Обоюдоострый клинок

Общедоступная информация:

На Хидзуру существует пять кланов: Азаи, Азумабито, Гэндзи, Сакане и Масами.

      Слуги сначала отводят их в раздельные открытые купальни. Говорят что-то про священный горячий источник и приносят белые простыни с мыльными принадлежностями. Зажигают свечи, какие-то пахнущие штуки. Такой хуйнёй Микаса не раз пыталась отравить его кабинет. В итоге всё равно добилась своего, пусть и неосознанно.       Затем помогают с многослойными вещами, и та служанка, Мэй, показывает им окрестности, беседует с Ханджи, отвечает на её бесконечные вопросы с завидным спокойствием. Пока у Леви уже на десятый дёргается нерв.       Один обширный дворец охватывает много домиков, где у каждого своё место и роль. У него от количества информации уже болит голова. Он пытается среди многоцветных слоёв женских одежд отыскать нужное лицо. Микаса играет в прятки и избегает. Они не виделись несколько часов, и ему становится тревожнее. Даже если это её дом, а он больше не её телохранитель, Леви не хочет оставлять одну. До тех пор, пока не уедет из этого чёртового вакуума спокойствия и изысканности. Никогда бы не подумал, что за стенами настолько всё по-другому устроено. Никто не шарахается в ужасе от любого громкого звука. Люди здесь не спеша гуляют, в беседках разливают бесконечный чай, играют на инструментах.       — Сегодня вы отужинаете с главами кланов, и…       — А Микаса придёт? — вдруг спрашивает Саша и морщится, оттягивая пояс коричневого кимоно с какими-то белыми птицами. Леви заинтересованно дёргает ухом. — Конни, помоги.       — Луноликая занята приготовлениями. Она присоединится к нам чуть позже.       Она не раз упоминает это прозвище в обращении к ней. Леви откидывает голову, смотря на солнце. Слишком слепит. Признает: ей это слово подходит. Лик холодной луны. А ведь он всегда наблюдал за звёздами, пересчитывал на крыше после экспедиций или просто чтобы проветрить голову. А на неё как-то даже не обращал внимания.       Кто же знал, что в его жизни появится женщина с её ликом, которую невозможно будет не заметить.       Конни шипит, пытается что-то сделать с поясом задыхающейся Саши, но сдаётся и чешет бритый затылок. Сам не привык к ярко-жёлтому кимоно. Леви старается на него не смотреть — не любит броские цвета. Смотрит на своё тёмно-синее и, кажется, понимает, чем обусловлен выбор.       — Ёптить, терпи.       Жан отвешивает тому подзатыльник и просит не выражатся. Вот кто адаптировался быстрее всех: гордо подняв голову, плавной походкой имитирует одного из аристократов и даже смотрит деланно высокомерно. Правда, тренирует взгляд на Эрене. Леви хмыкает — чем бы молодёжь не тешилась. Но Ханджи, кажется, забывает, что ей перевалило за третий десяток, и вприпрыжку бежит к пруду со словами: «Хидзурские рыбки, мне надо потрогать!»       Мэй громко охает, но, надо отдать должное, больше никак не комментирует. Однако лицо вытягивается каждый раз, стоит Ханджи приобнять Леви, показывая тот или иной фонарик на почти голых деревьях. Леви понимает, что разница в поведении бросается в глаза. Он даже пару раз отдёргивает ребят от попыток разбежаться и исследовать замок самостоятельно. Здесь, кажется, даже у ставней есть глаза, которые смотрят на них с интересом.       Мэй вдруг, увидев мужчину с катаной впереди, опускает голову в поклоне.       — Господин Хитоши.       Леви заинтересованно ведёт бровью, получив от него пристальный взгляд. Но тот приветствует их кивком головы, передаёт какую-то свёрнутую в трубку бумагу и, сцепив руки за спиной, уходит вместе со своим сопровождением. Леви насчитывает шесть слуг и две охраны. Мэй провожает его взглядом и кривит лицо, будто откусила кислой сливы.       — А кто это? — спрашивает Жан.       — Это Томиока Хитоши. Жених Микасы-сама, — тяжело вздыхает Мэй, пряча письмо в рукаве. — Ну, по крайней мере, он так считает.       — Этот-то страшный старик?! — спрашивает за всех Конни громко. Его вдруг передёргивает. — Жан, больно, твою мать!       Мэй, к удивлению, ничуть не обижается и прыскает в кулак. Затем решает всех ошарашить:       — Я тоже так думаю.       Леви оборачивается вслед, игнорируя тупой укол в груди, и хмурится. Он ровесник рухляди Дариуса, если не младше. Держится так, будто владелец земель, по которой ходит нелюдь. И его Микасу собираются выдать за того, кто годится ей в отцы? Этот пиздец у них в порядке вещей? От своих же мыслей сводит зубы.       Её муж. На челюстях проступают желваки. А в браке принято трахаться. Фантазия не щадит и здесь: чужие руки вокруг талии, ведут по спине, переворачивают Микасу и трогают везде, где трогал Леви.       Злость бьёт в грудь тупыми ударами. Эрвин не раз предупреждал, будто знал, как будет внутри всё склизко и хуёво. Товарищ был прав. Женщина, которой Леви на этот раз увлёкся, изначально не была его. Следующая его мысль была ещё горше: «Она никогда не будет твоей».       Ханджи ерошит его волосы и ухмыляется. Напевает будто бы невзначай под нос:       — Лицо попро-още, коротыш. Ревность — это порок.       Леви хлопает по её руке и раздражённо отходит. Сделав медленный вдох, делает вид, что его заинтересовал мох, пробивающийся сквозь камни неподалёку. Ханджи вдруг тяжело вздыхает, смотря на впереди идущего Жана.       — Вот и у меня теперь так же.       — Так же?       Она заводит руки назад и пожимает плечами. Да что у них с Джианной происходит?       — Тебе что, снова пятнадцать, очкастая?       — Намекаешь, что я помолодела? — хохочет она.       — Отупела. Либо держи, либо отпусти, — поясняет терпеливо.       Когда в советники соплежуйства заделался, непонятно. Но больше эту тему не поднимает. Сначала пусть свой совет себе посоветует.       Ханджи наклоняется к его уху:       — На некоторых воинах было неизвестное оружие. Его нам никогда не показывали.       В просторном помещении, куда их отвели ужинать, принесли кучу непонятной еды. Мэй исполняет свои обязанности исправно, объясняет каждое и учит держать палочки. Жан и Эрен переглядываются и тыкают в конечность какой-то живности. Желудок скручивает от голода и одновременно от приступа тошноты. Слуга откусывает от каждого блюда, демонстрируя, что еда не отравлена, и, поклонившись, уходит к другим гостям.       Единственное, что понравилось Леви, это приятный чай. Но Микаса заваривала его куда вкуснее.       Она сидит на возвышении в центре рядом с Киёми. В красном, с поднятой причёской. Микаса каждый раз поправляет кучу висюлек на висках. В их сторону даже не поворачивает головы.       Не виделись пару часов, а он как скучающий кот без капающего на усах молока. Постоянно останавливает на ней взгляд и отводить не хочет. Любуется новым платьем, нарядом, или как это у них называют. Новой Микасой. Столько украшений в волосах, но они все меркнут в своём начищенном блеске, когда она улыбается.       — Господин чем-то недоволен? — вежливо интересуется Мэй, возникшая словно из ниоткуда — только недавно была подле Микасы.       Ханджи и Конни рядом прыскают.       — Скорее, капитан очень доволен. — Жан напротив оборачивается на сидящую в центре Микасу. Падает щекой на ладонь и как-то наигранно вздыхает. — Джианне бы понравилось тут.       — Луноликая приказала узнать, не желаете ли вы чего.       Ему хочется ответить, что даже Микаса не сможет дать ему то, чего он сейчас хочет. Её.       — И лично вам просила передать… — Мэй наклоняется к его уху, подойдя сзади, и шепчет заговорчески: — «Ты очень красив в этом кимоно».       Леви не позволяет себе никакой реакции, кроме расширенных зрачков и застрявшего в горле вдоха.       Передать бы ответное:       «Ты тоже. Пиздец как».       — Ясно.       Он переводит взгляд на Микасу и сглатывает. В приглушённом свете видит, что происходит по ту сторону. Свечи на каких-то высоких железках прилагаются к каждому столу. Слуги зажигают новые, освещая импровизированный пьедестал с низкими столиками. Рядом с ней устраивается Киёми и вдруг объявляет о чайной церемонии.       Гости в зале замолкают. Плавными движениями Микаса рассекает воздух перед собой, призывая безмолвную тишину. В такт дёргающимся струнам взбивает чем-то порошок и наливает воду на большом расстоянии. Сколько раз она хотела ему показать чайную церемонию? Какого хуя отнекивался? Наверное, не был готов к тому, что как заворожённый будет следить за каждым её движением. Сколько в Микасе граней? Почему каждая острее предыдущей? Леви ловит себя на мысли, когда не моргая на неё смотрит, что пиздец боится о них порезаться и обзавестись новыми рубцами.       От её чая, по каким-то традициям, поясняет Мэй, должен испить муж. Леви подозревал, что способен на многое, когда речь заходит о хорошем чае, но сейчас, смотря, как этот мужик сально усмехается, чешет плешь на лысине и, проглотив всё, кривит морщинистое лицо, понимает: пару раз пересчитать чужие зубы поверхностью стола — не такой уж и тяжкий грех.       Микаса до конца вечера не притрагивается к еде и больше не улыбается. А после он не видит её целых три дня.       Три. Грёбаных. Дня.       Утрирует. Вчера, в послеобеденный час, она подошла к ним поздороваться, когда Мэй их икебану собирать учила. Но это не в счёт. Микаса лишь предупредила о яде на лепестках и, скрыв лицо веером, исчезла, как горизонт в мутной кисее дождя, демонстрируя покатость аристократично расправленных плеч.       Теперь каждый раз на прогулке глазами ищет. Уже думает, не наплевать ли на караульных, и даёт мысленно себе время до вечера. Не явится — он явится к ней сам.       Но Микаса будто чувствует, когда посылает за Леви служанку.       — Луноликая приказала позвать вас. Пойдёмте за мной, нас никто не должен видеть.       Леви чувствует себя малолетним спермотоксикозником, который решил втайне от офицеров нажраться, а потом потрахаться. Мэй останавливается и прикладывает указательный палец к губам. Служанки, но как-то богато одетые, их не замечают — скрыв лица веерами, стоят за каким-то кустом. Выглядывают из-за него и вдруг снова хихикают.       — Ах… Кейта-сама, — щебечет одна. — Не только самый юный из служивших генералов, но и самый…       — Тише ты!              — А я слышала, он до сих пор не женат.       — Жаль, братьев у него больше нет, только сёстры.       — Это и неудивительно, ведь…       Мэй шепчет на ухо Леви, чтобы ждал за тем павильоном, и идёт разгонять, бормоча недовольное: «Одноногие болтливые цапли».       Леви не успевает это никак прокомментировать, как Мэй возвращается и снова ведёт его витиеватыми окольными путями. Сначала они заходят в одно здание, потом обходят второе и, наконец, забегают в сад Микасы.       — Луноликая. — Мэй, отвесив поклон, быстро удаляется.       Микаса стоит рядом с прудом, в светло-голубом. На её ладони прыгает ручной воробей. Сегодня она выглядит иначе. Эта одежда отличается от тех многослойных, чем её постоянно тут обматывают. Без всех этих своих висюлек, гладя крылья подушечкой пальца, Микаса выглядит уютно. Уголки его губ невольно тянутся вверх. Леви подавляет порыв нарушить молчание. Что-то мешает.       Не хочет портить момент. Момент, когда тревожность уступает место чему-то другому. Чему-то волнующему и одновременно успокаивающему. Микаса гладит его помятые нервы, просто потому что стоит неподалёку. Невредимая, довольная, красивая. Собранные наверх волосы переливаются оранжевым из-за закатного солнца. Леви признаёт, что Микасе идут спокойные тона, и продолжает изучать такие привычные и уже непривычные черты лица. Во дворце она другая совсем. На Парадизе думал, что ей не подходит трон. Что она идеально вписывается в разведкорпус, в его кабинет. В его жизнь. Но суждения оказываются ошибочными — Микаса умеет адаптироваться, и тот его мир был лишь её временным пристанищем.       Леви подходит бесшумно. Становится не напротив, а рядом, как на построении. Микаса не поворачивается, позволяя подойти практически вплотную.       — Долго будешь бегать?              Она удивлённо распахивает глаза и охает, когда воробей улетает с рук.       — Я была занята. — Пряди по бокам от лица колышет ветер.       Леви сглатывает, когда они одновременно встречаются взглядами. Воздух между ними сгущается, наполняя лёгкие едва ощутимым трепетом. Смущение можно даже потрогать. Микаса куда-то девает всю хвалёную смелость и отворачивается, и тогда Леви решает использовать свою. На лбу проступает капелька пота. Сведя брови к переносице, он делает вид, что дерево неподалёку очень интересное. Его рука осторожно касается ребром её кожи. Микаса раскрывает ладонь, впуская его пальцы. Журчит вода, хлопают крыльями птицы, и шелестят листья померанца. Мозги плывут, не хотят ни о чём думать.       — Прогуляемся? — предлагает, к счастью, Микаса.       Леви кивает, позволяя вести себя по её просторному саду. Решает зачем-то устроить ему урок природоведения. Заполняет неловкую паузу всеми возможными непонятными для него словами. Щёки стремительно краснеют, речь местами с запинками. Вырез у неё на груди какой-то широкий. Ещё один шаг, и кимоно будто сползёт по плечам. Вот сиськи чтобы вывалились, сейчас не хватает. Он недовольно останавливается. Смотреть невозможно уже, перед глазами так и меняются картины с их совместной ночи.       — Это Азалии, пионы, и тот, что с твердыми зелёными стеблями, — бамбук. Из всех деревьев самые красивые — это сакура, умэ. Когда смотришь на них, а слуги отбивают ритмы на лютне-биве, становится особенно атмосферно. А осенью мне нравилось смотреть на клёны, будто зо…       Леви, закатив глаза, дёргает её за запястье и находит незатыкающемуся рту другое занятие. Нашла чего смущаться, когда у них уже было гораздо большее, чем держание за руки. Целует сразу глубоко, протолкнув язык во влажный и горячий рот. Микаса тонко ахает и отвечает сразу, зарывшись пальцами в его волосы. Леви, ненадолго отстранившись, говорит низким голосом прямо в губы:       — Хочешь сказать что-то ещё?       И, когда Микаса качает головой, целует её снова. На этот раз — как её падающие осенью листья клёна. Невесомо и осторожно. Без спешки, а просто наслаждаясь моментом. Странно на него действует это место. Торопиться никуда будто бы и не нужно. Есть она и её сотня непонятных личностей. То потерянная, потом жёсткая, то скрытная, то властная. Леви кусает её за нижнюю губу, когда Микаса пытается остановить его. Ему приходится всё-таки прерваться, услышав шорох внутри закрытых перегородок.       — Госпожа, пора готовиться к фестивалю.       Леви закатывает глаза, чувствуя раздражение. Дадут им здесь хотя бы перед отъездом побыть наедине? Микаса поджимает недовольно губы и хмурится.       — Я пошлю письмо. Мы увидимся только на фестивале сегодня вечером…       Леви смотрит на Мэй, стоящую над душой. Их руки, к удивлению, до сих пор сплетены. Если Микаса так открыто заявляет об этом, значит, доверяет.       — Госпожа, позволите? — Мэй вытаскивает белую ленту с какой-то вышивкой с золотыми нитями по краям.       — Встаньте друг напротив друга.       — Мэй, ты…       Та спешно перебивает:       — Позвольте мне сделать вам подарок.       Микаса прячет глаза за чёлкой и едва сдерживает смех. Молчит. Обращается к Леви:       — Доверишься?       Он окидывает её бесстрастным взглядом и кивает. Микаса качается с пятки на носок и обратно. В нетерпении или предвкушении, не понять.       — Могла не спрашивать.       Она широко распахивает глаза, вздрагивая. Леви снова отвлекается, не успев рассмотреть переменившееся выражение лица. Почти привык, что это вполне в её духе: выкидывать что-то непонятное.       Мэй скрывает широкую улыбку за рукавом кимоно и диктует дальше:       — Возьмите друг друга за руки. Обе руки, капитан, вот так.       В глазах Микасы — лихорадочный блеск, в его — настороженность, но она исчезает, как только их сцепленные руки обвивает белая ткань. Мэй завязывает края в узел, а поверх ставит белый цветок, затем складывает руки в молитвенный жест, сбивчиво шепча себе под нос.       Леви ведёт бровью, спрашивая взглядом: «Объяснишь, что происходит?» Микаса сжимает плотно губы и быстро-быстро качает отрицательно головой. Он на эту реплику раздосадованно щурится. Ну ахуеть.       Ткань и цветок исчезают, Микаса отходит назад и вдруг сгибается в поклоне. Леви интуитивно повторяет за ней и стоит в такой позе, пока она тоже не выпрямляется. Не разбирается в местной культуре и особо не пылал интересом. Однако для Микасы это, кажется, важно? Культура Хидзуру, как-никак, часть её самой, поэтому Леви только сварливо спрашивает:       — Всё ещё не собираешься объяснять?       Микаса не решается, смотрит то на Мэй, то на браслет, а перед тем, как уйти, целует его за ухом и обещает: «Как-нибудь потом». Он хмыкает, мысленно записав в список предстоящих дел — выведать секрет этого ритуала культистов.       — Госпожа, нам пора, — подгоняет Мэй и провожает Леви до его покоев.       Микаса садится на дзабутон — напольную подушку. Смотрит на подготовленные вещи, и настроение кардинально меняется.       — Что же я наделала, Мэй… — отрешённо произносит она.       — Вы… поэтому не сказали ему об этом?       Микаса продолжает совершать глупые поступки и делать ему больно. Сначала требовала ответных чувств, подарила браслет, а теперь… позволила Мэй заключить брачную помолвку. Имитацию, конечно, и всё же, зная, что впереди, вот так бездумно пошла на поводу импульсивных желаний и удушливых чувств.       Мэй кладёт руку ей на плечо и улыбается:       — Ваши чувства — искренни, вот что важно.       Микаса делает глубокий вздох, совсем не утешившись. Чувств, оказывается, в их ситуации недостаточно.       — Я вам этого не говорила, — Мэй ненадолго отходит, зажигая благовония, — но я рада, что всё так обернулось. Когда увидела на вас рэйфуку, глазам не могла поверить! Госпожа Киёми так сильно побледнела, что я думала, надо бы вызвать лекаря.       — О чём ты?       Мэй садится на колени, заглядывая Микасе в глаза.       — В ваших глазах появилось прежде незнакомое мне бесстрашие и стойкость. Клянусь, никогда бы не подумала, что шрам на женщине будет вызывать у меня что-то, кроме восхищения. Однако у других он вызвал причины для бурного досуга, но павлинам бы только хвостами махать. Не суть. Всё это лишь показывает, какие испытания вам довелось пройти. В одиночку, в незнакомой стране, вы всё делали и делаете до сих пор ради будущего своего народа. Но что важнее, никто не поймёт эту боль. Ведь, едва успев обрести себя, друзей, собственное прошлое, и… — завершив последний штрих, Мэй договаривает: — любовь, вы снова этого лишаетесь по чужой вине. Разве это справедливо?       Микаса, понурив голову, чувствует, как печёт в носу. Обрела любовь, чтобы ею же в итоге и расплатиться.       — Я всегда буду на вашей стороне. Как и все мы. Поэтому ни о чём не думайте, проведите вашу последнюю свободную ночь так, как хотите того вы.       Напоследок Мэй отдаёт написанный заранее Микасой документ и крепко обнимает.       — Я по вам очень скучала.       — Я тоже, Мэй. Очень.

***

      Микаса поправляет амигасу. Но в этом нет необходимости — фукумэн скрывает всё лицо, оставляя лишь прорези в глазах. Она бросает ветру, гуляющему по крыше, вызов. Перебегает ночные улицы, прыгая с одной двухскатной крыши на другую. Мышцы всё ещё помнят, жаждут нагрузки и больших возможностей для демонстрации силы. Она — рябь, что искажает пространство. Сливается с ветром, прыгает высоко, делает кувырок в воздухе и приземляется изящно, коснувшись земли кончиками пальцев.       Останавливается, чтобы сверить местность с нарисованной Кейтой картой.       Микаса вдруг чувствует лёгкое дуновение ветра рядом и, не раздумывая, обнажает клинок. Выставляет руку перед собой, поворачиваясь к человеку. Если сделать ещё шаг, кончик лезвия пустит из плоти напротив кровь.       — Я ожидал более тёплый приём, Микаса-сама.       Катана возвращается обратно в чехол. Микаса фыркает.       — Не признала, генерал Кейта.       — Здесь не лучшее место для переговоров.       Микаса кивает. Они перебегают через переулок, к северо-западу, чуть подальше от кишащего жизнью фестиваля Камо. Прыгают на крышу храма, подняв голову к небу.       — Признаюсь честно, ваше предложение мне показалось интересным, но подозрительным. Вы уверены, что действовать нужно именно сейчас? — переходит к делу он.       Как Микаса и ожидала, слишком честный и прямолинейный. Истинный самурай.       — Я узнала, как именно Киёми собирается воспользоваться этой ситуацией. Остальное подробно изложила письменно. Сейчас куда важнее, какую выгоду вы получите за верность и честность, за то, что ради Хидзуру рискуете пойти против семьи.       Кейта вздрагивает и инстинктивно поправляет маску лиса на лице. Микаса достает из пояса свёрнутую в трубочку бумажку и протягивает ему. Ей не видно эмоций, однако Микаса отчётливо улавливает их в интонации дрогнувшего голоса:       — Вы правда этого хотите?       — Мы многое обсудили в письмах, пока я была на Парадизе. С тех пор мои намерения не изменились.       Микаса протягивает ему перевёрнутую кверху ладонь, надеясь, что он вложит в неё свою. Вцепись же в неё для нового мира. Для того, чтобы разбитое наконец склеилось. Ведь у обоих отняли выбор.       — Мы договорились, Кейта?       Он отдаёт документ обратно. По позвонкам пробегает дрожь. Его ответ поменяет многое, в том числе спасёт и Микасу. Она уже думает, что планы, которые они строили с Мэй, провалились с треском; однако он лишь складывает руки в молитвенный жест и поклоняется. Глубоко.       — Разве я осмелюсь пойти против императрицы?

***

      Плюсы формы синоби — практичность. Минусы — нужно самостоятельно переодеться на фестиваль. Несмотря на то, что Микаса здесь одна, она прячет наготу за ширмой из пяти панелей, соединённых между собой. Нарисованная изящная ветка цветущей вишни плавно переходит из одной в другую, ломаясь в линиях.       Микаса спешит, ведь обещала стать первой, кто покажет Леви море. Правда, разберут ли что-то в темноте?       — О, ты же не намекаешь на то, что не будешь меня слушаться? — спрашивает она неудачно завязанный пояс и, психанув, топает ногой.       Микаса выбирает наряд Поднебесной, чтобы не привлекать внимание роскошно отделанными дворцовыми кимоно.       Платье свободного кроя с широкими рукавами, что плавно ниспадают до запястья. Длинная органзовая юбка светло-голубого цвета плавно расширяется книзу, струится при движении. На ощупь как волокна сахарной ваты. Переход оттенков напоминает градиент акварельной живописи. Правда, пояс с вышивкой не хочет поддаваться приказам.       Кое-как разделавшись с ним, Микаса хватает маску, заключает в небрежность получившегося всклокоченного образа философию ваби-саби — красота в простоте и несовершенстве — и вылетает из поместья пулей. Петляет между бамбуковыми рощами, скрывает лицо под маской и невозмутимо машет перед собой веером, сливаясь с толпой зевак.       Остаётся найти Леви. Впрочем, эта задача отпадает сама собой: четыре самурая позади ребят привлекают излишнее внимание. Однако что-то слишком отвлекаются на хихикающих мимо проходящих дам.       В горле застревает вздох. Леви в этом кимоно нагло и бессовестно крадёт её сердце. Скрестив руки на груди, не особо изучает местность, но зато не позволяет Жану слопать острый эдамаме.       Толпа гуляющих аристократов и людей, одетых в яркие одежды с разнообразной вышивкой и узорами, оживляет узкие улочки. В волосах женщин разноцветные шёлковые ленты, цветы. Дети бегают между взрослыми, смеясь и размахивая бумажными светящимися фонариками, отбрасывают причудливые тени на мощёную землю. Почти такие же скоро запустят над морем.       В центре площади разворачивается главное действо — шествие с микоси. Украшенный шёлковыми тканями, резьбой и позолотой — его несут на плечах крепко сложенные мужчины. Микоси покачивается в такт ритму тайко. Рядом исполняют ритуальный танец в масках пум и драконов. Изображая по традиции борьбу стихий, танец жизни и смерти.       Дети восторженно следят за каждым их шагом, пугают друг друга масками, старики ругаются, качая осуждающе головами. Как же быстротечна жизнь, воспитание нынешних детей отвратительно, но данго — всё так же сладки. Уличные торговцы привлекают в свои ятаи — ларьки вдоль дороги, — предлагая традиционные угощения: сладкие моти, ароматные рисовые лепёшки, засахаренные каштаны и какигори — колотый лёд с сиропом, освежающий от вечерней духоты. Если принюхаться, можно почувствовать запах жареного риса и морских водорослей, смешанный с сандалом — благовониями, которые принесли с собой монахи.       На другой улице разыгрываются сценки из жизни богов и подданных: актриса в костюме изображают богиню Аматерасу, а имя Микасы вплетается в восторженные крики, заглушая подвиги легендарных воинов. Затем начинают танцевать девушки под звуки сякухати.       В стороне от основной процессии группа монахов совершает ритуал очищения: они окропляют улицу водой из бамбуковых сосудов, шепчут молитвы, чтобы злые духи не проникли в дома горожан, и восхваляют императорскую семью. Их спокойные, размеренные движения контрастируют с буйством праздника.       Из ртов Саши и Конни выглядывают рисовые лепёшки. Ханджи пытается переспорить какого-то торговца, вынудив того убавить товар в цене. Эрен и Жан соревнуются в стрельбе из лука. Строй замыкает изучающий настороженно обстановку вокруг Леви. Пользуясь случаем, Микаса проходит мимо оживлённых ребят и резко хватает его за руку. Тянет на себя, скрывая обоих за ларьком торгашей.       Микаса снимает с лица маску и смеётся, обнимая его порывисто за шею. Леви отвечает сразу же, сомкнув руки на её талии.       — Соскучился?       Леви фыркает, целует мягко за ухом и не видит смысла скрывать: коротко кивает.       Микаса не планирует ничего, просто поступает как вздумается. Хватает его за запястье, которое обвивает браслет, обеими руками и переходит на бег. Мэй потом предупредит ребят, что он будет с ней.       Гуляют очень много. Микаса кормит его то сладкой ватой, облизывая клейкие пальцы, то рыбой на углях и жареными водорослями с приправами. Едва Леви прикасается к каким-то тканям, она сразу покупает это двойными экземплярами. Хочет закупиться едой, как вспоминает, что сегодня вечером в поместье будет ждать готовая еда и сакэ.       — Микаса, достаточно. Это дорого.       — Для меня — нет. — И ахает при виде красиво отделанной катаны. — Беру.       Она отмахивается, прикидывая, какое ещё кимоно ему купить. Выбор останавливается на красивом веере, как Леви, схватив её за руку, тащит от растрат в пустоту, по его словам, подальше. Но его вещи всё равно доставят к её второму поместью рядом со дворцом, поэтому Микаса не особо расстраивается.       Минув несколько ларьков ятай, она покупает один фонарь и тянет Леви к берегу, где собирается большое количество людей, обещая, что море будет видно во всей красе чуть позже. Сегодня она решает поступить по совету Мэй. Никаких потрясений, что открылись уродливой правдой недавно, никакого размытого будущего. Только настоящее.       Только Леви.       Смех так и льётся из груди солнечным зноем или проливным дождем — не разобрать. Сколько чувств в себя может вместить одно сердце?       — Готова?       Наверное, много, раз оно становится всё больше и больше от глаз напротив. Микаса держит фонарь за бамбуковые края. Мимо них проходит служитель храма, протягивая, как и всем, горящую палочку. Через несколько секунд несинхронно вспыхивают светло-оранжевые огни, как тысячи спелых плодов померанца, подброшенные в небо.       Леви накрывает её руки, привлекая внимание. Они кивают друг другу, обменявшись тёплыми взглядами, и следуют примеру остальных: отпускают. Микаса скрывает широкую улыбку за ладонями. Жизнь откупается от человека красотой и кратковременными моментами радости.       Удивительно, как столь короткий миг, поставленный на чашу весов в руках матушки-судьбы, перевешивает потёму жизненных мучений.       Микаса тянет Леви к воде, ощущая на губах солёный ветер, слабо тянущийся с моря. Приподняв подол, чувствует, как неприятно холодит щиколотки. Тонкий слух не обманывает — Леви отходит на несколько шагов. Море, чёрное, шумное, местами с оранжевой гладью, не внушает доверия.       Микаса пытается убедить, что оно очень красивое. И он верит. Скажи, что оно жёлтого цвета, уверена — последовал бы кивок. И плевать, что сверху видел.       Фонари так же хорошо видно и здесь, на веранде её поместья. Они садятся на доски, на самом краешке, в полной темноте. Устраивается под бок Леви, положив голову ему на плечо. Он целует её за ухом, убирает волосы за шею, ведя по коже подушечками пальцев. Их совместный вечер ещё только начался. Никто не хочет нарушать молчание. Микаса, задумчиво играясь с браслетом на его руке, совсем теряет счёт времени.       — Пойдём, — говорит он спустя минут десять, когда становится холодно.       Мэй постаралась на славу. Поместье встречает зажжёнными свечами, теплотой и запахами еды. В покоях, где жаровня, расстеленное совместное сямуси — толстые настилы, заваренный сладковатый чай, лёгкие хлопковые кимоно. Микаса качает головой, обещая повысить ей жалование.       — Тебе здесь нравится? — спрашивает она, когда садятся за стол.       Цепляет за палочки вяленую рыбу и тянет к его рту. Кормит, зная, что палочками не научился пользоваться. Вытерев уголок губ от зёрен риса, тянется к грибам шиитаке.       — Нет.       Микаса застывает, быстро-быстро хлопая глазами. Гриб неловко падает с палочек, плюхнувшись в кашу.       — Дерьмовая шутка, — поясняет он, скрестив руки на груди. Немного погодя, добавляет: — Здесь спокойно.       — Как думаешь, ты бы… смог здесь жить?       В её голосе дрожит неуверенность. Вопрос такой глупый, но почему-то очень хочется узнать ответ. Да и разузнать о его первых впечатлениях о мире за стенами.       — Не мог бы. Зная, что мои люди пытаются разобраться с мировым дерьмом, какое тут спокойствие и плевки в потолок?       Микаса кивает и улыбается. Не ожидала ничего другого от него.       — А если всё это закончится? Ты не задумывался о дальнейшем?       Закончив с ужином, Леви начинает переодеваться, не стесняясь обнажённого торса. Микаса помогает ему с одеждой для сна, завязывая пояс в один узел и поправляя ткань на груди. Смотрит пристально, нервно ожидая ответа. Леви хмыкает и притягивает её за талию.       — Здесь сносно. Природа не режет глаза. Чай, впрочем, тоже неплох. Никогда не думал, что спокойная жизнь может быть чем-то нормальным. Просыпаясь, ни в чём не нуждаться, оказывается, не роскошь, а обыденность. Не жрать крысиные помои, пить свежую воду, а не мутную смесь, от которой надеешься только не сдохнуть. Никогда не знал такой жизни и вряд ли смогу.       Микаса слушает внимательно, жадно ловит слова. Леви сегодня разговорчив.       — Всегда можно привыкнуть к новому.       — Смотря что ты имеешь в виду.       Микаса окидывает покои долгим взглядом.       — Если представить, что нет долга, мировых проблем, ответственности. Когда-нибудь ведь нас сменят, проблемы закончатся, и придётся привыкать к новому миру. — Она обнимает его за шею, целуя в уголок губ. — Например, к домику далеко-далеко, может, в лесу, может, у моря. И… к совместной жизни с кем-то?       Леви вскидывает бровь, не ожидав такое услышать. Микасу тянет бездна несбыточных фантазий. В нужной обстановке легко внушить себе что-то, представить, например, замужнюю жизнь с Леви. Ведь итог их отношений всё равно должен был быть один.       — Я задумывался об этом. Но сейчас мне всё труднее это представить.       Микаса поджимает губы, чувствуя оседающую в груди вязкую горечь.       — Прости, глупо было спрашивать.       Снова пауза. Снова напряжение. Леви было некомфортно первые месяцы в её присутствии. Потому и выпроваживал из своего кабинета. С чего решила, что в круговороте цепких брачных уз он займёт другую позицию, кроме полюбившейся — наблюдателя?       — Тебя не будут искать?       Она качает головой, падая взглядом к его губам. Микаса и не вспомнит, кто подался вперёд первым. Только влажный язык и тёплый тягучий поцелуй. Он получается мягким, как сироп из виноградной лозы. Падают в мягкость одеял, шурша одеждами. Жаровня шипит углями, которые так обжигают её изнутри.       Леви вжимает её в простыни, устраиваясь сверху. Из горла вырывается приглушённый стон, когда его руки позволяют ткани скользнуть вниз по плечам и находят грудь. Леви плотно прижимается членом к её животу, трётся твёрдостью. Затем спускается к округлым бёдрам, переходит к их внутренней стороне, раздвигая в стороны. Впивается в мякоть пальцами, затем нарочито медленно ведёт головкой по влажным складкам, посылая острые искры по спине. Смотрит в глаза ищущим взглядом и, получив уверенный кивок, приподнимается. Входит медленно, но сразу до конца. Выдыхает сквозь стиснутые зубы её имя. Микаса обжигает его шею полустоном-полувыдохом. Леви ведёт тазом, сдавленно стонет, у Микасы от этого тихого звука под рёбрами сладко тянет.       Грудь калечат быстрые удары сердца. Утыкаясь в её влажную шею, начинает двигаться. Сначала немного неприятно, но вскоре боль проходит. Нервы натягиваются до предела, кровь грохочет в ушах, когда Леви больше не сдерживается: вдавливается в неё одним медленным толчком, затем двумя грубыми, но глубокими.       По его виску скатывается капля пота, и Микаса начинает чувствовать не просто отголоски приятной дрожи, а короткие вспышки. Напрягает живот и стискивает зубы. Мычание переходит в громкие стоны. Леви тоже несдержан: добавляет к острым ощущениям укусы и засосы.       Перекатываясь на спину, он заводит руки за голову, намекая на её дальнейшие действия. Смущение обжигает щёки. С такого ракурса, словно опьянённая рисовой водкой, Микаса с трудом решает не сковывать себя ограничениями.       Между человеческими отношениями всегда благословение, чужое одобрение — либо небес, либо закона. Там, где эти самые правила пишутся, у неё с Леви огромный прочерк. Пропасть. Поэтому единственный вариант — не спрашивать разрешения и получать прежде незнакомое наслаждение.       Она накрывает ладонями грудь, прогибается в пояснице и начинает двигаться. Его пальцы сжимают ягодицы, гладят и снова мнут. Треск жаровни заглушают влажные звонкие шлепки. По спине пробегает ток, и Микаса, приоткрыв рот, начинает несильно подпрыгивать на нём. Леви сводит брови к переносице, хрипло протяжно произносит её имя и движет тазом навстречу. Микаса решает взглянуть на него, прикусив сильно губу, но видит, как в его глазах зажигается нечто пугающее.       Секунда, и Микаса, взвизгнув, снова оказывается под ним. Не успевает опомниться, как он ныряет горячим языком в её рот, заставляя всхлипнуть. Кожа полыхает от грубых чередующихся с нежностью касаний. Окатывает то холодной водой, то кипятком.       — Микаса…       Леви вдруг перекидывает её длинную ногу себе на плечо и начинает жёстко вбиваться. Трахая её на этот раз быстрее, вбирая опухший от укусов сосок. Смешанная с грубостью страсть заставляет всё внутри полыхать. В такой позе он чувствуется гораздо глубже. Микаса, развратнейшая из ойран, переходит из стонов в пошлый полукрик. Терпкий запах Леви наполняет лёгкие, бередит возбуждение, качая на волнах накатывающего удовольствия.       — Ну же… — Царапает коготками покрытую шрамами спину.       Быстрые толчки переходят в жёсткие, сопровождаясь громкими увесистыми шлепками. Впервые столь остро ощущая своё тело, Микаса не может сдержать последний протяжный стон. Леви кусает её плечо, доводя до горячечных извиваний.       Секунда, ещё одна, Микаса застывает, прогнувшись в пояснице, когда вдруг обоих перетряхивает. Последний раз толкаясь, Леви выходит, размазывая по животу горячую сперму. И правда, как и обещал: следующий раз был потрясающим.       Леви тяжело дышит, обрушиваясь на неё объятиями. Микаса сплетает пальцы на его спине, заключая в замок. Соски трутся о его грудь. Она утыкается ему в шею, с трудом глотая спёртый близостью и жаром двух тел воздух.       Горло режет от слов, которые не должны быть произнесены вслух, но…       — Я тебя люблю… — выдыхает и вдруг давится от смеха.       Эти слова такие правильные, по сравнению с предыдущим признанием — ветошь. Труха старых запретов. Микаса обхватывает его лицо ладонями, Леви приоткрывает рот, чтобы ответить, но она размазывает неозвученное губами. Он глухо мычит, отвечая. Тоже пробует свою недосказанность на вкус. Микаса не хочет слышать что-то в ответ, потому что в этом нет нужды. Поэтому отстраняется, обессилено прижимаясь своим лбом к его.       Если не его, то кого? Если не сейчас, то когда ещё?       Микаса не собирается спать и предлагает Леви посидеть на веранде, укутавшись в тёплые простыни. Она рассказывает ему о том, что узнала от Киёми. Болтая ногой, добавляет:       — Знаешь, мне бы очень хотелось узнать, на кого я была больше похожа. На неё или на него?       Леви обхватывает двумя пальцами её подбородок, заставляя посмотреть на себя.       — Кушель говорила, что я похож на неё. Возможно, ген Аккерманов тоже проявляется в тебе больше.       — Твоя мама?       Леви кивает, отпуская её.       Микаса узнаёт не только о его матери, но чуть больше о детстве в подземном городе. О Кенни, который оказался его дядей. Сухой рассказ постепенно приобретает эмоциональный окрас. Его голос немного теплеет, речь становится плавучей, когда упоминает мамин сервиз, их совместное чаепитие, обветшалую комнату. Горечь — упоминая врезавшиеся в голову размазанные силуэты её клиентов на ней, скрип твёрдой, но ветхой кровати. Боль — в почках от тянущегося холода со стены, к которой он прислонялся спиной и, обхватив колени руками, затыкал себе уши.       Микаса едва слышно ахает, так ярко представив мальчика, похудевшего до текстурных очертаний костей. Размазанного грязью, в изношенной, ободранной одежде. У связанных — одна боль на двоих. И она это отчётливо чувствует. Ничего не говорит, зная, что Леви не нужна жалость. В ней нуждался тот мальчик, которого он перерос и похоронил под землёй уже давно.       За час до рассвета она незаметно вытирает слёзы, делая вид, что заправляет дзабутон. Но предательски громкий всхлип выдаёт её с головой. Леви молча подходит сзади и обнимает за плечи. Успокаивает короткими, но мягкими поцелуями.       Дарит в качестве утешения улыбку. Мягкую, уставшую, не трогающую глаза. Микаса за неё, кстати, убьёт.       Держась за руки, переплетая пальцы, так и доходят до дворца. Вооружившись масками, словно талантливейшие полуночные охотницы, проскальзывают в свои покои. И тогда Микаса позволяет иллюзии раствориться в предрассветных солнечных лучах. Оба понимают — конец.       Чувства её — ива у реки Адо. Нож ту иву не режет. Срежут — снова растёт.       Их последний диалог, между бамбуковыми рощами, смешается с морозным инеем, блестящими каплями росы на ненавистных ею хризантемах.       — Спасибо за службу, капитан.       Леви обессилено целует её в лоб, прикрыв глаза.       — Поздравляю со свадьбой, Микаса.       Заранее.       Прижимая ладонью скривившийся рот, Микаса выходит в сад. В глазах и носу печёт. Кашель не проходит ни через минуту, ни через пять. Горло наполняется металлическим привкусом. Микаса впервые за всё это время захлёбывается кровью и солью невыплаканных слёз.

***

      Последний раз такой рассвет, предвещающий что-то плохое, Леви видел на стене Шиганшины. Перед их отъездом на Парадиз (Леви отбил возможность вернуться раньше) их неожиданно собирают всех вместе в храме недалеко от дворца, без Эрена. И только тогда Леви распознаёт хитровыебанную ловушку. Они попадаются в паутину, которую Киёми плела незаметно для разведчиков. Добавить к этому разговору подозрения Ханджи, картина получается размытой, оттого и давящей на нервы.       Вчерашний фестиваль и их с Микасой ночь теперь кажутся сном, где впервые ясно понял: он хочет того будущего, о котором она говорила. Чтобы клейкие пальцы облизывала, сидя на веранде, уминала сладости, этот чёртов дом, совместную жизнь, клятвы, которые сплавляют гораздо крепче, чем браслеты.       Размытое будущее вдруг обретает очертания, стоит Микасе об этом заикнуться. Ничего не внушает, не уговаривает. Леви колется, хочется, потому что хочется ей. Ни с кем другим — с той единственной, кто ему вровень по силе, характеру, долгу. С вредной, капризной, временами такой изящной и властной, что даже у повидавшего многое дух захватывает.       Его не ведёт и не кроет. Он не пьян, наоборот, трезв. В мире, где всё делится на правильное и неправильное, у Леви выбор и его последствия. Эти мысли кажутся естественными, не нарушающими внутренний порядок. В их нынешней ситуации это пиздец не вовремя. Ему, впрочем, не привыкать. У них, в разведке, время — растяжимое понятие. Сегодня — есть, завтра — смерть.       Их ведут в какой-то храм, сообщив, что надо кое-что обсудить перед отъездом. Леви тоже собирается поднять вопрос об элдийке, которая должна увидеть отчий дом. Сгодится любая причина, чтобы Микаса поехала вместе с ним. А там… там он найдёт сотню таких же, оттягивая её уход. Какого-то хуя поздравил со свадьбой, а ночью ворочался с бока на бок, чувствуя, как злость и собственничество берёт на удушение. Перекатывал во рту её слова.       «Я тебя люблю».       Пытался избавиться от посасывающего под диафрагмой осадка, но так и не уснул.       Утром, угрюмее, чем обычно, начинает расспрашивать слуг, не видели ли они титанью задницу, которую он с утра не видел. Ночью же был на месте. Одна из них отвечает, что господин Эрен ушёл в храм вместе с Киёми-сама.       Микасу он не видит, мысленно одобряя то, что отсыпается.       Взбираются в два экипажа, из-за УПМ не хватает места. Переглядывается с Ханджи нервными взглядами. Их за всё это время пустили только на фестиваль, и то с усиленной охраной. Впрочем, для Микасы они не были помехой. В воздухе повисает затянутое молчание, пока доезжают. Леви поправляет нашейный платок и выходит.       Киёми стоит в помещении с… Леви насчитывает двадцать самураев. Складывает руки на поясе кимоно.       — Где Эрен? — ужесточив тон, спрашивает Ханджи.       Они входят внутрь и синхронно вздрагивают, услышав хлопок закрывшихся массивных дверей.       Самураи вдруг начинают окружать их и останавливаются, когда Киёми вскидывает руку. Жан, Саша и Конни держат наготове клинки. Ханджи, чертыхнувшись себе под нос, тоже встаёт в боевую стойку.       — Боюсь, вы покинете Хидзуру без прародителя.       Ханджи застывает на месте, бросая на Леви нечитаемый взгляд.       — Что вы имеете в виду?       — Повторюсь: сила, позволяющая управлять другими титанами, не вернётся обратно на Парадиз.       — Откуда вы…       — О, прошу меня простить. Опущу предисловия и перейду к делу. Хидзуру сейчас предлагает вам сделку. Вы уходите без Эрена. Либо пытаетесь сопротивляться — и тогда ваша страна потеряет всё своё стратегическое оружее.       — Что вы собираетесь с ним сделать?       — Всего лишь не позволить воспользоваться оружием массового уничтожения.       — Киёми, я уверена, есть другой способ. — Ханджи разводит руками и продолжает дрожащим голосом: — Но сила титана в Эрене…       Киёми перебивает:       — Переходит другому после тринадцати лет. Мы знаем. Но, если скормить его следующему, разжевав спинномозговую жидкость, сила перейдёт новому владельцу, не так ли?       — К чему это всё? Что это даст?       — Как минимум — третьи страны смогут управлять и манипулировать Марли. Как максимум — покачнётся баланс сил. Рычаги давления на вражеские страны. О нет, знаю, что без контакта королевской крови потенциал не раскроется полностью. Но нам не так важно использование, как сам факт обладания.       На лице Ханджи проступает шок. Спины разведчиков напрягаются, в любой момент ожидая удара. Леви закрывает собой ребят, но их слишком много. Он вспоминает, что о таких подробностях не мог знать кто-то из Хидзуру. Эрен же рассказал о способностях прародителя и гуле земли лишь военачальникам и выжившим в бою за Шиганшину. Леви лично отбирал доверенных лиц. А до этого Эрвин обсуждал свои подозрения касательно Эрена с кровью прародителя только с Леви и Ханджи. Если только кто-то не получил доступ к их личным записям.       — Кто… Откуда вы узнали?       И Киёми решает отбросить все маски, на которой так яростно рисует спокойствие и уважение.       — У нас в народе говорят: каждый камень на земле — шпион Азумабито.       Ханджи и Леви нервно переглядываются, не понимая, к чему всё идёт. Киёми не удерживается от мерзкого приступа смеха.       — Как я и думала, Парадиз — ещё новорождённый младенец на международной арене.       Леви стремительно сокращает расстояние, прижав лезвие к тонкой шее. Киёми даже бровью не ведёт, не шевелится. Их глаза встречаются, как в первую встречу — остро и холодно-изучающе.       — Вы уверены, капитан, что хорошо подумали? Смерть моих людей не вернёт вам Эрена, о его местоположении известно только мне. Обескровленный, без рук и глубоко под пещерой. Вы можете привести хоть колоссального, хоть женскую особь на наши земли, но, увы, так получилось, что на Парадизе мы поделились фальшивыми картами. Эта угроза внушительна, безусловно, но ради Микасы я предоставляю вам шанс уйти без кровопролития.       Ханджи кладёт ладонь на его плечо, оттягивая.       — Не стоит, Леви.       Он опускает клинки и делает шаг назад, посылая очередной убийственный взгляд. Всё, сука, слишком очевидно: эту битву они проиграют, едва успев что-то предпринять. Леон был прав, как и подозрения Эрвина: Киёми не стоило доверять.       — Не волнуйтесь, держать вас в неведении я не собираюсь. Как и укрывать личность шпиона, что передавал нам ваши секретные сведения.              Кто-то во время военных учений мог или кто-то из инженеров. Возможно, востоковеды, что делились знаниями мировой истории, исследуя столичную библиотеку. Но Киёми знает и о колоссальном, и о женской особи. Эта информация была засекречена для всех, особенно для Хидзуру. Дариус и Эрвин не смогли довериться им до конца, и всё же до этой женщины дошла верная информация.       Миг, ещё один, наружные двери храма распахиваются. Микаса входит в помещение вместе с людьми в масках. Воздух морозного утра врывается вместе с тенями, что выстраиваются позади неё. По спине пробегает холодок.       — Зачем ты их схватила? — Такую жёсткость в голосе Микасы Леви слышит впервые. — Так ты держишь своё слово?       Тень Киёми, тот старикан, который их встречал, вдруг подаёт голос:       — Вы защищаете это дьявольское отродье?       Указывает при этом на него. Сердце Леви дёргается, когда Микаса обнажает клинок.       — Советую выбирать выражения. Желательно вдумчиво и осторожно, советник Сэй. Моя катана острее вашего языка.       Он хмурится, ведёт челюстью так, что желваки проступают и слышен скрежет. Подбирается, чтобы сказать что-то едкое, отчего его щёки и лицо краснеют.              — Чего ожидать от такого же отродья, Киёми-сама…       Миг — и рядом с ним мелькает чёрная тень. Сэй ничего не успевает предпринять, даже пикнуть, как падает на землю, прижимая руки к животу. Тот безликий воин возвращается за спину Микасы. С кончика его катаны капает кровь.       Где они проебались? Кто предатель? Леви, делая над собой усилие, продолжает ждать, сжав рукоятки клинков сильнее. Микаса на него не смотрит, только прикрывает спиной, вскинув руку.       — Так ты всё узнала.       — Не только у тебя есть во дворце уши, тётушка, — с ухмылкой тянет она.       Безликие оказываются за спинами самураев, прижимая катаны к их горлам. Киёми, впечатлённая ответом Микасы, наконец теряет всю весёлость.       — Ты на их стороне? Предашь свою страну ради потомков дьявола? Ты ведь знаешь, что они сожалеть не будут, когда сотрут нас с лица земли.       Сотрудничество, деньги и ресурсы Парадиза для них ничего не стоят, когда Хидзуру убеждены в том, что они позволят случиться дрожи земли. Но Киёми будто смотрит на чудовищ, с которых собирается содрать шкуру.       — Это неправильно.       Микаса колеблется, рука, сжимающая катану, дрожит. Киёми видит её слабое место и решает бить именно туда.       — Как интересно всё сложилось. Тот, кто ударил вас в спину, сейчас прикрывает её своей.       Леви касается её локтя, заставив повернуться к себе. Микаса поджимает губы, потому что подбородок начинает мелко дрожать.       Почему она молчит?       — Что это значит? — Он не узнаёт свой голос.       — Капитан Леви, главнокомандующая Ханджи, спасибо, что ответственно отнеслись к своим обязанностям.       Пауза. Секунда. Миг.       — И защищали наш драгоценный источник информации, — любезно отвечает вместо неё Киёми и получает убийственный взгляд. — Микасу.       Леви моргает, будто запоздало соображая. Делает шаг, чувствуя, как в жилах стынет кровь. Тело каменеет, как и хватка на её локте.       — Ты хорошо преуспела в шпионаже, Микаса. Моё уважение. — Усмешка в её голосе режет не хуже ножа.       Похороненные песком подозрений, секреты раскрываются вырытой могилой.       Парадиз получает нож в спину.       А в спину Леви его остриё входит по самую рукоятку, застревает меж позвонков, когда она не отрицает, лишь смотрит в глаза, в которых блестит влага поверх промозглого сожаления.       Из всех способов сделать ему больно Микаса выбрала не знающий пощады.       Предательство.

5:3–5

«Ибо губы женщины капают мёдом, и речь её мягче елея; но конец её горек, как полынь, остр, как меч обоюдоострый; ноги её спускаются к смерти, стопы её достигают преисподней».