Глава XXV. Пеплом по острию
24 ноября 2025 г., 23:25
Примечания:
Наконец-то. Приветствуем новый сюжетный поворот!
Зеркало наших клятв треснуло — в осколках лицо твоё.
«Манъёсю»
Микаса мрачнеет, пряча очередной окровавленный платок в плетёную корзину. Почерневшие пятна от прежних ссохлись и слиплись между собой. Отодвигает её от себя, чувствуя резкий запах. Скрывать всё время не получится, как и игнорировать своё состояние. Сегодня ночью мучилась дольше, чем в предыдущие дни. Только вот события действуют на опережение. Микаса не может позволить слухам о болезни распространиться ещё до того, как она осуществит задуманное. В этом дворце никому нельзя доверять, кроме Мэй и Кейты. Мэй шуршит подолом кимоно и приходит с новостями. — Сирабёси, которых вы послали три дня назад к главам, принесли вести. Микаса замирает, надевая хаори. — Говори. — Мужчины совсем развязали языки. Всё выложили начисто, пьянчуги. Клан Гэндзи и Масами поддерживают Азай. Последний надеется получить больше территорий, а первый боится, что Киёми отрубит ему голову за кражу казны. Саканэ, то есть господин Томиока, отослал их обратно, едва взглянув. А когда речь зашла о вас, он угрожал убийством. Его уважение к вам безмерно. Вдобавок он верит в пророчество. Это и ясно. Томиока всегда посылал лучших бойцов для охраны будущей жены. Не раз спасал от покушений. — Раскрылось, кто стоял за вашим покушением перед тем, как вы уехали на Парадиз. Микаса догадывалась, что кто-то намеренно подставлял Азай, дабы заполучить столь большую провинцию себе. Но сейчас Мэй пролила свет на истинного преступника. — Это Кадзума Азумабито. Теперь мотивы становятся куда логичнее. Горячо любимая троюродная сестра Киёми. Подставить единственного наследника, послав наёмника. У Микасы по спине пробегает дрожь. А если бы Мэй тогда не успела её спасти? Ведь самурай, который должен был по приказу тётушки якобы защитить от нанятого убийцы, опоздал. — К счастью, я тогда успела прирезать его. Микаса хмыкает. — Меньшего я от тебя не ожидала. Во всяком случае, с ними разберёмся позже. Ты сказала — кража казны? — Думаю, вам следует чуть позже изучить финансовые вопросы. — Фраза звучит виновато. — Жалование придворным сокращают, а голод в провинциях вы видели сами. Гэндзи вдруг начал строительство новых храмов в Хэйан-кё… Ходят слухи, что для скромных зданий тратится уж слишком большая сумма. Микаса вытаскивает кунаи, спрятанные в нефритовой вазе. Пересчитывает по пальцам, успокаиваясь. Они переселились в новый дворец, чтобы снизить влияние храмов на государственные дела. Гэндзи же имеет много связей и снова хочет упрочить позицию веры над политикой. Никто из них даже не собирается всерьёз задумываться о реформах. Народ недоволен высокими налогами, и для Микасы это хороший шанс заполучить на свою сторону положительные социальные настроения и лояльность. — Расскажи об этом Кейте. Он должен будет узнать, куда идут деньги. А господину Йорико передай письмо с моей печатью, что я обрушу эти храмы ему на голову, если он не вернёт всё до последнего рё. Гэндзи и Масами уже не волнует пророчество. Тем более бесполезный монарх без реальной власти. — Что ж, они воспринимают меня как слабого соперника… Не будем же их разочаровывать, — Микаса прицельно швырнула кунаи в кору померанца неподалёку. Козыри, которые попали ей во владение, будут очень полезны в будущем. Микаса с усталым вздохом поднимает руки в стороны, позволяя наконец помочь с переодеванием. Столько дел, и в горло уже ничего не влезает. — Как вы это только носите? Чёрное кимоно ей мало, но вряд ли Мэй успела бы сшить новое. Она брала в расчёт её старые мерки. Щиколотки продувает, как и большую часть запястья. — Не жалуйтесь, госпожа. Это не я с Парадиза приехала высокой и накачанной мышцами. Мэй завершает образ ночной убийцы амигасой. — Никогда бы не подумала, что Киёми-сама правда на такое решится. Я живу во дворце уже долгое время и всегда наблюдала за вами двумя. Разве можно?.. Микаса хмыкает. Их отношения с Киёми нельзя было назвать каким-то определённым словом. Пока принцесса слушалась и угождала, она была примерной и хорошей. Но многое изменилось после деревни Дорф. Многое открылось. Она больше не та маленькая девочка, готовая сделать всё, что ей прикажут, только бы не оставаться одной. С появлением силы то непокорство, искры мятежа, чувство того, что Микаса не на своём месте, лишь усиливалось. Как Киёми никогда не поставит жизнь и чувства близкого человека выше интересов страны, так и Микаса теперь не отдаст свою свободу. Оторванная от семьи, похищенная с родины, возведённая до небес, больше не желает собой жертвовать ради цели, которой, возможно, Киёми никогда не достигнет. Написанный чужим почерком портрет её жизни, когда-то закованный в рамки, теряет былые краски, где-то трескается, а где-то стирается. — Тётушка всегда действовала исходя из интересов Хидзуру. Записи Ханджи находились в открытом доступе в подвале. Её вечный бардак был на руку. Благодаря им Микаса узнала о титанах слишком многое. А когда открылась правда Гриши Йегера, то узнала ещё больше. Кто же знал, что эта информация впоследствии будет использована против неё? — Так мне и надо. Слишком поздно поняла, кто стоит моего доверия. Киёми делала вид, что нет жизни важнее, чем моя, пока я не привела Эрена. Всю жизнь внушала, что и близко не допустит к дьяволам, но отправила прямиком в преисподнюю. На всё бы пошла, чтобы изменить пророчество. — Когда Кейта мне передал разговор дайнагона и Киёми-сама о вас, я не могла в это поверить. — Тётушка нашла способ ослабить Марли, почему бы ей не пожертвовать всем? Только она не учла, что Парадиз заполучит Колоссального. И если бы в последний день Микаса не подмешала Армину дозу мелиссы и пассифлоры… — Но если только эльдиец способен превращаться в титана, то, значит… Микаса перебивает, понимая, к чему клонит Мэй: — Я должна буду забеременеть от чистокровного эльдийца. Выносить столько детей, сколько потребуется для передачи силы. Но она не учла две вещи. Первое, — Микаса перечисляет пальцами. — Сила Аккерманской крови. Второе, я никогда не понесу ребёнка для такой цели. Волна тошноты подступает к горлу, произвести ребёнка для этой цели, экспериментировать с сыворотками. Да она снесёт голову за свою кровь, стоит представить, как её с Леви ребёнок… Микаса трясёт головой, придёт же в голову. Тётушка с помощью третьих стран непременно бы нашла способ передавать Атакующего из поколения в поколение. Но, увы, как терпению приходит конец, так и покорности. Микаса сжимает в руке кунай и швыряет его в ствол дерева. — С меня хватит. Доверилась, готова была раньше жизнь отдать, потому что не видела в своём существовании смысла. Вжилась в отведённую роль агнца на заклание. Не смела мечтать, что станет так ценить свою жизнь и захочет… Свободы. Микаса обрела кое-что ценное. Себя. И из-за бремени чужих решений терять не намерена. Киёми расколола доверие, и Микаса, узнав правду о своём происхождении, начала действовать самостоятельно. Вела переписку с новым генералом самураев, заполучила Полуночных охотниц. Хотя последние, как оказалось, всегда были на её стороне. Горечь оседает на языке, как листья ядовитого ревеня. Цена оказалась высока: каждый раз терпеть едкое чувство вины и омерзение к самой себе. Смотреть в его глаза и задыхаться от удушья собственной лжи. Микаса делает глубокий вдох, подавляя эмоции. Знала, на что шла. Знала с самого начала. Не говорила им намеренно об этом плане до отъезда, чтобы оказаться на Хидзуру и не стать пленённой принцессой. Рядом мелькает тень, раздаются тихие шаги, словно шелест утреннего ветра. Охотница кланяется, опустившись на одно колено, и протягивает послание. Мэй вчитывается в письмо. Хмурится. Тень исчезает, оставляя лишь свёрток, обёрнутый в жгут. — Не смогли перехватить Эрена. Их не было в той пещере. Нас обманули. Предусмотрела даже вариант, что Микаса может передумать действовать по её плану, и обвела вокруг пальца. Микаса подбрасывает второй кунай в воздух и, поймав двумя пальцами, вонзает его кончик в жёсткую кору вишнёвого дерева неподалёку. — Мы должны найти его. — Я как раз занимаюсь этим вопросом. — Мэй делает глубокий поклон. — Но, госпожа… что вы собираетесь делать дальше, если нам это удастся? Микаса подставляет лицо ветру, позволяя ему растрепать чёлку. — Сначала помогу разведчикам, потом попробую восстановить наши отношения. Мы не сможем вечность держать титана в своей стране. Это вопрос времени, когда Парадиз найдёт верные карты и Колоссальный наведается в гости, потребовав его выдать. А если об этом ещё донесут до Марли, третьи страны непременно вмешаются. Мировой войны будет не избежать. — Вы хотите увидеть отчий дом, верно? Раскусила. Микаса улыбается и кивает. — Ты хорошо меня знаешь. Вернуться в Шиганшину, узнать о родителях. Но перед этим — перед глазами возникает та девочка с широкой улыбкой и надеждой… которую Микаса не вправе отобрать, покинув престол. — И я ещё не выполнила условие нашей сделки, Мэй. — Вы собираетесь… — Да. Мэй вдруг чешет запястье и улыбается. — Вы нашли то, ради чего хотите жить. Микаса удивляется этой проницательности. Трон, этот дворец, даже жизнь — всё чужое, навязанное, не приносящее ничего, кроме опустошения. А то, ради чего она хочет жить, — подходит внутреннему голосу. А жить Микаса теперь хочет только ради себя. — Не знаю, к чему всё это приведёт. Цена ошибки огромна. Но страх уже однажды чуть не убил её. Мэй понуро опускает голову и едва слышно шепчет: — Не смейте чувствовать вину. Микаса поворачивается к ней, окидывая недоумённым взглядом. — Я как подумаю, что мой сын должен взвалить на себя ответственность за мир, меня бросает в дрожь. Неважно, что говорит пророчество, я бы послала этот мир к ёкаям, но не отдала бы его. Поэтому не смейте чувствовать вину за то, что вы хотите жить, не стоя в чужой тени! За то, что хотите для себя свободы! Слышите, не смейте! Мы вместе найдём способ, обещаю вам, госпожа. — Мэй хватает её за локоть, заставляя посмотреть на себя. — Если бы не вы, мой сын погиб бы уже давно. Народ нуждается в вас, как и моя семья когда-то. Нуждается в новом мире. Микасу словно окатывает ледяной водой. — Ты поддерживаешь моё желание не жертвовать собой ради тысяч других людей… — Я верю, что есть другой способ. Видения госпожи Киёми не меняются, хотя Атакующий закован в цепях. Микаса деревянно кивает. Сколько же ещё страх будет властвовать, ослепляя её? Позволить Хидзуру голодать, закрывать глаза на интриги других кланов, пока она пытается найти способ изменить судьбу. Но эти самые кланы, в свою очередь, будут делать вид, что верят пророчеству, пока тайно готовят кинжалы, чтобы занять место под солнцем. Если Хидзуру потонет в крови своих же людей, чем это отличается от Дрожи Земли? — Кейта ждёт вашего сигнала. А Микаса ждёт подходящего момента, но богиня удачи, кажется, берёт этот вопрос в свои вещие руки. Сёдзи распахиваются, дуновение ветра, шевеление рядом тени. Полуночная охотница в маске речного духа кланяется ей и протягивает письмо. Микаса, прочитав его, мрачнеет. Киёми в очередной раз оставляет в их отношениях скол, нарушая своё слово не причинять вреда разведчикам. — Она собирается их убить в храме первой императрицы Кая, — говорит в пустоту Микаса, принимая подготовленные клинки и поправляя на голове амигасу. — Беги к Кейте. В храме разведчиков уже теснят к углу. Киёми раскрывает все спрятанные в подоле кимоно карты. Она подозревала, что Микаса привяжется к ним, а ребята станут близки сердцу, и поэтому это самое сердце старается вырвать руками. С кровью и ошмётками мяса, выпячивающимися наружу. Топчется по нему, ухмыляясь. Микаса заставляет себя поднять голову, чтобы посмотреть Леви в глаза. Крепко стиснуть зубы, чтобы унять страх. Смотри, смотри и впитывай — приказывает себе. Вот к чему привели мечты, пока она упорно избегала реальности. Каждый раз, позволяя чувствам крепнуть, твердила себе, что морально готова. Как же сильно ошибалась… На деле же смотреть на то, как их отбрасывает назад, за черту незнакомцев, туда, где будет тлеть настоящая ненависть, оказалось сравнимо лишь с ломанием костей. Трещины на ребре никогда не заживут. То, как стекленеет его взгляд, как под глазами собираются тени, заставляет Микасу убрать его руку с локтя и сделать несколько шагов назад. Оглушённый, будто не верящий в слова Киёми, глухо спрашивает: — Что это значит? И она решает разорвать всё то, что делало их целым. Тихо, вполголоса, с губ слетает: — Это правда… Леви крепко сжимает клинки, опустив голову. Микаса всегда знала, что когда-то настанет этот момент. Переигрывала в голове сотни вариантов, и в каждом сценарии был один итог: он никогда её не простит. Леви поднимает голову. Смотрит. А в глазах — холод, о который можно порезаться. «Ты для меня больше не существуешь», — читается в них. Морщится, чувствуя, как что-то внутри кусок за куском отрывается. Едва шевеля губами, будто по ним капает кровь, добавляет: — Прости меня. Жалкое слово. Мерзкое. Особенно когда оно несоизмеримо с проступком. Киёми хлопает в ладоши, хохочет так, что закладывает уши. Она топчется по всему живому, что остаётся у Микасы. Отбирает, манипулирует, сковывает. Бьёт туда, где болит и кровоточит: — Я горжусь тобой. Замолчи. Закрой свой рот. Куда привела Микасу наивность? С чего могла поверить, что та, кто пожертвует ради Хидзуру всем, не пожертвует и ей? Она всё ещё любила Киёми, по-своему, как слепой ребёнок, получающий удары от матери, но забывающий, стоит ей приласкать его снова. Но ребёнок рано или поздно повзрослеет. — Значит, Полуночные охотницы сделали свой выбор. — У них никогда не было других вариантов. Они всегда были верны лишь мне, — отвечает холодно. Жан сзади чертыхается под нос. Конни загораживает Сашу. Ханджи внимательно следит за самураями, обводит беглым взглядом — пересчитывает. Киёми скрещивает руки на груди, делая вид, что пытается поклониться. — Умно, — бросает резко, как и кунай, спрятанный за широкими рукавами кимоно. В сторону Леви. Микаса ловит его на полпути, действуя на чистых инстинктах. Свист лезвия, миг — и плечо взрывается болью. Зубы вот-вот треснут от того, что сдерживает крик. Думать о том, что случилось бы, не среагируй она за одно мгновение до, — страшно на подкожном уровне. Киёми играет грязно, но почему-то порывается вперёд — не ожидала, что Микаса примет удар на себя. — Зачем ты?.. — О… — Вдруг хочется рассмеяться от этой несмешной шутки. Под пальцами сочится кровь. — Теперь ты беспокоишься? Ребята лязгают клинками, готовясь себя защищать. Но их сегодня даже пальцем не коснутся — Микаса крепко сжимает катану раненой рукой и поднимает предупреждающе. Но Киёми и бровью не ведёт. Смотрит остро, подходит ближе, даже когда лезвие касается шеи. Больше становится не до смеха. Рука начинает дрожать от одной потребности — взмахнуть лезвием и вспороть Киёми горло. Не прикасайся к нему. Не подходи. Даже не думай навредить. Зарежу, не пощажу, вырву глотку. Микаса застывает от ужаса. Подобные мысли посещают её впервые, но такие жгучие, как и боль, ноющая в плече. Если бы Киёми не отошла покорно назад, что бы случилось? Поддалась бы острому желанию пустить кровь? Нет. Не просто желанию. Отчаянной потребности его защитить. Она жидит, кипятит и одновременно сворачивает в жилах кровь. И лишь из-за… Леви. — Опомнись, пока не поздно. Потакание своему сердцу ни к чему тебя не приведёт. Шаги за храмом становятся всё отчётливее, отвлекая от жестоких, несвойственных Микасе мыслей. Тяжёлые двери громко распахиваются. Внутрь врывается почти целая армия самураев, вооружённая клинками и новым оружием по бокам. Шуршат шнуры катан, доспехи скрипят и позванивают, как ржавый металл. Глаза Микасы загораются, как угли под пеплом. И она решает не оставлять реплику тётушки без ответа: — Тогда наблюдай, к чему приведёт тебя потакание жестокости. Самураи рассыпаются по залу: одни блокируют выходы, другие сбивают с пьедесталов храмовые гонги, разнося гулкий звон по сводам. Кто‑то опрокидывает масляные лампы: огонь находит шёлк, лижет занавеси, а личные тени Микасы, как и велено, защищают разведчиков. — Что это значит? — На восковом лице наконец проступает растерянность. Но врождённая гордость не позволяет показать большего. Кейта подходит ближе, снимая кабуто. Становится рядом с Микасой. Бок о бок. — Дворец захвачен, Микаса. Она опускает катану, игнорируя тупую пульсацию в плече. Каждый нерв натянут до предела. Даже выражения абсолютного шока и поражения тётушки не добавляют облегчения. Самураи и Охотницы, стоящие в боевой стойке, опускаются на колени один за другим. Микаса почему-то смотрит на лужу крови, в которой лежит безжизненное тело дайнагона Сэя. А ведь Киёми даже не взглянула на него. Вот какая участь бы ожидала и Микасу, выполни она свой план? Тётушка бы сразу перешагнула её едва остывший труп? Этого уже не узнает, потому что умирать она не собирается. — Долгих лет жизни императрице, — декламирует низкий голос Кейты. Он смотрит на Киёми, позволяя себе лёгкую ухмылку. Обнажает лезвие катаны и садится на одно колено, показывая остальным пример. Микасе двенадцать. Она одинока. На хрупкие плечи, едва держащие собственную голову, взваливают ответственность за чужие жизни. — Долгих лет жизни императрице! — отвечают низким синхронным голосом склонившие головы самураи. Охотницы лишь прижимают руку к ключицам. Микасу ведёт в сторону от резкой боли в плече. Микасе тринадцать. Ей говорят, что она сирота, а смысл её рождения в том, чтобы служить народу Хидзуру и, если будет нужно, пожертвовать жизнью. Киёми поворачивается, пытаясь разглядеть что-то, что перестанет крутить события не в её пользу. Лицо, покрытое красными пятнами, теряет контроль над эмоциями. — Долгих лет жизни, императрице, — завершает Кейта, выпрямляясь. Через время протягивает ей раскрытую вверх ладонь. Микасе семнадцать. Кожа на висках перетянута от высокой причёски. Пояс на кимоно становится всё туже, мешая дышать. Татуировка оборачивается проклятием и клеймом, постоянно обжигая. Её готовят к отъезду в чужую страну, практикуют митридатизм, открыв правду о пророчестве и её смысле жить в этом мире. Она склоняет голову перед судьбой, принимая новую цель. Она вкладывает в ладонь Кейты свою. Теряется от его тёплого взгляда. Микасе почти двадцать. Чуть не умерев, перешагивает через всё, что ей внушали. Больше не убегает от страха. Ломает правила кукловодов в их же игре, обрывая на спине последнюю нить. В храме первой императрицы Кая. Теряя собственное сердце и возвращая отнятое когда-то по несправедливости. Бросает на Леви взгляд через плечо. Так почему же её перерождение так похоже на похороны? Он смотрит на неё, но больше не видит ничего, кроме разбрызганной по полу дождём лжи. Занавеси полыхают огнём, в нос бьёт резкий запах дыма. Плата оказывается непомерно высока. Микаса разбивает его сердце, а следом своё, произнеся: — Долгих лет жизни, император Кейта Азай.***
Тем утром разведкорпус становится свидетелем восхождения на небосводе двух звёзд. А в полдень луноликая приказывает отправить разведчиков в порт, где их будет дожидаться корабль. Без Атакующего титана, чьё местонахождение было известно лишь Киёми и её людям. Когда Мэй передаёт приказ Микасы-сама, то едва ли не задыхается от удушливого молчания и отчаяния. Так обычно смотрят люди, чью надежду навсегда отобрали. В экипаже тишина. Все молчат. Никак не упоминают случившееся, кроме Конни. — Да как так можно-то… Микаса… Почему, почему, командир Ханджи? Вы так просто отдадите им Эрена?! Она осаждает его жёстким взглядом и кивает в сторону Мэй. Переговаривается постоянно с Леви шёпотом. Отточенный издержками профессии слух улавливает: «УПМ», «лес», «карты». Только вот они безоружны, а за экипажем их сопровождают тридцать Охотниц. Как странно, что они ещё её не задушили. — Я не могу поверить, — глухо вторит ему Жан. Саша посередине опускает голову, сжимая руки в кулаки. Эти люди словно не из мира сего. Искренние в проявлениях своих чувств. Будь то радость или злость. Мэй едва заметно улыбается. Теперь понятно, почему луноликая так к ним привязана. Она нашла мятежному сердцу дом и таких же близких по духу людей. — Кто же знал, а, что пригрелась змея? — шипит в отчаянии Конни, зло вытирая слёзы. Несильно бьёт по стенке. Экипаж, покачнувшись, поворачивает направо. — Следите, пожалуйста, за языком, — решает нарушить молчание Мэй. — Вы понятия не имеете, через что прошла Микаса-сама. Жан, окончательно взбешённый ответом, наклоняется к ней ближе. Повышает голос, пряча за грубостью рану: — Так будь добра, пролей-ка свет! Какого хрена?! Мэй прячет лицо за веером, оставив лишь проницательный взгляд против подобной эмоциональности. Ровным и чётким тоном отвечает: — Госпоже было двенадцать, когда она попала в этот дворец из-за Гриши Йегера. За все эти годы, сколько помню, её пытались и убить, и отравить, и похитить. Всю жизнь готовили к спасению Хидзуру, ожидая, что она изменит пророчество. К трону, на котором она будет сидеть для вида. Держали в клетке, словно животное, которое можно отправить на убой, чтобы спасти монаршие засидевшиеся задницы. Отправили в чужую страну, зная, что если замысел раскроют, то её непременно убьют. Но они были готовы даже на это. А теперь Микаса-сама снова жертвует своей свободой, исправляя чужие ошибки. Жертвует всем. В том числе и собой. Ради всех вас. Киёми собиралась прирезать всех, кого завела в храм. Достаточно света, господин разведчик? Откровение подобно погружению в чан с ледяной водой. Они удивлённо переглядываются. — Гриши Йегера? Спасение Хидзуру? — Жан сбавляет обороты, теперь действительно интересуясь. — Какое пророчество? — присоединяется Ханджи. Мэй рассказывает им о Грише, что по чьей-то просьбе доставил Микасу на Хидзуру, о пророчестве, о замыслах регента Киёми, раскрывая им то, из-за чего Микаса проделала такой долгий путь. Возможно, этот рассказ не смягчит то, что застыло льдом в глазах капитана, сидящего рядом с главнокомандующей Ханджи, но, может, заставит… понять? По выражению его лица можно прочитать только скуку и равнодушие к происходящему. Однако Мэй, хорошо обученная дворцовой жизни, знает, что умение держать эмоции в руках — это то, благодаря чему выживаешь в этом жестоком мире. — Провидцы Азумабито никогда не ошибались. И, зная это, Микаса всё равно отпустила вас. Как и отпустит Эрена, если представится возможность. Знаю, вы больше не доверяете нам, но, боюсь, сейчас нет другого выбора. Понадобится время. — Почему же Микаса сама об этом не сказала? — опустошённо выдыхает Саша. — Госпожа приказала вывести вас тайно. Если другие кланы узнают о её лояльности к вам, учитывая пророчество, то свергнут с престола. Или хуже — убьют. Прежде всего, она монарх, который в глазах своих людей должен быть верен стране. О Дрожи Земли знают лишь высокопоставленные сановники, народ же думает о пророчестве как о конце света. Ханджи откидывается назад, трёт виски. — Парадиз бы никогда не пошёл на такое зверство. Какими же мы должны быть дьяволами чужих в глазах? Мэй вскидывает брови в удивлении. Как же хочется этому верить, но в нынешнем мире доверие и верность — драгоценность, которой могут похвастаться не все. — И всё же, — продолжает Ханджи, — что Киёми собиралась сделать с Эреном? Мэй молчит, чувствуя горечь. Мрачнеет, стоит вспомнить об этом чудовищном плане. «Простите, госпожа. Если это поможет вам заслужить если не прощение, то понимание ваших друзей и возлюбленного, то я попытаюсь», — думает она, выдохнув, как перед прыжком с горы в пропасть. — Госпожа должна была понести детей от эльдийца. Дальше… вы сами прекрасно знаете процесс. Молчание висит, как патока. Мэй бросает взгляд на капитана, который по-прежнему держится отстранённо. Но слегка сжавшиеся пальцы на коленях и углубившаяся складка на переносице позволяют увидеть малый, но всё же какой-то проблеск его эмоций. Всю дорогу до побережья висит горькое молчание. Разведкорпус Парадиза переваривает новости и недавние потрясения. В порту, где их ждёт корабль, Мэй возвращает клинки и УПМ. Склоняется в почтительном поклоне и держит так спину до тех пор, пока они не скрываются на корабле. Друзья луноликой — и её друзья. А значит, она тоже перед ними виновата. Пускай в сложившихся сложностях и был лишь один виновник — устройство мироздания. Перед глазами вдруг возникает браслет. Мэй словно колет иглой понимания. Госпожа недавно говорила о браслетах и клятвах, которыми они обменялись. Как живо блестели её глаза, а уголки губ трескались от улыбки. Леви возвращает свой обратно и, не говоря ни слова, поправив плащ, взбирается на палубу. Любовь сладка испытаниями, и Мэй лишь надеется, что это одно из них. Однако жизнь имеет их в запасе несчётное количество, и не всякая привязанность способна их выдержать. Мэй, отдав его госпоже, невольно задумывается, не повлияет ли это на неё. Но то, как она с ужасом смотрит на браслет, пошатывается, прижимая перевязанное плечо, лишь подтверждает опасения. С того дня Микаса почти всё своё время проводит на заседаниях совета, пытаясь найти местоположение Эрена самостоятельно. По вечерам же просит никого её не беспокоить. А когда появляются свободные часы, проводит их в саду — в самом центре, сидя на напольной подушке. Мэй охватывает насыщенная в оттенках гордость. Ни перед кем отныне не склоняющая голову. Изящная, гордая, с прямой спиной. Они с Кейтой пытаются сделать всё, чтобы улучшить её состояние, но, увы, для разбитого сердца не сыскать никаких лекарств, не сварить отвара. Госпожа хоть и держится на людях холодно, не показывая никаких чувств, но наедине с собой, когда думает, что никто не видит, тихо плачет в своих покоях и плохо спит. Единственное, где госпожа находит своё утешение, — в исписанных своим почерком пергаментах и саду. Мэй всё время приносит новые, разбавляет тушь и меняет тушечницы. Она пишет много перед сном, утром. Расстаётся с кистью лишь во время государственных дел и тренировок с Кейтой-сама. Они больше не беседуют, как раньше, не смеются над придворными, не играют в го. Всё меняется. Время года. Дворец. Страна. Как и сама луноликая: она больше не улыбается.***
Листья клёна сменяются распускающимися цветами вишни, а когда наконец наступает зима после неурожайной осени, спустя год, Микаса ловит руками снежинки, сидя на веранде. Они тают на губах, путаются в распущенных и уже длинных до поясницы волосах. Оседают на двух браслетах на запястье. Она прикрывает глаза, вдыхая свежий морозный воздух. На кровле из кипарисовых черепиц собирается рассеянный снег. На вид сладко, как сахарная пудра. Редкие моменты, когда можно насладиться тишиной и одиночеством. Едва стоит об этом подумать, как сзади в покоях раздаётся грохот. — Кейта-сама! Вы в грязной обуви, пожалуйста, я подготовлю вам купальню! Госпожа не любит грязь! Но он не слышит и распахивает сёдзи, демонстрируя Микасе всю прелесть слякоти на деревянных половицах. Мэй роняет из рук кусудаму, чуть ли не упав от такой наглости. Их предвещающую ссору прерывает чих. Нос чешется — монахи снова послали засохшие препротивные хризантемы. — Я что, не могу прийти к жене, когда захочу? — Берёт шарик и бросает его через кровлю. Микаса благодарно выдыхает, сложив руки на коленях. Угроза устранена. Снова эти двое веселятся. Не знай их, подумала бы, что они сосны-близнецы. Ветка, наклонившись из-за пушистого снега, привлекает внимание, когда трескается. Микаса игнорирует их перепалку, погрузившись в мысли. С церемонии престолонаследия прошёл год, а до этого, когда на небе сменилась восьмая луна, дворец Хэйан-кё встретил сразу два монарха. Микаса стала супругой Кейты Азай. Смотря на него сейчас, не верится, что когда-то они должны были перерезать друг другу глотки. Не все до сих пор смирились с их решением, но и в открытую никто выступать не смел. Тем более когда самураи и Полуночные охотницы целиком и полностью поддерживали обоих. Кейта присаживается сзади, накинув меховое хаори на её плечи. — Простудишься. — Улыбается, шмыгнув носом. Мэй не заставляет себя ждать: — Монарх с дурными манерами — словно голая ветка. Покачнётся, иссохшая на ветру, и сломается. Кейта устраивается рядом с Микасой и через плечо показывает Мэй зубы. Поклонники поэзии были где-то во дворце, но точно не в этих покоях. — А придворных дам точно учат нашему языку? Микаса выдыхает облачко пара, укутавшись в хаори посильнее. Прошло три дня с тех пор, как они не виделись. Кейта уехал налаживать дела в своей провинции и занимался предстоящей помолвкой сестры. И, кажется, по пути развлекался с товарищами в снегу — руки красные и онемевшие. После отъезда разведчиков и ссылки Киёми в старый дворец они с Кейтой работали не покладая рук. Клан Гэндзи было сломить сложнее всего, но Микаса схватила их за горло и в этом. Благо его непутёвый сын совершенно «случайно» оказался в плену у шайки нанятых ею разбойников. Помощь Полуночных охотниц в обмен на верность. Микаса тогда предложила ему гораздо большее: сын стал заместителем генерала самураев, заменяя Кейту в его отсутствие. Супруг же занимался вопросами в отдалённых провинциях, поставлял продукты, вернул всё то, что было изъято. Придворные поначалу были недовольны положением дел, но со временем Микаса усилила свою позицию посредством укрепления класса самураев. Не все сановники с этим смирились, но против них никто не мог сказать и слова. Положение дел во дворце менялось стремительно. Оставшимся несогласным пришлось стерпеть, а врагам — отступить. Клан Азумабито всё это время показывал необычайную кротость, что очень беспокоило Кейту. Внешние угрозы напрягали Хидзуру и по сей день — Поднебесная была ближе всего на границе клана Саканэ. Поэтому Микасе не составило особого труда добиться его расположения. Военная составляющая постепенно становилась основой государства. Кейта не знал полумер: упразднил права дворян, пока Микаса занималась вопросом налогообложения их частных поместий. Также лично отбирала женихов для его сестёр. Томиока Хитоши был удовлетворён отказом и новой заменой. Однако едва решали одну проблему, как за ней сразу же маячила вторая. Вдобавок самая основная не поддавалась мирному решению — Киёми до сих пор отказывалась идти на контакт. Микаса, отложив её временно в дальний ящик, занималась делами дворца. — Какие новости? — интересуется Микаса. — Провинции раздают тёплые одежды? — Да, госпожа. В провинции Итидзё молятся за ваше здоровье. Слухи о том, что вы спасаете людей от голода и холода, благоволят вам. — Я? Микаса бросает на Кейту недовольный взгляд. Тот отворачивается, насвистывая. Бесполезно. Если он что-то решил, то, чтобы переубедить, на голову должно рухнуть небо. Он флегматично пожимает плечами и завязывает длинные волосы в хвост. Делая вид, что идея о раздаче продуктов не принадлежит целиком и полностью ему. Микаса просто выделяет для этого деньги, занимаясь параллельно помощью ремесленникам. Кейта трудится не покладая рук и довольствуется глубоким уважением самураев, что не может не укреплять его позицию. Если её не подводит память, это было связано с его предыдущими военными заслугами. Микаса зябко ведёт плечами, растирает немеющие пальцы. Сегодня в планах посетить храм, но перед этим нужно закончить с очередным письмом. Ещё рассмотреть кандидаток в качестве второй и третьей жён Кейте. — Как твоя матушка себя чувствует? — Без изменений. Он растирает руки, обдав ладони горячим дыханием. Берёт и её ладони в свои, дышит на них, согревая. — Ты плохо ешь, — бросает как бы невзначай. — Сыта делами по горло, — отмахивается она. Его взгляд тускнеет. О том, что Киёми отравила её, а лекари разводят руками, не напоминают. Одно из условий сделки, по которой они стали союзниками, касается поимки и наказания этого преступника, который затерялся среди стеблей хвоща Азумабито. Никогда бы не подумала, что ей придётся противостоять собственному клану. — Мы обязательно вылечим её. — Раз ты так говоришь. — Улыбнувшись, отпускает. — Держи руки в тепле. Гэта на высокой подошве на прощание снова размазывают грязь по половицам, когда он покидает опочивальню. Мэй держит язык за зубами перед другими придворными дамами. Хоть они и были дружны до его коронации, во дворце необходимо придерживаться правил. Воспользовавшись суматохой служанок, готовящих её наряд и украшения к посещению храма, берёт в руки кисть, макает в тушь и… Пишет очередное ненужное письмо без получателя. «Снова здравствуй. Большая часть листьев клёна опала около месяца назад. Остались только голые ветви. Знаешь, у меня никак не получается сложить слоги в правильный текст. Предыдущие письма вышли совсем сухими и без содержания. Ты бы, возможно, выкинул их все, едва посмотрев, ведь к чему читать личный дневник, верно? Знаю, возможно, ты никогда к ним не притронешься, не прочитаешь, даже выбросишь. В них столько безалаберности и сумбурности, но они… единственная причина, по которой меня не снедает тоска по тебе. Но это не всё. Страх, что ты продолжишь думать, будто всё то, что я к тебе чувствую, фальшиво или часть какой-то игры. Не посмею оправдываться, пытаясь сгладить углы, потому что знаю, ты не заслужил такой нечестности и самообмана с моей стороны после всего, что случилось. Но и скрывать от тебя не буду…» Микаса расписывает всё хаотично, быстро, боясь, что вдруг по несчастной случайности забудет все слова. Сердце стучит так, словно он сидит рядом и подсматривает через плечо. Знает, полный абсурд, но, если когда-то Леви прочтёт это, Микаса хочет убедиться, что вывернет себя наизнанку, кровоточа на бумаге. Ей больше нечего терять. Она уже потеряла всё, что можно. Дальше пишет просто мысли. Не стесняется ни одной, пришедшей в голову. «Каждый день думала: можно ли было что-то изменить? Поступи я иначе, к чему бы всё привело? Больше, чем невозможность повернуть время вспять, меня расстраивало незнание ответа на свой вопрос. Не поддайся я чувствам, не возникни они, тебе бы не было так больно. Но разве устоишь? Существуют ли такие люди, что сопротивляются зову сердца? Если мне скажут, что есть, то я увижу лишь глупца и лжеца. Могла ли я не полюбить? Ты можешь сердиться на меня за что угодно, не прощать, ненавидеть, но не порицай и не презирай за это». «Когда же закончится внутри зима? Холода наступили недавно, а снег всё идёт и идёт, падает с тех самых пор, как ты уехал. Мэй часто спрашивает, чем бы согреться в преддверии суровой зимы. Первое, что приходит мне в голову, это твой***
Ступеньки храма сегодня утром подмели от снега. Микаса поправляет алую накидку с золотым шитьём. Мэй сегодня постаралась и с причёской. Верхняя часть волос собрана в пучок и украшена длинными золотыми подвесками. Другая часть ниспадает вдоль шеи и плеч распущенными прядями. Мэй рядом, держа зонтик, вдруг застывает, увидев выходящую Киёми. Микаса, останавливаясь, холодно бросает: — Моё терпение не бесконечно. Киёми вскидывает брови и отводит взгляд. Впалые скулы и болезненный вид лишь подтверждают догадки. Она мучается от головной боли и повторяющихся видений. Микаса смотрит прямо перед собой. — Я предлагаю руку дружбы. В последний раз. По своим правилам. Киёми перебивает, устало парируя: — Иначе что? Микаса прекрасно понимает: провоцирует. И злится. — Придётся отвечать за неподчинение. Эрен в цепях, а для передачи титана больше нет никого подходящего. Терпеть не может тех, кто недостойно принимает поражение. Пытки не подействуют, она горда. Вдобавок народ не простит такой жестокости в сторону провидца. К чему иве притворяться сосновыми ветвями? Микаса хочет, чтобы Киёми сама заняла её сторону, но та не захочет отдать власть в чужие руки. — Тебе или императорской короне? Кажется, Микаса теперь догадывается, в кого пошла упрямством. Киёми возмущённо втягивает воздух носом, получив в ответ красноречивое молчание. — Как же я скучаю по той девочке, которой ты была. У той, кто стоит передо мной, больше нет сердца. Микаса едва удерживается, чтобы не закатить глаза. Снег хрустит: другие прихожане выходят, приветствуя императрицу поклоном, и, не смея поднять глаз, разбредаются по своим экипажам. Тело и душу той девочки давно сожгли до кремационного пепла. Теперь же обвиняют в отсутствии сердца. Какая ирония. Скоро Микаса полностью передаст дворцовые дела Кейте и займёт место министра иностранных дел. С Дрожью Земли надо что-то решать непосредственно с ними. Но Микаса застряла, танцуя с лютней-бивой вокруг Киёми. На Парадиз без Эрена возвращаться бессмысленно, как и не доделав оставшиеся дела. Лёгкие начинает подпирать от желания раскашляться. Окинув Киёми напоследок холодным взглядом, Микаса делает последнее предупреждение: — Я — это и есть империя, о которой ты говоришь. Поторопись.
Примечания:
Всем спасибо за тёплые слова и эмоции в предыдущих главах, меня аж неожиданно повело❤️
Знайте, это безумно ценно!
Не забываем посмотреть на новые метки🫶🏻
P.s. Не могу поверить, что Микаса теперь вот такая… Что думаете?
