главе с Ханджи доставая управляющего — вернее… Леви усиленно вспоминает слово. Лётчика. Он с интересом наблюдает за устройством. Удобно, ничего не скажешь. Против титанов, однако, эффективно только наполовину. Ханджи до сих пор разрабатывает стратегию по их истреблению с помощью дирижаблей. Обзор на землю — то ещё зрелище. Будто на муравейник смотрит. Некоторые девинаты даже пытаются догнать, благо ещё на высоких не напоролись.       Реальность трещит, не жалеет, делится информацией. Сначала дирижабли, правда о титанах, собственная история. Если с этим ещё можно было что-то сделать, то с их главной проблемой всё куда сложнее: враг по ту сторону — целый мир. Хуй знает, как вести знакомство, когда все страны настроены враждебно. Кроме Хидзуру, которые уже хотят откусить побольше от выгоды и ресурсов.       Смотря на неугомонных разведчиков, Леви вспоминает Эрвина. Его тело, что лежит в том домике. Не жалеет — убеждает себя. Правда не жалеет, бросив будущее в искрящиеся глаза молодняка, как полено в костёр. Свидятся ещё, когда с Ханджи со всем этим дерьмом разберутся. Друг своё отвоевал, даже больше — узнал о других цивилизациях. Часто отсутствовал в штабе по поводу «дела в столице», хотя штудировал СВИ, поглощал новую информацию о мире, который открылся благодаря…       Леви смотрит в сторону Микасы, сидящей отдельно ото всех, и тут же отводит глаза, стиснув зубы. Собственное тело предаёт. Он летит в какую-то пропасть, а тросты, чтобы выжить, выпускать не хочет. Не понимается: нарочно такая… Последний раз в традиционном помнит, когда впервые встретились. Знал ли он тогда, что принцесса верёвки из его нервов вить будет? Она сверлит татуировку на руке, брови сведены к переносице, губы плотно сжаты. Односложно отвечает мимо проходящему Эрену. Её плечи вдруг начинают трястись. Микаса, откашлявшись в платок, вскакивает с места.       Их взгляды пересекаются. Микаса отводит глаза первой, плотно сжав губы. Леви не успевает даже кивнуть. Передать хочет без слов, что всё будет хорошо. Но, кажется, ей не до этого. Сегодня утром чуть не задохнулся от беспорядочных поцелуев, сейчас не получает ни буквы: Микаса уходит в другой отсек.       Леви отсчитывает минуты три и, сделав два коротких вдоха, собирается пойти за ней, как вдруг его останавливает Ханджи:       — Не знала, что ты поклонник украшений. — Присвистывает, заметив браслет.       Сам не знал.       — Мы скоро приземлимся, — оповещает, не дожидаясь ответа на подкол. — Берите по УПМ, готовьтесь.       — Есть!       Конни и Саша помогают друг другу, завязывая ремни. Леви уже давно сидит с иголочки. Бегать восхищённо по дирижаблю не планировал, да и с клинками по бокам спокойнее. Ко всему новому в бою Леви привыкает со скоростью полёта. Но в жизни это оказывается куда сложнее. Под ложечкой сосёт, тревожное предчувствие сидит где-то внутри с самого начала поездки, растёт в размерах с каждой минутой. Неизвестность давит на плечи. Когда-то хотел увидеть, каково это — жить наверху. Разгром ожиданий. Разочарование. Боль. Теперь хочет узнать, каково будет за стенами. Присутствует уверенность: этот опыт будет мало чем отличаться от предыдущего. Но отличие от прошлого в том, что присутствует переменная.       Леви закрывает за собой железную дверь. Микаса, не ожидавшая, что он пойдёт за ней, растерянно ахает. По виску катится капля пота. Её бледность сразу бросается в глаза.       — Скоро приземлимся, — предупреждает он вполголоса, изучая привычные черты. Подходя ближе, едва сдерживается, чтобы не коснуться руки. — Тебе плохо. Что болит?       Микаса отрицательно мотает головой. Прочистив горло, впервые за весь день нарушает молчание:       — Всё в порядке. Просто хочу побыть одной.       Леви не донимает вопросами, хотя вдруг чувствует от этой просьбы неприятный укол под ребром. Холод в её голосе режет. Напоминает: всё, что было на Парадизе, там и останется. Прощальный секс, значит.       Их больше и правда не связывает ничего? Глупый вопрос застревает меж дёсен, но так и не беспокоит её слух. Да и ответ на него у Леви имеется: он больше не её телохранитель. Однако не удержаться — чертыхнувшись себе под нос, подходит ближе, зарывается в её волосы на затылке. Жадно ловит судорожный вздох с мягких, но потрескавшихся губ.       — Где болит, спрашиваю. — И, цокнув, отмахивается: — Иди к Ханджи.       На этом искусственно безразличном лице наконец проступает удивление. Она качает головой, а потом кивает. Ей что-то покоя всё не даёт — это видно. Будто что-то съедает изнутри. Выругаться не позволяет внезапное колебание. Тело охватывает невесомость, по венам искрит адреналин. Дирижабль наконец опускается на землю.       Она больше не хочет продолжать диалог и уходит первой. Земля Хидзуру становится всё ближе, а Микаса — всё дальше. Всё запретное снова встаёт между ними всевозможными преградами. Там он даже коснуться её не сможет. Если Микаса так решила всё закончить, то… «Всё» — знать бы, что именно имеется в виду под этими тремя буквами.       На лицо — болезненно бледное, напоминающее что-то полустёртое из детства — смотреть трудно. Оно ворошит прошлое, давит на гнойные раны и напоминает о том далёком и кратковременном: кашле матери и её безжизненном теле.       Леви хочет, чтобы всё было как утром. Слышать звонкий смех, как колокольчики, которые он всегда слышит, заходя в чайный ларёк в Митрасе. Будить её мокрыми поцелуями. Касаться, пока она в полусонном состоянии податливая и мягкая. Прятать нос в ямку между ключицами и вдыхать исходящий только от Микасы покой.       Леви тщательно разжёвывает мысли и, нехотя их проглотив, признаёт: чувства к ней не просто обосновываются, ещё хуже — проникают дальше, глубже, под кожу. Медленно и понемногу. Ядом или исцелением? Нихуя не понятно.       Кожа зудит от желания почувствовать в руках шероховатость порошка или влажную тряпку. Этой паршивой горькости хочется избежать или дистанцироваться. Если с тем, что они скоро расстанутся, можно смириться, то сидеть на её свадьбе — вряд ли. Браслет начинает обжигать запястье. Увлеклись, но чтобы до такой степени?       Уговорить Ханджи вернуться пораньше не должно составить труда. Нет времени на кучу церемоний и формальностей. Без того на Парадизе дел будет по горло. Однако она осаждает его, объясняя, что для установления с другими странами дипломатических отношений нужен посредник, да и Микаса как друзей пригласила, а не разведчиков.       Дирижабль приземляется плавно. Спустя минут пять лётчик объявляет об успешной посадке.       — О-ох… — тянет Ханджи с восхищением.       Микаса выходит первой. Жан, Конни и Саша переглядываются и, кивнув друг другу в знак поддержки, выходят следом. Сразу за ними — Эрен и Леви с Ханджи. Ступать за грань привычного с возрастом становится сложнее и сложнее. Зачем что-то менять? Силы не те, кровь не кипит, энтузиазм не тот. А вот слишком любопытным молодым, которые выпрыгнули из дирижабля, всё нипочём. Таким и будущее доверить можно. Взгляд на новый мир должен быть как у них — искрящимся предвкушением, непредвзятым, непредсказуемым.       Ханджи сладко тянется и хрустит позвонками.       — Никогда бы не подумала, что задница может стать настолько плоской.       Он кивает в знак согласия. Заебался уже. Их, оказывается, давно ждут — выстроенные в линию воины с длинными клинками в чехле, девушки в каких-то многослойных простынях и Киёми.       — Добро пожаловать, мы приветствуем гостей из Парадиза. Надеюсь, перелёт был комфортным.       Ханджи собирается ответить, как рядом раздаётся голос:       — Был. Не волнуйтесь.       Микаса подходит ближе, раскинув руки в стороны, приглашая в объятия. Поклон самураев становится всё глубже, выражение лица Киёми — всё растеряннее. Интересно, удивится ли она ещё больше, что теперь Микаса может спокойно прогуливаться без охраны и даже кое-что противопоставить всем этим мужикам в юбках?       — Дочка…       Микаса натягивает радость на лицо насильно. Её шарахает в сторону, но она, проглотив ком, заставляет губы изогнуться в подобии улыбки. Она вернулась. Выжила, вытерпела, выдержала. Но, несмотря на хорошо отыгранные эмоции, прохлада, коснувшаяся её голоса, выдаёт настоящие чувства с головой. Даже находит силы деревянно ответить на объятия.       Ветер покинутой родины поёт голосом весны. Ласкает тёплым закатным солнцем. Даже воздух другим кажется. Теперь есть с чем сравнивать.       Место для посадок и отправки дирижаблей находится в четырёх часах езды от дворца. В одном экипаже располагается Эрен с ребятами. Во втором — Киёми и Микаса с офицерами. Она хочет, чтобы рядом сел Леви, но так даже лучше. Браслет на его руке — единственное, что сейчас греет сердце.       Ханджи рассказывает Киёми о результатах экспедиции. Неподробно — отмечает Микаса.       — Теперь ясно, почему Марли внезапно прекратила колониальную экспансию, — тянет Киёми. — Они потеряли колоссального. Ситуация между странами становится всё напряжённее — каждый занят гонкой антититанических вооружений. Модернизация военной составляющей Парадиза идёт полным ходом, однако наши ресурсы для помощи Парадизу становятся ограниченными.       Ханджи подбирается от этих слов и накрывает ладонью левый глаз. Вернее, то, что от него осталось после Шиганшины. Микаса убирает штору, смотря на ветхие домики неподалёку. Женщина с тяжёлым ведром в руках вдруг падает, заходится в непрерывном кашле. К ней подбегает девочка, пытаясь помочь. Кричит отчаянное «мамочка!», но, как бы кроха ни пыталась поднять её, женщина лежит рядом с перевёрнутым ведром, в луже. Все заняты своими делами, исчезают за поворотами витиеватых улиц, бросая лишь косые взгляды, — даже торговец лавки неподалёку не шевелится, плюёт себе под ноги и вгрызается в онигири.       — Остановите экипаж, — сухо произносит Микаса, сжав катану в руках.       Она помнит провинцию Итидзё. И не верит собственным глазам.       — Микаса?       Киёми пытается остановить её, но, получив лишь жёсткий взгляд, вздрагивает. Хочет что-то сказать, но поздно: та, игнорируя удивлённые взгляды, выходит.       — Ждите здесь.       — Но…       Микаса повторять не собирается, ждёт, пока тётушка, плотно сжав губы, нехотя подчинится и сест обратно на место.       Когда-то в детстве, проезжая мимо этого места, она чуть ли не задыхалась от восторга. А сейчас? То, что осталось от процветающего поселения, кишащего жизнью, — лишь жужжащие на поверхности помоев мухи. Жмущиеся друг к другу дети в ободранных лоскутах, которые и с натяжкой кимоно не назовёшь.       Девочка кричит до сиплого голоса, рыдает, размазывая слёзы. Микаса садится на корточки и вытирает их горькие дорожки рукавом.       — Не бойся. Я помогу.       Женщина на полу кряхтит и тяжело дышит. Заметив Микасу, пытается встать, но лишь валится с ног. Щёки горят, глаза полуприкрыты.       — Покажешь, где ваш лекарь?       Девочка всхлипывает, но мотает головой:       — У нас нет денег.       Микаса поджимает губы и поднимает женщину на руки. Её тело будто без мышц — настолько чувствуются кости. Весит легче, чем перо, подхваченное ветром.       — Покажи дорогу, с остальным разберусь.       Рука торговца застывает у рта. С откусанного онигири падает пара зёрен риса. Местный лекарь поначалу не хочет принимать. Собирается закрыть сёдзи перед носом, но Микаса успевает протолкнуть ногу между перегородок и показывает татуировку на руке:       — Я вынуждена настаивать.       Старик прижимает руки к сердцу и ахает. Вдруг сгибается в поклоне, вызывая омерзение.       — Мамочка!       Напуганная девочка пытается протиснуться к матери, но Микаса успевает перехватить её за руку.       — Всё хорошо, ей дадут нужные лекарства. Подождём на улице, хорошо?       Она цепляется за подол рейфуку, смотрит заплаканными глазами так доверчиво и напуганно, что у Микасы чешутся руки. Правда, на кого направлена эта злость? На болезнь? На обедневшую обветшалую провинцию? На кого, Микаса? Может, на себя, когда ты решила засунуть голову по ключицы в песок, прячась?       Мэй говорила в письмах о том, что происходит на Хидзуру. Увидеть это воочию оказалось хуже, чем читать.       Микаса садится на корточки, держа хрупкие пальчики. Пытается сжимать их не так сильно, боясь, что сделает больно. Какой смысл спасать государство от угрозы Эрена, если есть опасность куда страшнее?       Разлагающаяся страна.       Микаса, тряхнув головой, решает написать письмо Кейте, когда прибудет во дворец. Они вынуждены действовать быстрее.       — Где ты живёшь?       — У нас нет дома, — хнычет она, опустив глаза, будто сказала что-то постыдное. — Папа хотел выдать меня замуж, а когда пришли какие-то дяденьки, пожелал вдруг продать. Но мамочка сказала, что всё будет хорошо, и мы убежали той ночью. Но вы знаете, что тут холодно даже весной, и она простудилась… А я… я не смогла ничего сделать, сколько бы ни звала на помощь.       Микаса прикрывает глаза, чувствуя, как с каждым её словом и всхлипом внутри скребётся. Замуж? Закон о брачном возрасте был принят давно, но клан, к которому прилегает провинция Итидзё, кажется, давно забыл, что такое страх.       Провинция высыхает от голода и бедности, а те дяденьки, требующие несколько рё, очевидно, чиновники провинции, собирающие налоги. Мэй ещё сгладила углы, когда рассказала о делах вне столицы.       Хуже некуда — думала она. Но, оказывается, есть. Микаса приподнимает её дрожащий подбородок и даёт наказ:       — Никогда не опускай голову.       Девочка хлопает глазами и вдруг улыбается, заставляя сердце биться чаще. Мотает головой и произносит то, от чего земля под ногами кажется рыхлой и зыбкой. Они идут к её дому, спускаясь вниз по узкой дорожке.       — Знаете, мамочка говорила, что приедет императрица с далёких земель и спасёт нас!       Пока доходят до дома, девочка крепко держит за руку.       — Императрица?       — Да, та самая, дочь богини Аматэрасу! Меня назвали в честь неё, — гордо заявляет она.       Микаса не успевает спросить её имя, как сзади, шатаясь, к ним подходит подвыпивший мужчина и горласто выкрикивает:       — Ох моя девочка, ты всё-таки вернулась! А куда подевалась грязная псина-мать? Неблагодарные, б-бесп… ик!.. бесполезные…       Падая на колени, он тянет руки, пытаясь зацепиться за подол. Его, кажется, даже не смущает присутствие Микасы. Она прячет девочку за собой и тянет его за грудки, приподнимая над землёй.       В какие руины превращается её страна? Когда её народ захлебнулся в алчности собственного правительства?       — На этот раз не спасёт. — Микаса отшвыривает его подальше. — И это больше не твой дом.       Смотря сверху вниз на ругающееся похабными выражениями тело, поворачивается к девочке. Вытаскивает из головы кандзаши — у ювелиров этот жемчуг стоит немало серебра. И тоном, не терпящим возражений, произносит:       — Иди внутрь. Маме скажешь, что вас больше никто не побеспокоит.       Рядом с экипажем Микаса отдаёт распоряжение передать мужчину в руки провинциального суда от её имени. И также оповестить, что она скоро нанесёт визит, чтобы лично убедиться в исполнении приказа.       Дверца приоткрывается, но она не успевает сесть внутрь, как голос позади кричит почти на всю улицу:       — Госпожа! Госпожа! — Запыхавшись, бросившись вдогонку, она не замечает камень, о который и спотыкается. Заколка Микасы болтается на её высоком пучке. Отряхивается, вытирает нос рукавом и склоняется в глубоком поклоне. — Спасибо, спасибо вам большое! Но я не сказала, как меня зовут!       Имеет в виду ту таинственную дочь Аматэрасу, что спасёт их от страданий? Ей становится интересно, кто же возьмёт на себя такую непомерно бренную роль и ответственность.       — Меня зовут Микаса!       Дыхание застревает на вдохе.       — Что?..       Но девочка не отвечает, убегает обратно со счастливой улыбкой, оставив гореть в собственных мыслях. Но и сметая все оставшиеся сомнения. Будущее действительно в их руках.

***

      Едут дальше молча. Леви бросает на неё нечитаемый взгляд, но Микаса первой отводит глаза. Снова. Делать вид, что не хочется удержать зрительный контакт, взять за руку, оказывается очень сложно. Хочется сесть рядом и положить голову на плечо — другого не попросит. Этого ей, чтобы успокоиться, будет вполне достаточно.       У главных ворот Судзакумон с широкими тёмно-красными колоннами, покрытых блестящей многоярусной черепицей, стоят слуги, выстроившись в ряд. За ними — новый дворец. Мэй держит в руках поднос со сластями и мешочком и выговаривает заранее выученную фразу:       — Дворец приветствует своего покровителя. Да будет ваш путь озарён долголетием и благоденствием.       Микаса берёт в рот небольшое количества риса и целует мешочек с завёрнутыми внутри молитвами, приветствуя духов предков. Закусывает шариком из перемолотого риса, бобов и кунжута со сладким сиропом. Чуть ли не закатывает глаза от давно забытого вкуса. Микаса берёт ещё один и мысленно мычит от восторга. Мэй затем угощает и ребят.       Теперь к Микасе обращается дайнагон:       — Сегодня мы принимаем важных и глубоко уважаемых гостей острова Парадиз. От имени наших предков выражаем глубокое почтение и надеемся на дальнейшее укрепление международного союза.       Ханджи выходит вперёд и протягивает руку для рукопожатия. Сэй удивлённо вскидывает брови, но даёт руку в ответ.       — Благодарю.       Многокомплексный дворец принимает иностранную поступь, открывая для них удивительную архитектуру. Микаса и сама не может не восхититься проделанной работой.       — Киёми-сама, Микаса-сама. — Советник по очереди кланяется каждой и улыбается. — Я помню вас совсем юной. Как же вы изменились.       — Прошло шесть лун, — кивает она, едва заметно усмехаясь. — Но по ощущениям — пара дней.       Микаса с тёплой улыбкой поворачивается к Леви и ребятам, однако улыбка предназначена только ему.       — Мэй.       Она вздрагивает, едва услышав имя, и подходит ближе. Микаса горда знать, что за её отсутствие Мэй повысили до должности придворной дамы первого ранга.       — Убедись, что гостям ничего не понадобится. Ты сегодня — культурный проводник и наставник.       — Слушаюсь, моя луноликая госпожа, — говорит она, делая очередной поклон.       Чиновники почему-то напрягаются, словно Микаса сейчас достанет катану и будет играться с ней забавы ради. Киёми удивлённо хлопает глазами, разводит руки, получив ошарашенный взгляд Сэя. Остальные советники тоже приветствуют Киёми и Микасу дежурными любезностями.       Верно. Они ведь никогда не видели, чтобы Микаса говорила что-то кроме вызубренных лестных фраз. Сэй объясняет, что выделил для гостей покои Хиеёся — летящих ароматов, в западной части, но рядом с центральными покоями Микасы.       Служанки бегут то туда, то сюда, поклоняются глубоко, стоит им увидеть Микасу и Киёми, и стремглав несутся по делам. Сегодня, помимо ребят, будут гостить и семьи из других кланов, а позже, через два дня, поедут на фестиваль Камо, в провинцию Рю, у моря. Ребята его ещё не видели вблизи, только сверху.       Одним словом — суета. Обычно во дворце ритм жизни достаточно тягуч и растянут, как патока. Аристократы возвышают лень и неторопливость в искусство, ведь спешка непривлекательна, а голубой крови к лицу поэзия, фасад которой накладывается на любую сферу жизни. Да и повод для празднества есть — Хидзуру встречает наследницу.       Микаса хочет, чтобы так было и дальше. Хоть ей сейчас и некомфортно здесь. Отвыкла, ведь времени для тоски по придворной беззаботной жизни на Парадизе не было. Голова была занята другими важными вещами. И… она бросает взгляд украдкой на Леви — неважными тоже.       Ребята семенят за Мэй, но постоянно её стопорят. Им, очевидно, тоже не по себе, шагают медленно, вплотную друг к другу, и каждый рассматривает тот угол, который находит более интересным. Ханджи не может оторваться от разглядывания крыш. Жан и Эрен пихают друг друга локтями, пытаясь либо что-то друг другу показать, либо доказать. Саша гипнотизирует поднос на руках мимо проходящей служанки — те готовят зал для ужина в восточной части замка. А Леви… оказывается, всё это время смотрит на неё. Не интересны ни узоры декоративных ваз, ни яблони с украшенными на них фонариками. Киёми и советник ждут впереди, пока Микаса догонит их, но те увлечены разговором, поэтому не видят, как двое не могут насмотреться друг на друга.       Как быстро может измениться значение взгляда и собственное восприятие его? На Парадизе это казалось чем-то естественным, как дыхание. А здесь… Она чувствует себя премерзко. Поэтому просит их подождать, пока она освежится в купальне и переоденется.       Ей безразличны росписи на стенах новых покоев. Она раздвигает сёдзи, выходя в свой сад. Делает глубокий вдох и прижимает кулак к груди. Горло напрягается от начинающегося приступа кашля, но сразу же отпускает, стоит сделать дыхательные упражнения.       Почти та же планировка, как и в старом дворце. Только энгава шире. Личный пруд с карпами кои и мостиком, перекинутым над ним. Подальше расположена ягура — беседка на возвышении. С загнутой вверх краями светло-коричневой крышей. Фонари обтянуты васи, на которых выписаны слова.       Киёми не заставляет себя ждать. Как и Микаса, задав вопрос:       — Как долго ты собиралась скрывать от меня, что я элдийка?       На любезности у неё нет времени. И желания, если быть честной, тоже. Их отношения было сложно назвать натянутыми или прохладными. Микаса правда уважает Киёми и едва держит лицо, чтобы не зацепиться за подол и просить правды. Той, из-за которой между ними появится очередной раскол. Дитя всегда слепо перед грехами родителей. Но сейчас пелена наивности спадает, глаза требуют правды с красками.       — Микаса…       — Сэй, — жёстко произносит она, поворачиваясь к советнику. — Выйди.       Она возвращается к Киёми, сложив руки изящно у живота:       — Я слушаю.       — Ты ведь знаешь, что последнее, чего я хочу, так это бередить твои старые раны. После смерти твоих родителей, когда ты впервые попала в мой дворец…       Девятнадцать лет назад       Киёми ходит по выделенной министерством Марли комнате, нервно поправляя кимоно. Советник Сэй рядом пытается успокоить свою госпожу, но тщетно. Причиной такого состояния послужило открывшееся ей пророчество.       Священная гора, девушка с татуировкой клана на запястье почему-то куёт железо из крови… Причём крови двух разных кланов. Оно плавится и становится клинком с обоюдоострым лезвием.       Следующий фрагмент       Девушка соединяет несколько частей разбитого стекла, режется им. Крови так много, что она заполняет весь дворец доверху, распространяется на всю столицу.       Ещё один.       Три стены, кишащие титаны внутри них.       Ещё.       Хидзуру, измазанное в крови, а на обломках разрушенного храма — девушка в чёрном рейфуку с красными узорами. Хохочет, запрокинув голову. Кровавая луна высоко, освещает землю, в которую впиталось немалое количество крови. Освещает смерть в муках павших гражданских и самураев.       Киёми отшатывается в сторону, падая в руки советника. Это пророчество заканчивается её смертью.       — Госпожа, пожалуйста, не пугайте меня.       — Это конец, Сэй. Мы истолковали пророчество как могли. Но тогда какой смысл знать будущее, если мы ничего не можем изменить? Скажи мне, как мы проберёмся на Парадиз? Даже если нам удастся, мы не знаем, как её зо…       Киёми приоткрывает рот, застывает, словно громом поражённая.       — Что такое, госпожа? — обеспокоенно спрашивает советник, почувствовав, как по спине пробегает холодок.       — Мы поняли почти все фрагменты. Однако не знаем, при чём здесь священная гора, где сейчас храм Сохе, в провинции Итидзё.       До Сэя не доходит.       — Что вы хотите сказать?       — Толкования обычно несут абстрактные значения. А что, если гора не играет такой значительной роли, а ответ на поверхности?       Пророчество было изучено и расписано вдоль и поперёк службой толкователей. Единственное, что не вписывалось в картину грядущего, — это гора.       — Гору в провинции Итидзё называют Микаса.       Сэй вскакивает с места, впервые повысив голос:       — Неужели?..       — Я не знаю. Но это самый логичный из вариантов, пусть и безумный.       Сэй и Киёми настолько увлекаются обсуждением некой Микасы с татуировкой клана на руке, что не замечают ничего подозрительного. Их эмоциональность становится причиной, по которой их подслушали. Выходя на собрание, они находят рядом с дверью письмо:       «Наши видения о девочке в стенах совпадают».       А рядом адрес.       После собрания Киёми, не раздумывая, следует по указанному в письме пути. Спина в тёмном переулке, обтянутая синей формой, внушает ужас.       — Кто вы? — деланно спокойно заговаривает первой.       Человек не позволяет увидеть своё лицо. Сэй пытается отговорить Киёми от столь безрассудного поступка, но у них больше нет зацепок. И времени тоже.       — Вы можете называть меня Филин. Простите, если я пропущу официозные фразы и приступлю к делу?       Киёми и Сэй переглядываются, но кивают. Возможно, это их единственная надежда расплести клубок из страшных видений.       — Нас во время собрания часто приставляют к делегациям. Я не раз слышал, как вы упоминаете ребёнка из стен. Меня мучают… сны иного рода.       Если воспоминания атакующего можно назвать таковым словом.       — Что вы имеете в виду?       — Зачем вам девочка из стен? — задаёт проверочный вопрос.       — Вы её знаете?       — Это неважно. Я повторю, — он наконец поворачивается лицом, — зачем вам нужна Микаса?       Киёми отвечает уверенно, ни грамма не смущаясь лживого ответа:       — Она — законная наследница престола. Боги не благословили меня детьми. Поэтому эта девочка, возможно, единственная, кто спасёт народ от смуты.       Филин молчит. Словно взвешивает все произнесённые буквы на чаше весов.       — Боюсь, я не могу раскрыть всего, но, когда вы сегодня назвали имя, я сразу понял…       Филин поднимает голову кверху, прикрывая глаза. Он не может им раскрыть всего. Не может рассказать, как им манипулирует будущий носитель, требуя спасти его друзей. Особенно — её. Отослать подальше от службы, от бремени титанов, от старости в одиночестве, и шарф, который послужил её петлёй на шею. Эрен Йегер стоит рядом, следя за нитью событий вплоть до мельчайшего шва. Смотрит на Киёми нечитаемым взглядом, засунув руки в карманы, и диктует то, что сейчас говорит Филин:       — Ждите у моря корабля.       Киёми заканчивает рассказ сумбурно, опустив голову. Микаса прикрывает глаза и сглатывает. Всё теперь встаёт на свои места.       — Эти видения преследовали задолго до твоего рождения. Сначала я потратила многие годы на толкование, потом думала: должно же измениться хоть что-то, если ты будешь на Хидзуру. Однако видения стали сопровождаться головной болью. Ничего не менялось… Я не понимала, как ты связана с грохотом и кровью. Пока однажды мои шпионы не узнали секрет Элдийско-марлийского вопроса. Сокрытые в стенах колоссальные титаны, которые лишь ждут того, чтобы растоптать весь мир. Тогда я поняла, что действовать нужно по-другому. Узнала, почему Марли перестала вести захватническую войну с другими странами. Мы объединились с третьими странами, где я им всё рассказала. Однако мы не знали, кого именно так ищет марлийское правительство и что из себя вообще представляют титаны.       — Переходи к делу, — перебивает Микаса       — Я приказала построить порты всем провинциям, заставила караульных денно и нощно наблюдать за горизонтом, ожидая того самого корабля. И вот с того разговора прошло двенадцать лет, как к нам пришёл мужчина. И ты. Потерянная, напуганная, осиротевшая. Ты ничего не помнила о родителях, Гриша приказал охранять и оберегать тебя, рассказав, как их… зарезали у тебя на глазах. Мы поэтому решили не напоминать подробности такого ужаса. Знаю, как это звучит. — Киёми берёт её руки в свои и заглядывает в глаза. Тонкие брови сводятся у переносицы. — Я клянусь духами предков и тобой, что я не причастна к их смерти. Твоя мама — наша гордость, раз помнит о чести традиции клана.       Подбородок Микасы дрожит. Знать, что у неё когда-то была семья, и ничего о них не помнить. Как жестоко. Как изощрённо. Ей будто рассказывают о жизни и горестях незнакомки, к которой совершенно не испытываешь жалости.       — Гриша Йегер похоронил их там, рядом с твоим домом. И передал кое-что ещё. Помнишь полюбившуюся тебе книгу?       Микаса вспоминает инициалы «М.А.» на корешке и кивает.       — Её написала Микава Азумабито. Твоя мама.       Всякий раз, когда Микаса думает — разве жизнь может удивить чем-то ещё? Ведь её главный конёк — испытания и боль. Оказывается, она хороша не только в этом. У неё ещё есть отменное чувство юмора и клубок, где небрежно путается длинная нить судьбы. И вот эта нить сейчас распуталась и рассказала Микасе всё.       Киёми кладёт руку ей на плечо и, выдержав паузу, говорит:       — Я понимаю твоё желание о них узнать. Но сейчас ты нужна Хидзуру. Нужна мне. Генерал Кейта стал предводителем, самураи на его стороне, если мы потеряем и тебя, то страну ждёт раскол и гражданская война. Изменить ход событий можешь только ты. Обещаю, что позже мы как-нибудь найдём способ навестить их могилу.       Микаса неверяще качает головой и отходит на шаг. Так значит, тот роман… написала её мама.       Мама. Микаса никогда не произносила этого слова вслух. Губы немеют, когда пытается. Буквы знакомы, а когда складываются в слово — становятся чужими. Знала бы раньше, что книгу написала мама, не оставила бы все части на Парадизе, подарив Леви. От родителей у неё осталась новая родина и хладные тела у домика. Который, возможно, давно обветшал и был обворован. Тот роман, кстати, закончился хорошо. Возлюбленные встретились вновь, обрели счастье вдали от всех, и у них появилась прелестная дочь. Микава написала свою историю? Ей нужно снова прочитать этот роман.       Ей вдруг хочется побольше узнать о той девочке из Шиганшины. Как она жила и что любила? Кем бы стала, останься Микаса на Парадизе. Возможно, у неё была бы семья, тот домик у леса, другие друзья… Возможно, был бы человек, который занимал в её сердце так много места. От количества «возможно» становится ещё паршивее.       Но удивительно: несмотря на то, что не выросла на Парадизе, Микаса всё равно прониклась этой страной и людьми. Даже когда весь мир называл их дьяволами, сердце всё равно полюбило сильнейшего из них. На Хидзуру она была лишь слабым звеном, а на Парадизе обрела силу, впервые почувствовав себя дома.       «Для своих не жалко».       «Эй, Микаса, мы обязательно поедем к морю».       «Ты — наша надежда».       Приказать бы принести лопату да зарыть всё уродливое и припрятанное.       — Дьяволы, говоришь, тётушка. Угроза человечеству?.. — Рот Микасы искажается в предистеричной ухмылке. Под глазами собираются тени. — Тогда кто я в твоём понимании?       Ответ не требуется. Микаса — глухое пророчество, а Киёми — немой пророк.       — Мы — ещё хуже.