Обоюдоострый клинок

      Сутки напролёт на корабле. Вздрагивая от каждого шороха и звука, Леви постоянно держит наготове клинок. Следит за рабочими, распределив дежурства между ребятами. Ханджи хочет проветриться. Собирается за ней, как вдруг оба замирают на месте, услышав разговор наверху. Ханджи тоже вслушивается.       — Ох ты, ох ты, что же нас теперь ждёт. Дочурка моя прачкой во дворце работает, так и сказала: во дворец ворвались самураи с генералом Кейта, — говорит басом один.       — Азай? — Другой, с низким голосом, роняет верёвки. — Так вот почему это был личный приказ Микасы-сама.       — Всех Азумабито схватили, кроме неё. Хитрая, с ним заодно. Неужели кланы перестанут делить трон?       — Тише ты, давно пора пуме спуститься с вершины горы. Глядишь, что-то переменится, если не станет хуже. Поделом нам, поделом. Ох же разозлила Киёми-сама духов.       — А ведь генерал Кейта ещё такой юный, какой ему десяток-то пошёл?       — Да чего возраст-то, мальчик как палочки научится держать, уже должен на рисовом поле работать.       Дальше разговор утекает в другое русло. Отсутствие сна выматывает, на лишние разговоры Леви обращать внимание не хочет. От открывшейся правды в нём ничего не меняется, не взрывается яростью, наоборот — всё сжимается внутрь, сворачивается в разочарование. Но на изводящее чувство вины нет времени. Не сейчас, когда они далеко от дома.       Ханджи изучает, как под микроскопом, и не обделяет своим мнением. Ну конечно.       — Выглядишь откровенно паршиво.       Леви молчит, выталкивая её наружу. Воздухом хотела подышать, хули стоит. Сам тоже следом идёт.       — Я передам командование кому-то другому. Это откровенная лажа, Леви.       Он кивает, оперевшись спиной о железный край корабля. Клинки наготове, но к ним никто, на удивление, не подходит. Наоборот, стараются избегать. Один с дрожащими руками и подносом приходит уже третий раз за день, будто Леви помрёт без его риса с рыбой.       — Что будем делать дальше? — роняет сухо, скрестив руки.       Как никогда ощущается отсутствие Эрвина. Дыра в груди свистит гуляющим сквозняком. Он бы что-то придумал. Ханджи вздыхает, опираясь на локти, отвечает с опущенной головой:       — Нужно захватить корабль и штурманов на случай, если с дирижаблями что-то случится.       — Подорвут? — предполагает Леви.       Если Киёми предусмотрела и это…       — Всё может быть. Или повредят внутренне. Карт нет.       Леви кивает. Чтобы вернуться, предстоит та ещё задачка.       Если инженеров выделила Киёми, то, скорее, все четыре, которыми великодушно поделилась, либо выйдут из строя, либо их уже подорвали, пока они были на Хидзуру.              Кораблестроение было только в планах после зачистки, но теперь ни чертежей, ни карт, где находится Хидзуру. Киёми изначально планировала создать лишь иллюзию помощи. Вот ведь… узкоглазая падаль.       — Надеюсь, зачистка от титанов идёт полным ходом. Идти будем ночью, как доберёмся, дальше… определим состав.              Очкастая будто мысли читает.       — Вернёмся на Хидзуру, — заканчивает за неё мысль.       Ханджи поднимает голову, смотря на горизонт. Волосы закрывают её чёрную повязку.       — Мы свидетели переворота старого правительства. — Из её груди вырывается короткий смех. — Джианна за ней следила, а ночью её заметили бы дежурные. Не понимаю… — Она зарывается в волосы, ероша и без того всклокоченные пряди. — Так как?       С каждым словом о ней даже не подозревает, как давит на распухшую от гноя рану. Смочив губы, Леви ощущает солоноватость ветра. Такой же был той ночью, но теплее. Его передёргивает. Мысли, как гадкая мошкара, раздражают. Крутятся вокруг одного и того же. Даже думать не хочет о ней. Сколько внутренних пощёчин себе лепит, стоит на секунду вернуться к тому храму.       Сточила о его сердце свои катаны. И воткнула в спину. Хороша.       А он — ёбаный слепец.       Микаса обставила их всех, даже свою тётку, умело пользуясь ситуацией и не подпитывая существующие подозрения. Всё это время смотрела в глаза и обманывала. И насколько далеко продвинулась во лжи? Эти браслеты, всё то, чего она так добивалась от него — чувств, чтобы что? Леви ловит себя на том, что с каждой последующей мыслью хочется перекосить рот в ухмылке и точно-рассчитанно разбить костяшки в кровь. Микаса с самого начала знала, что так всё закончится. И всё равно лгала. Уязвимости поддался, открылся. Чтобы потом смотреть на весь этот ёбаный спектакль с первого ряда. Встал бы даже для аплодисментов. Леви медленно выдыхает, пытаясь остудить эмоции. Поддавшись им, он может повлиять на их последующую миссию.       Впрочем, его предупреждал Эрвин. Стоит ли винить ту, которая изначально была ему чужой? И неважно, что в последние месяцы что-то в ней показалось родным. Что бы это ни было, оно такое же фальшивое, как и сама Микаса.       — Только понять не могу одного. Зачем Эрвин просил заполучить Микасу на свою сторону?       Леви, прежде чем подумать, переспрашивает:       — И тебя?       — В каком смысле? — Ханджи вскидывает брови.       Леви пересказывает их разговор на стене, когда напротив стоял звероподобный. А когда заканчиваются слова, в воздухе повисает горечь после проводов усопшего. Каждое упоминание Эрвина ощущается именно так. Прогорклым вкусом и звенящей пустотой, когда погружаешь в землю гроб.       Ханджи отчего-то это веселит. Правда, проведя вместе столько лет бок о бок, Леви научился отличать её эмоции. Цедить настоящие от чаинок фальшивых.       — Может, он видел то, чего не видели мы?       Как и всегда.       Теперь стало ясно, почему отдал приказ, а не просьбу. Предполагал, что не на их стороне? Но что-то другое увидел, раз попросил заполучить Микасу?       — Что нам делать? — шепчет под нос Ханджи. — С одной стороны — марлийский вопрос, с другой — Хидзуру. Отобрать Атакующего силой?       Леви сейчас смотрит на последствия принятого Эрвином решения и понимает: возможно, впервые товарищ ошибся, возложив бремя разведкорпуса на Ханджи. Её голос постепенно теряет звонкость. На сгорбленной спине ответственность. За командование, за солдат, за решения, за будущее, пытаясь в её неизвестности и размытости поймать хоть один чёткий контур.       — Доберёмся до Хидзуру, дальше — по ситуации, — говорит Ханджи тихо. — А пока… Чего это он так смотрит?       Леви скашивает глаза на пацана, который, трясясь, приносит поднос.       — Унеси, — бесцветно бросает он.       В моду взяли уже друг друга усыплять и травить. Но пацан качает головой, берёт с каждого блюда по кусочку, даже запивает чаем.       — Приказ императрицы — доставить вас в сохранности обратно домой, — сглотнув, громким тоном говорит он. — Пожалуйста, поешьте, меня накажут за неисполнение приказа. Улов свежий, чай цедил и рис варил сам.              Приказ Микасы, значит. Леви хочет развернуться и уйти к себе, как Ханджи демонстрирует новый выпад: берёт с его рук поднос.       — Мы без сил, — роняет она устало. Обращается к слуге снова: — Постоишь десять минут. А чай убери, без питья как-нибудь продержимся. Посмотрим на тебя.       И, к их удивлению, когда с пацаном ничего не происходит, Ханджи принимает поднос. На них постоянно все пялятся. Леви откидывает голову кверху, игнорируя чужие взгляды. Главное, чтобы держались от них подальше, а к постоянному наблюдению привыкли — глазами на Хидзуру разведчиков чуть не сожрали, даже костями поперёк горла не поперхнулись.       — Что ты будешь делать? — поворачивается Ханджи, зачерпнув из миски рис. Зачем-то тихо и виновато уточняет: — С Микасой.       — Разве я что-то должен делать?       Он помнит в своей жизни достаточно предателей, но ни один не был в близком кругу. Никогда не задавался вопросом, получит ли от товарищей нож в спину или пулю в горло, поэтому и близкими считал.       Здесь же просчитался. По-крупному.       Разве что-то теперь сделаешь? Не знает. Но опытом научен: пройдёт. Перетерпит. Высохнет всё к ней. Иллюзия развеется, вера — вместе с ней.       — Ты любил её. — Не вопрос, а точное определение в прошедшем времени. — В кого же ты вляпался, Леви, а?       В сжатом горле уже комом образуется ответ. Любил. Оказывается, любил. Так, что рёбра в труху. Жаль только, что лживую женщину, которая плела за спиной свои интриги, а Леви был их частью. Нитью паутины: смахнёшь — порвётся.       — Чтоб я так знал.

***

      Их предположение оказывается верным. Дирижабли, все до единого, выведены из строя. Три, которые находились в стене Роза, — взорваны. Те, что в столице, не полетят. Ханджи докладывает обо всём по порядку и прикусывает щёку изнутри. Между военачальниками пролетает ветер недовольства, но удивления там нет. Зал собрания полон кислых рож.       Ханджи дует на вспотевшую шею. Через пески, лес, холмы, пешком продвигались и только по ночам. Газа хватило, когда наткнулись на парочку девиантов с утра. Пару дней, что шагали до стен, буквально выживали, пока на пути не встретились отряды по зачистке.       Те на обозе довезли измазанных грязью, немытых, изголодавшихся, но живых. Перед тем как поехать в столицу, переночевали в трактире — отрубились сразу, как досыта наелись и почувствовали под собой мягкость чистых одеял.       — Инженеров из Хидзуру уже пытали. Те ничего не знают, говорят и лопочут о приказе Киёми в конце уничтожить все дирижабли, — раздаётся монотонный голос Заклая. — Казнь назначена на завтра.       Ханджи переглядывается с Леви. Она предполагала, что Киёми не станет распространяться о своём плане. Но чтобы идти на такие меры, как убийство иностранных представителей? Да, Хидзуру предали их доверие первыми, но, если сейчас подкреплять предубеждение о дьяволах Парадиза, они не изменят ничего. Мотивы раскрыты, страх Киёми и других стран ясен. Когда человечество чего-то боится, то пытается это устранить. Но должен же быть хоть какой-то выход? Или же Парадиз действительно станет тем, кем его все считают?       Видел бы её сейчас отец, плюнул бы Ханджи под ноги. И сказал бы что-то вроде: «Ни к чему не пригодная».       — Сейчас на Хидзуру сформировалось новое правительство.       Их прерывает холодный голос Хистории:       — Поэтому я предлагаю оспорить момент с казнью. Они взорвали лишь те дирижабли, которые были далеко от людей. А остальные вывели из строя внутренне. Жертв среди жителей не было.       Пиксис и Дариус обмениваются тяжёлыми взглядами. Это короткое предложение вызывает среди других военных откровенное негодование.       — Я тоже думаю, что вопрос с казнью нужно поднять. Но позже, — отвечает старик Пиксис. — Сейчас куда важнее не разбирать их интриги, а решить, что делать с Эреном. Давайте же дослушаем доклад главнокомандующей.       Ханджи старается говорить бесстрастно, но на последних предложениях её выдаёт нервозность.       — Получается, — подытоживает Дариус, — вы, Ханджи Зоэ, захватили корабль и людей, но вдруг выпрыгивает кто-то в чёрном и режет им всем животы, в том числе и себе? А вы просто стоите и смотрите на это?       — Мы не успели подойти к началу плана, как на палубе уже лежали трупы. Однако успели кое-как затушить пожар и собрать клочки карт. Этого вполне хватит, чтобы построить маршрут на Хидзуру. Понадобится время…       — Что же вам помешало приступить к захвату корабля раньше? — хлещет слюной новый помощник Дариуса.       Ханджи уже на пределе. Гнев так и клокочет частым пульсом в шее. Леви, перехватив её мечущийся взгляд, качает головой. Затем безразлично бросает:       — А то, недогадливая ты свинья, что был риск приплыть в другое место, а не сюда.       Ханджи хочет чертыхнуться себе под нос. Некоторые военачальники багровеют от такой дерзости. Разведкорпус и так в плачевном положении, а неподчинение могут расценить как угодно и определённо в невыгодном свете.       — Если бы не Микаса и удачно сложившиеся обстоятельства, нас не выпустили бы оттуда, — пытается достучаться Ханджи, разводя эмоционально руки.       Мысленно извинившись перед Леви, старается отодвинуть личные обиды.       — Теперь утверждаете, что вы здесь благодаря иностранной шпионке? — спрашивает Дариус, сцепив пальцы перед собой.       — Может, главнокомандующая хочет сказать, что не все пути переговоров с Хидзуру лишены смысла, — вклинивается Хистория и бросает на офицера холодный взгляд. — Или же Микаса больше не действует исходя из интересов Киёми. Вы упомянули о дворцовом перевороте.       — А… — Ханджи теряется, но, поправив очки, прочищает горло. — Да. Именно так. Нам довелось узнать об этом от личной служанки Микасы. Хидзуру правит новая императрица.       — Как нам всем было известно, Микаса оказалась похищенной Гришей эльдийкой, к тому же из клана Аккерман. Опасения либо некое пророчество Хидзуру делает её исчезновение логичным. И то, что разведчики оказались невредимы, доказывает, что, может быть, что-то или… — Хистория выдерживает паузу, — кто-то послужил изменениям её идеологий. Но это не исключает её вины: именно из-за неё мы потеряли Эрена.       Повисает многозначительная пауза, которую нарушает Пиксис:       — К тому же, Дариус, мы с вами уже обсуждали, что, пока Хидзуру и Парадизу выгодно получать обоюдную выгоду до поры до времени, эта видимость сотрудничества должна продолжаться. Вот наши интересы и разминулись. Пока мы думали, что им выгодны ресурсы, их в это время интересовали титаны. Но что они собираются делать с ним? Судя по докладу, он в некой пещере.       — Микаса должна была сама его унаследовать. А затем её дети — от чистокровного элдийца, — отвечает Ханджи, в очередной раз содрогнувшись. — Но, судя по словам её приближённой, Микаса делать этого не собирается.       — Этого мы знать не можем, как и доверять новому правительству. Тут и думать не о чем, — присоединяется к разговору Найл. — Нужно найти способ вернуться и использовать Колоссального, потребовав отдать титана.       Рядом с ним стоит Джианна и, сцепив руки сзади, смотрит сосредоточенно перед собой. Ханджи ещё минуту изучает её, так и не поймав в ответ даже секундный взгляд, решает вернуть внимание к бумагам. Думала о том, как выгодно использовать Колоссального, когда на корабле были, но только как о вынужденной мере.       Собрание превращается в клоаку споров и обвинений. Так и не придя к единому знаменателю, офицеры поручают Ханджи выявить в кратчайшие сроки план возвращения Эрена и, собрав группу инженеров, восстановить либо дирижабль, либо захваченный на берегу корабль.       Опустошённая, уже не верящая в то, что они приплыли из этого кавардака живыми, Ханджи вместе с разведчиками выходит из душного зала. Им предстоит вернуться в штаб и поскорее заняться этим вопросом вплотную.       В последнее время ей кажется, что даже на улице душно и свежий воздух не спасает. Только разговоры с самой собой и Эрвином держат на плаву. Правда, в случае с последним ей никто не отвечает.       Ханджи замечает, как Джианна сворачивает в конце коридора, и, прежде чем задуматься, следует за ней.       — Ханджи, нам пора, — подгоняет нетерпеливо Леви, отправив разведчиков седлать лошадей.       — Я сейчас вернусь, иди, — отмахивается она и пересекает длинный коридор.       В этом крыле пусто — редкие служанки и работники кухни. Джианна уже собирается свернуть в сторону конюшен, как Ханджи, толкнув первую попавшуюся дверь, втискивает обеих в помещение. Какая-то комната, одна из многих во дворце, с тусклым светом от задёрнутых штофных штор.       Джианна стоит смирно, распахнув глаза.       — Ханджи?..       Она и сама не понимает: почему, как оглушённая, на месте стоит, прижав её к закрытой двери? Делов-то, сказать простое «я скучала» или «ты всё ещё что-то чувствуешь ко мне?». Но Ханджи врастает ногами в землю и… любуется ей? Есть ведь чем: собранными в высокий пучок волосами, глазами, родинкой.       — Почему молчишь?       — Я…       Её почему-то перебрасывает в дни, когда Джианна подарила ей платье. Оно до сих пор пылится в шкафу. Длинное, до пола, с корсетом и шифоновой юбкой. Бордовое, со сложной системой шнуровки. Ей вдруг очень хочется его надеть.       Ханджи, наконец, отмирает, притягивает её к себе за талию, сводя дистанцию к минимуму. Тонкий шлейф её запаха забивается в нос, волнуя. Всё в ней сегодня учащает пульс. Накрасилась? Красивая.       — Что ты?..       Договорить не успевает.       Ханджи обхватывает её за шею второй рукой и целует. Скользит в приоткрытый рот мокрым языком, сплетая с её. На вкус всё такая же, как помнит, — терпкий табак и сладость кофе. Джианна не отвечает, мычит протестующе в рот и пытается отпихнуть. Их влажные губы размыкаются. Ханджи нехотя останавливается, держит себя в руках, чтобы не впиться зубами в её шею. Желание взять её здесь, на бархатной обивке дивана, почти сводит желудок.       — Как же я устала от твоих выходок, Ханджи. Чего ты от меня хочешь?       На этот вопрос ответ один: её. Теперь целиком.       — Что у тебя с Жаном?       — Теперь ты будешь отвечать вопросом на вопрос, командующая Зоэ?       Ханджи слышит невысказанную обиду в её голосе и решает больше не тянуть резину.       — Где кольца?       Джианна приоткрывает рот и окончательно заводится от злости. Бьёт Ханджи в грудь и пытается вырваться из капкана рук.       — Издеваться вздумала? — Удар. — О кольцах вспомнила, когда Моблита больше рядом нет? — Второй удар. — Да пошла ты!       Третий удар превращается в вовремя остановленную пощёчину. Ханджи наклоняется ближе, выдыхая ей в губы:       — Я скучала по тебе…       — Нет…       Её голос надламывается. Джианна отворачивается, прекращая попытки вырваться. Упоминание о Моблите открывает незажившую рану после утраты товарища. Перед поездкой на Марию Ханджи не была уверена, что вернётся, а оставлять после себя пепел несбывшегося она не хотела. Особенно с того света наблюдать в её глазах бесконечные слёзы. Но Ханджи выжила, и только благодаря Моблиту. А теперь терять то живое, что шипит углями внутри, не собирается. Джианна не часть её научного опыта. Не эксперимент.       Она её. Просто её.       — Нам это нужно, Родинка. — Когда-то прозвище дала банальное. Засело на языке, как что-то родное, близкое, своё. — Если хочешь, будет прощанием.       — А если не хочу?       Короткий всхлип царапает грудь. В уголках её глаз собираются слёзы.       Леви оказался куда смелее её. Пока Ханджи бесконечно убегала от препятствий, для него же они были пылью под сапогами. Пил кипяток до волдырей на языке, пока она боялась обжечь палец. Был с Микасой до конца, пока расстаться не пришлось.       — Будет супружеским сексом.       Руки сами ныряют под её одежду с потребностью ощутить ту искру, которая зажигала в Ханджи голод. Голод к исследованиям, бесконечным головоломкам. К той страсти, которая заставляла двигаться и жить.       Ханджи подхватывает её на руки, игнорируя визг, подбрасывает, удобнее устраивая, и идёт к диванчику.       — Супружеским? — шепчет Джианна, когда Ханджи опускает её на ту самую бархатную обивку дивана. — Уже делаешь предложение?       Ханджи кивает, убирая очки на стеклянный столик рядом. Не знающая страха перед титанами, вдруг робеет от вопроса. Но больше не отворачивается.       — Делаю.       Избавляется от её одежды медленно, смакуя каждый участок кожи. Вскрывая все её слабости хирургическим ножом. Проводит между ног поверх ткани и ловит губами чувственный стон.       — И надеюсь потом услышать ответ.

***

      Чем ближе к штабу, тем явственнее во рту вкус копоти. Леви привык возвращаться после экспедиций в грязи, звенящей горечи и опустошении. Но сейчас всё совершенно по-другому. Такая мёртвая тишина внутри была после Шиганшины. Тогда Микаса отвлекла, но чтобы потом с концами в пропасть толкнуть.       Как можно дольше оттягивает момент, когда придётся войти к себе в кабинет. Ханджи назначает срочное собрание, где обо всём рассказывает по порядку. Армина расшатывает от новости первым.       — Как только мы доплывём или приземлимся — зависит от того, что первое починим, — ты превратишься.       Армин качает неверяще головой. Не понятно, чему удивлён больше. Тому, как обстоятельства поменялись, или слышать, кем оказалась Микаса, не хочет? Привязались на свою голову, теперь образ отпускать не хотят. Тот рассеялся, как предрассветный туман. Точка. Жирная такая.       — Разрешите обратиться, главнокомандующая.       Ханджи трёт виски и нервно дёргает рукой. Измотанная, всклокоченная, невыспавшаяся.       — Мы должны сначала поговорить с Микасой! Да, я понимаю, возможно, доверие подорвано, но вы сказали, что она не хочет наследовать Атакующего!       — А вдруг уже? — спрашивает бесстрастно Леви.       Вот в ком оптимизма хоть отбавляй.       — Микаса когда-то говорила, что хочет жить по своим желаниям.       Леви сквозь сжатые зубы цедит:       — Она всё это время защищала интересы своей страны. — Внутри закипает плохо скрываемая боль, замаскированная под злость. — Она тебя усыпила. Если бы личные обстоятельства не изменились, Микаса бы действовала согласно плану Киёми. Какие доказательства тебя должны переубедить, что она враг, Арлерт?       — А какие — вас?       Армин смотрит серьёзно, блеск и проницательный взгляд об одном говорят: он знает. О том, что было между ними до Хидзуру. В этот самый момент Леви теряется от того, как сильно он похож на Эрвина. Даже сам того не осознавая.       — Игнорировать факт того, что она пожертвовала своими людьми, чтобы обезопасить вас, я не могу. Если есть способ решить всё разговором, нужно попробовать.       Жан кладёт руку на его плечо. Севшим голосом поддерживает:       — Я бы тоже ещё раз хотел поговорить именно с Микасой, прежде чем делать выводы.       Саша тянет Конни за собой за локоть и подхватывает:       — Я тоже. В храме всё так быстро произошло. Воины, те люди в чёрном… Да и сомневаюсь, что у той девушки, Мэй, была причина лгать. Изначально бы не стали спасать, раз уж на то пошло.       — Вот только именно Микаса приблизила Эрена к Киёми. Сейчас вопрос времени, когда за ним вернутся Райнер и его люди. А если узнают, что его нет, мне даже думать не хочется о последствиях для Парадиза.       — Если попытаются схватить, Армин, ты превращаешься незамедлительно.       Леви передёргивает от её слов, но на такие крайние меры они договариваются пойти в кризисной ситуации, когда переговоры провалятся. На том и порешили. Берут отряд и будут ждать, пока Ханджи начнёт искать способы поехать на Хидзуру.       Ханджи скрипит пером и желает спокойной ночи. Злая даже для самой себя. Видел, как за Джианной пошла, а вернулась будто собака побитая. Не то чтобы Леви знаток людских душ, но к себе возвращаться не хочется, как и оставлять Ханджи в таком состоянии.       — Выкладывай, очкастая.       Та даже не поднимает головы. Перо в руках останавливается. Ханджи тяжело выдыхает, откинувшись спиной на стул.       — Джианна поблагодарила за секс, спасибо, хоть монеты не оставила напоследок. В общем, свадьба отменяется.       Ханджи матерится сквозь зубы и откидывает перо в сторону. Леви молчит, стараясь не комментировать, но короткое «пиздец» всё-таки доходит до её ушей.       — Не то слово. Ладно, иди к себе отдыхать. — И осекается, осознав. Умная потому что дохера. — Если хочешь, мы можем…       Леви перебивает. Только жалости ему не хватало от неё. Трёт замёрзшие руки, желает спокойной ночи, возится на кухне с кипятком и поднимается к себе.       Кабинет всё тот же. Пустой. Только что-то внутри сидит. Со стен холодом и пылью тянется. Безжизненное и выхолощенное. Налитое до краёв чужим отсутствием.       Собственные шаги кажутся ему слишком громкими. Чирк — керосиновые лампы добавляют света. Леви медленно освобождается от одежды, складывает аккуратно на стуле, лязгает УПМ. В одних штанах, отмеряя три ложки чая, наливает в чашку. Пробует.       «Были бы здесь листья мальвы и померанец, было бы гораздо вкуснее», — голосом Микасы проносится мысль.       Во рту вяжется. Чай невкусный. Ещё немного, поперхнётся — глотать больно. Но Леви заставляет себя допить. Всегда так заваривал и разницы не знал. Сжимает в руках чашку и с громким стуком ставит обратно на стол. Всё как обычно, всё вернулось туда, откуда и должен продолжить. К рутине, к утренним тренировкам, к запаху чистящих средств. Леви распахивает широко окно, вдыхает ночной воздух, но даже спустя десять минут запах чёртовых цветов не выветривается.       Стойкий, будто Микаса вышла ненадолго к себе и чуть позже плюхнется на диванчик у порога и зашуршит книжными страницами. Завтра всё до последней доски выскоблит, не проблема. Скорее всего, от её вещей так пахнет. От чёртовых книг на столе, которые так поздно привлекают внимание, и от письма рядом.       Леви ерошит волосы и упирается ладонями в стол. Лампа светит на одно слово и букву: «Микаса А». Прежде чем задуматься, после двух гулких ударов сердца открывает его.       Рецепт чая. Всё. Ни строчки больше. А чего он ожидал? Объяснений? Человеческих извинений? Прощальных слов? Хотя бы что-то, чтобы в последующие дни не выть от жалости к себе, перебирая их совместные воспоминания и слова, которые она говорила… хуй знает зачем.       Леви убирает пальцы от бумаги с резкостью, думая, как глупо выглядит. Открывает ящик стола и захлопывает его обратно. Шумно дышит носом, забивая лёгкие шипастыми розами. Те царапают всё внутри, собираются под солнечным сплетением, дрожат и пускают кровь. Ещё секунда, и будто изо рта выйдет с бутонами и алыми разводами.       Идёт к постели, шуршит не складками — воспоминаниями о тепле чужого тела. Хотя оно до мурашек холодное.       Завтра, всё завтра. Все её вещи соберёт и вынесет — пока не знает куда, знает, что подальше от себя, воспалённого сознания, которое так и говорит её голосом. Проглатывает этот ком в горле и жмурит глаза. Под веками печёт, как и под рёбрами.       Кенни говорил, у каждого внутри есть кладбище. Леви разных людей по жизни пришлось хоронить. Родных, незнакомцев, сослуживцев. Вот и сейчас Леви мысленно готовит для Микасы кенотаф. Только хоронить живых доводится впервые.       Наутро запрещает себе долго о чём-то думать. Рутина на подкорке диктует действия, в голове пусто, почти ничего не чувствует, когда складывает её вещи в коробку, почти не думает о том, что этой ночью, как назло, приснилась.       Пересекает порог её комнаты, оставив всё на столе, и, не задерживаясь, выходит. Бросает ключ на стол Ханджи и игнорирует её липкий взгляд. Но она безжизненным голосом сообщает, что понятия не имеет, как добраться до Хидзуру. Если только уговорить одного из инженеров. Однако для восстановления дирижабля либо корабля понадобится время и карта.       Леви берёт эту задачу на себя, мысленно перематывая изощрённые виды пыток. Вот только без толку, и это обещанное время растягивается на месяцы, месяцы складываются в целый год. Он смутно помнит прошедшие дни, только то, что участвует в зачистке в первых рядах, заползает обратно в кабинет, вымазанный в грязи. Эрен отходит всё дальше и дальше.       Если Аккермана попросят вспомнить прошедший год, в голову придёт только ком, склизкий, перемешанный из работы и вспышек прошлого, который он сам не понял, как проглотил. Леви возвращается туда, где жил «до». Пьёт передержанный чай, мочалит тело, стирая кровь и пот до покраснения кожи. Давно сбивается со счёта, сколько раз повторяет одно и то же, пока в один день не объявляют во всеуслышание:       «Парадиз полностью зачищен от титанов».       Леви, полностью одетый, стоит поодаль от волн, облизывающих песок. Морщится от солёного ветра и кривит душой из-за запаха — водорослей, как говорит Армин. Он ведь впервые тут, в отличие от других. Да и на Хидзуру возможности не было разгуляться — под охраной были. Сверху видели, и ночью, и перед тем, как домой вернуться. Прошлись по морю лишь глазами, поверхностно, а сейчас чувствуется существенная разница. В чём только она проявляется? В оттенках? В том, что первое в жизни море Леви Аккермана ассоциируется с ней?       — Ханджи, не трогай эту дрянь, слышишь? — кряхтит занудным голосом.       Но его слова тонут во всплесках воды и смехе ребят. Он позволяет себе на мгновение прикрыть глаза. Волны шумят знакомым голосом.       «Днём море гораздо красивее».       Леви игнорирует очередное воспоминание и скрывается в тени дерева неподалёку. Слишком яркое это море, режет глаза. Но во время заката сносное, тёплое, не отталкивающее. Ребята увлекаются игрой, собрав гору каких-то непонятных существ на песке. Ханджи падает рядом, промокшая насквозь, довольная, будто досыта наелась сладкого.       — Я должна как-нибудь показать всё это Джианне.       Леви хмыкает.       — Ещё не смирилась?       — Не знаю. — Ханджи выжимает влажные волосы и хлопает по шее, размазывая по ней мошкару. — Мне просто её не хватает. Как тебе — Микасы.       Его очередную грубость Ханджи давит, как это несчастное насекомое.       — Год прошёл, Леви.       Прошёл год, а он так и не навестил её могилу — не в его привычках мысленно воскрешать умерших. Призрак её тоже скоро отпустит. Леви встаёт с места, отряхнувшись, говорит:       — Нужно возвращаться.       После душа перекусывает обветренным печеньем и, как бы ни оттягивал, придвигает ненавистные бумажки, приступив к отчёту о конечной экспедиции за стеной. Должен был сдать его месяц назад.       Скрип пера и ветер, играющийся со шторами, убаюкивает замысловатой мелодией, гипнотизирует настолько, что Леви слышит отчётливый смех. То ли звоном по ушам проходится, то ли двойным эхом. В голове что-то щёлкает, отбрасывая всё, что бы объяснило его поведение.       «Хочешь, заварю чай?»       Микаса сидит на диванчике напротив. Её волосы подхватывает ветер, запуская в длинные пряди прозрачные пальцы. Леви замирает, чувствуя, как немеет язык.       — Не хочу. Уходи.       Взгляд против воли, в противовес грубости, смягчается, задерживается на призрачных, таких далёких теперь чертах. Голос, произнёсший «уходи», теплит в себе оттенки тысячи «останься». Хочет улыбнуться, но стоит моргнуть — всё исчезает. Будто кто-то рукой провёл по воде. На том месте, где она померещилась, теперь пусто.       Смех превращается в голос Саши за окном, чужие голоса врываются в непонятное наваждение, развеяв все его отголоски. Леви медленно выдыхает, возвращаясь к бумагам. Пальцы снова обхватывают перо, на этот раз сильно, монотонно заполняя строчку за строчкой.       Первое время сны догоняли, хотя запрещал любым мыслям о ней мешать работе. И со временем отупело всё внутри к ней, больше не беспокоило. Воспоминания одно за другим меркли, шипели погасшим фитилём ламп.       Ханджи приезжает из столицы со срочными новостями и держит в руках письмо. Леви нутром чувствует — связано с Микасой. Не может объяснить логично, но единственное, из-за чего Ханджи сейчас нервно зазывает всех, держа в руке письмо, действительно связано с Хидзуру. Зачитывает содержимое, наконец нарушив нервную тишину:       «По приказу её величества императрицы Микасы Азумабито-Азай Хидзуру приглашает представителей Парадиза официально, на уровне высоких должностных лиц, обсудить вопрос возвращения Атакующего титана Эрена Йегера в обмен на пленных инженеров и возобновление торгово-политического сотрудничества».       Повисает долгая пауза, как после взрыва, где тишина сопровождается непрерывным звоном в ушах.       — Но… Ханджи, как? — спрашивает Армин, пока Леви отбирает у Ханджи письмо.       Перечитывает сам и убеждается в подлинности: её почерк.       — Его передала Мэй через строителей в порту, откуда мы приплыли. Они ждут наш ответ, вернее, тех, кто туда поплывёт вместе с ними. Я не знаю, почему они тянули с этим целый год?       Армин делится предположениями:       — Если это был план Киёми, Микаса не знает, где и как найти Эрена. А значит…       Леви пронзает догадка, но Ханджи озвучивает её гораздо быстрее:       — Она сама хочет использовать Колоссального, чтобы манипулировать Киёми.

***

      Мэй и цепочка самураев по бокам от неё встречают Ханджи и остальных с глубоким почтительным поклоном. Корабль, новый, более внушительного размера, возвышается позади. Разведчики медленно, озираясь по сторонам, поднимаются по трапу. Первый — Армин с окровавленной рукой. Всполохи жёлтого на его запястье служат предупреждением и подстраховкой.       — По приказу императрицы мы приветствуем гостей из Парадиза, — вежливым тоном произносит Мэй.       Леви держит наготове клинки, чтобы в случае чего в любой момент устранить опасность. Это после всего, что пережили, и неудивительно. Сегодня утром госпожа была в крайне хорошем расположении духа. Только вот элдийцы ищут подвох, пока Микаса готовится к их приезду.       — В последний раз после таких слов нас чуть не прирезали в храме, — отвечает лениво Леви. — Дьявольские выродки тоже вам рады.       Мэй старается держать лицо, но глаз всё же предательски дёргается от его колючести. Ребята берут пример, обнажая клинки. Ханджи пропускает все любезные формальности и подходит к ней вплотную. Решает не отвечать, только окидывает безразличным взглядом.       — Что случилось с Эреном?              — Боюсь, мы его так и не нашли. — В её ровную интонацию вплетается смятение. — Луноликая просит вашей помощи в поисках. Особенно вас, господин Арлерт. Остальные детали она изложила в этом письме. — Мэй протягивает свёрток, обмотанный бордовой шёлковой лентой.       Корабль отчаливает сразу же после кивка главнокомандующей. Армин с перебинтованной рукой держит в другой кинжал, который, как все надеются, он не использует. Мэй приносит поднос с едой, пока они стоят на краю палубы.       — Человек в чёрном в прошлый раз перерезал всех, кто был на том корабле, — вспоминает Ханджи, отказавшись от еды: — Взяли кучу своей.       Мэй усиленно перебирает имена и вспоминает Идзуми, которой доверили миссию задержать ненадолго разведчиков на острове, дать Микасе время самой найти Эрена, отсекая им путь до Хидзуру.       — Это была Полуночная охотница. Одна из синоби.       — Как… — решается спросить Армин нервным голосом. — Как сейчас Микаса?       Губы Мэй впервые трогает улыбка. Хочется ответить прохладно, но в том, что госпожа без Леви места себе не находит, постоянно нервничает из-за большого количества дел, никто не виноват. Почему-то искренность этого юноши смягчает неозвученную грубость. Госпожа не зря ассоциирует его с солнцем, а ещё хвалит за ум. Для носителя такой силы он необычайно мягок и добр.       — Она была бы счастлива знать, что вы беспокоитесь за неё. Сейчас её опекают как никогда раньше, попрошу вас не заставлять её нервничать.       Саша подходит ближе и задаёт очередной вопрос, который, наверное, зудит крапивой у всех на языке:       — Что-то случилось?       Мэй качает головой и, выдержав паузу, продолжает:       — Луноликая… в положении.       — То есть?.. — хрипит басом Жан.       — Она беременна.       Ханджи теряет дар речи и распахнутыми глазами находит Леви. Армин краснеет до кончиков ушей. Остальные сыплют громкими вопросами, ещё немного — и выбьют ответы из неё силой.       Мэй, загадочно пожав плечами, бросает на них нечитаемый взгляд и решает оставить одних. Удовлетворённо отметив, как непробиваемого капитана всё же шарахает в сторону.