Обоюдоострый клинок

      За месяц до прибытия разведкорпуса на Хидзуру       — Эй-эй! — смеётся Кейта, останавливая идущую напролом вперёд Микасу.       Она от волнения уже изгрызла все ногти, при этом не забывая бурчать под нос проклятья.       — Ох!..       Запинается в мыслях — её обнимают за подол. Микаса заставляет себя сделать вдох. На неё смотрит мальчик, очень похожий на Леви глазами. С розовыми щеками и запутавшимися в волосах снежинками. Она жмурится, пару раз неверяще хлопает глазами, тряся головой.       Похож. И правда… его маленькая версия.       — Госпожа! Госпожа! Возьмите! — Он протягивает ей деревянную заколку и отчаянно хочет на руки.       Микаса треплет его по волосам, заводит руки под мышки и резво поднимает. Плохое настроение вдруг меняется. Микаса несколько раз кружится с ним на месте, широко улыбнувшись. Мальчик заходится в хохоте и поднимает ручки вверх.       — Как тебя зовут?       — Кибо, госпожа.       Хочется рассмеяться, в её руках — надежда. Боги определённо им сегодня благоволят. А ведь символично выходит. Снег уже кое-где оттаивает, зима была холодной, но смягчила свою суровость. Её народ на просторной улице примеряет одежды. Прохожие кланяются, принимая в плетёных корзинах новые ткани, меха, одеяла. Кейта раздаёт еду и, увидев их вместе, застывает на месте.       — Отвернулся, а от воздыхателей жены покоя нет. — Кейта ерошит волосы Кибо на её руках и награждает красным яблоком.       — Кажется, это всё. — Сзади их догоняет Мэй.       — Никаких новостей? — Микаса протирает рот с хрустом жующего яблоко Кибо.       Мэй, держащая в руках девочку, дарит ей вышитую куклу. Той лет пять, не меньше. Она тянется к украшениям на голове Микасы и хрюкает от желания с ними поиграться.       — Все кланы, кроме Азумабито, зимой не взымали с людей налог. Неслыханная дерзость.       В разговор встревает Кейта:       — Состоятельные купцы живут именно в столице, которая по-прежнему во владениях Киёми. Кажется, те и так жили припеваюче.       Значит, она продолжает упрямиться. А Микаса до сих пор ей потакает. Её состояние желает оставлять лучшего — пророчество не меняется. Эрен, возможно, даже не в заложниках. Вопрос времени, когда Парадиз наведается в гости. С Колоссальным титаном. Но Микаса уверена: Армин не станет топтать в грязь невинных людей и попробует договориться. Но если правительство будет давить на него?       — После третьей луны, Мэй, ты отправишься на остров.       — Кажется, — Мэй щекочет девочке живот, улыбаясь от звонкого смеха, — я наконец отправлюсь в путешествие.       Кибо, доевший яблоко, вдруг широко зевает, потирая глаза. Его мама неподалёку глубоко кланяется, прося прощения, благодарит, перемешивая от волнения все слова, ахает и снова кланяется. Микаса разводит руками, пытаясь успокоить, и хочет вернуть заколку.       — Что вы, госпожа, для меня большое счастье знать, что оно у вас.       — Благодарю.       Микаса напоследок гладит Кибо — уже перекочевавшего в руки матери — по волосам. Провожает маленького Леви меланхолично взглядом.       — Вы до сих пор пишете письма. — Находит повод об этом поговорить.       А как иначе.       — О, Ками-сама… — Мэй забывает об интересующей её теме и осуждающе качает головой, щуря глаза.       Кейта и его братья начинают лепить холмы — чей окажется выше. Правда, попробуй слепи высокий, каждый играет грязно. Вместо досады, это почему-то вызывает улыбку. Кейта подмигивает ей, обещая выиграть. Микасе кажется, что такого не бывает. Разные люди, судьбы, и вдруг сошлись под одним небом с теми же целями. Аккурат нанизаны на нитку красивыми бусинами.       — Его величество вами бесконечно очарован, — вкрадчиво шепчет Мэй, отпуская девочку к маме.       Кланяется подошедшим самураям. Те, в свою очередь, склоняются в глубоком поклоне перед Микасой и встают в позиции по бокам.       — Госпожа, когда прикажете приготовить экипаж? — интересуется Асуми — третья придворная дама.       — Позже, — хмыкает Микаса, сложив изящно руки у живота. — Его величество обещал выиграть.       Порыв ветра треплет за щёки, из-за чего жжётся в носу. Меховое кровавое хаори, благо, тёплое. Она засматривается на Кейту, который до сих пор и пальцем её не коснулся. Видит, как порой смотрит, будто душу за собой тянет. А она эту верёвку из раза в раз режет.       Микаса не может, так как до отъезда на Парадиз будет заниматься вопросом Дрожи Земли и национальной безопасностью Хидзуру.       Слухи о её болезни поползли уже дальше столицы, и способ их пресечь был ляпнут во время недавнего совета прежде, чем Микаса бы оценила все риски. Беременность. Они не могли позволить врагам даже мысленно усомниться в непрочной позиции Кейты. Но что делать сейчас, Микаса не знает.       Почему-то вспоминается их первая встреча, задолго до того, как он стал генералом. Те воспоминания до сих пор пахнут хризантемами. Свежо. На них у неё позже появилась аллергия.       Изначально договорились, что Микаса отдаст трон ему целиком и полностью, но сначала убедится, что на Хидзуру налаживаются дела.       Признаться, думала о настоящем наследнике, но… Так и не смогла себя заставить. Не смогла даже мысленно позволить подвергнуть ребёнка жизни во дворце. Или смотреть, как Микаса изо дня в день пишет письма другому мужчине.       Мужчине, который, возможно, никогда её не простит. Ками-сама, он ведь не простит, верно? Или хуже — до самой смерти будет думать, что Микаса лгала ему.       Обо всём.       О себе.       О любви.

***

      Микаса вытирает кровь со лба. Седлает лошадь, вернув клинки в ножны. Кейта рядом отдаёт распоряжение о сожжении тел. Очередные разбойники. Но если бы дела обстояли так радужно. Искусно обученные разбойники — их слишком много для одной безымянной шайки грабителей.       Микаса смотрит на лиловые кафтаны своих служанок — во рту плещется желчь. Она не успела их спасти.       — Госпожа! Я беру на себя сбежавших троих.       Микаса кивает, парируя удар. Соперник напротив слаб, однако быстр. Кругом диссонансный звон стали. Подсечка, обратный хват, пару ударов под дых — один на земле. Второй бежит напролом. Хмыкнула бы, не трясись она от ярости.       Наёмники. Знали, что в экипаже будут проезжать император и его чета. Чтобы выловить эту извивающуюся ужом тварь, Микаса не собирается их всех убивать, однако всё равно перегибает палку: почти все хрипят и захлёбываются в своей же крови. Всё, до чего касается остриё её клинка, вспыхивает веером красных брызг. Микаса предугадывает их движения наперёд. Искусные в бою, но недостаточно. Она делает обманный выпад и катаной режет по рёбрам. Второй открыт для удара по коленям. Секунда, и он кувырком катится вниз.       Кейта выбивает ответы из их главаря, и, когда он продолжает молчать, у Микасы кипит кровь. Враз ей становится не до шуток. Она пинает второго в живот и просит Кейту отойти в сторону. Дёргает к себе его за воротник. Тот со слюной просит о милости, и Микаса, видевшая, какой смертью умирали её служанки, уже не понимает, что это за слово.       М и л о с е р д и е.       На языке только яд и загрубелость.       — Ты будешь кипяток глотать, пока не сваришь свои внутренности, — пожалел бы ты придворных дам в экипаже, ты, грязный ублюдок? — Микаса притягивает его лицо так близко, высасывает душу тенями, что пролегли вокруг её глаз. Низким и холодным голосом цедит сквозь зубы: — Угли и крысы будут твоими единственными друзьями.       Если бы она была слабой и немощной, как прежде, чем бы всё закончилось? От ответа на эти вопросы под веками вспыхивает красным. Микаса начинает терять терпение, пока избитое, покрытое ссадинами лицо не кривится от ужаса, не обнажает гнилые зубы, стоит услышать об углях и крысах. Он трясётся, как в горячке, и хрипит имя предателя.       Имя сворачивает Микасе кровь. Кадзума и Киёми Азумабито.                    — Н-нас… п-пообещали поми-иловать. Приказали убить генерала. Мы не знали, что и в-вы будете в той повозке, — икает и хрипит он, трясясь в попытке вымолить прощение.       Кейта доделывает всё за неё: одним взмахом веера добивает насмерть. На щеке от брызга чужой тёплой крови всё же становится не по себе.       — Ты как? — Он вытирает её лицо рукавом, вернее, размазывает алые разводы.       — Всё хорошо. Все целы?       Он кивает, притягивая её вдруг в объятия за плечи. Микаса гладит его по спине, успокаивая. Обошлось. Страшно подумать, что случилось бы, не вступи Микаса в бой. Сердце, стучащее наперебой, успокаивается.       — Идём домой, — выдыхает он ей в макушку и отдаёт приказ страже.       Мэй возвращается в порванном кимоно, довольная, пышущая жаром восторга.       От главы Полуночных охотниц Микаса другого и не ожидала.       Тем вечером Микаса впервые почувствовала кровь на губах, когда озвучила первый приказ о публичной казни. В том числе и троюродной сестры Киёми. И тётушка, тотчас посетившая зал собраний, не смягчила этот металлический привкус.       Кейта, сидящий рядом на возвышении, кладёт руки на колени.       — Говорите.       Он ведёт головой, и золотая заколка, удерживающая смоляные волосы, чуть качается вбок. Микасе хорошо знаком этот вежливый тон — Кейта в ярости.       Киёми склоняется в уважительном поклоне — неглубоком, с досадой отмечает Микаса. В присутствии других министров выказывает неуважение императору. Гордость в некоторых случаях, безусловно, порок.       — Лишь хочу предупредить о том, что слова разбойника могут быть лживыми. Лояльность других кланов напрямую зависит от вашего доверия к чужим словам.       Микаса сжимает руки в кулаки, но не позволяет себе опустить голову. Ладони потеют, но если сейчас позволить себе страх перед последствиями, то грош цена её власти. Если сейчас спустит второе покушение с рук, в глазах народа превратится в бесхребетность.       Доброту могут воспринимать по-разному. Сегодня — как силу, а завтра, если ты не дал отпор, — как слабость.       Они с Кейтой переглядываются. Микаса качает головой, и он объявляет об окончании собрания. Грудь сильно сжимается от осознания принятого решения.       — Приговор вынесен. Кадзума Азумабито объявляется виновной в покушении на императора и будет казнена завтра на рассвете.       Микаса поднимается с места, взяв Кейту под руку. Хитро вплетённые кандзаси на высокой причёске бьют по щекам. Бордовое длинное кимоно, несомненно, подходит под сегодняшнее настроение.       Настроение мести.       Микаса находит глазами Киёми и мысленно благодарит всех ёкаев и святых монахов за терпение.       — У реки несколько устьев, и преграда — камень. Но хлынет течение, и его поверхность тонет.       «Никто и никогда на моей дороге не встанет».       Киёми не прислушалась. Значит, план с Колоссальным титаном остаётся до сих пор в силе.       Мэй идёт за ними вплоть до покоев. Пышет гордостью. Убеждается в очередной раз: за спиной каждого влиятельного императора стоит более влиятельная императрица. За спиной же Кейты Азай стояла не просто женщина — сильнейшая из них.       Микаса той ночью не спит: в покои ещё вчера принесли из службы шитья одежд целебную кусудаму, украшенную кистями из разноцветных нитей. Шары развесили по обеим сторонам ложа в опочивальне. Микаса раздражена — чихает из-за хризантем, что завёрнуты в шёлк-сырец рядом с ними. Причём с самого утра. Края кимоно уже все размазаны в соплях.       — Мэй, немедленно убери это. Еду тоже. Меня сегодня не беспокойте.       Служанки копошатся слишком долго, Микаса за это время успевает схватить за ширмой платок. Мэй и другие придворные топчутся на месте, стреляя беспокойством.       — Госпожа… отведайте хотя бы сластей, — уговаривает она жалобно. — А я пока принесу отвар, м? Его величество хотел передать…       — Я сказала, оставьте меня! — выплёвывает зло, высекая взглядом.       Они испуганно вздрагивают и, поклонившись, наконец оставляют одну.       Вбегает в сад, распахнув широко сёдзи. Горло уже раздирает от кашля. Микаса бьёт себя кулаком в грудь, пытаясь хоть как-то облегчить эту боль. Невыносимо жарко, и колюще режет внутри всё.       Из чего состоит её сердце, раз с каждым днём во дворце от него так легко отламывают кусок за куском? Вспоминает тот день, когда лежала, насквозь промокшая, беззащитная, перед другими, смирившаяся со смертью. А сейчас, обретя силу, она видит, как убивает. Как ладони впитывают кровь.       Она сползает на колени, не в силах сдержать рыдания. Они бы не пощадили её. Убили бы. Так почему от этого не становится легче? Закричать бы, но голос дрожит от всхлипов и бессвязных слов. Микасу уже не волнует, услышат ли. Не помнит, как кашель стихает. Плачет долго, громко, навзрыд и, даже ощутив чужую руку на плече, не отдёргивает. Знает: Кейта. Он обвивает её руки вокруг своей шеи и бережливо, будто нефритовую посуду, поднимает. Укладывает на простыни, гладит по голове:       — Какими бы ни были последствия, Микаса. Никому не позволю причинить тебе вред.       Микаса давит всхлип в ладонях и крепко-крепко жмурится. Кейта уходит. За Мэй, очевидно, потому что та спустя минуту приходит с отваром в руках.       — Моя луноликая… — говорит, когда Микаса немного успокаивается и пьёт из чашки.       Приступы кашля усиливаются. Будто с каждым днём во дворце получает в лёгкие раскалённые спицы. Жизнь здесь ковыряет ими, оставляя после каждого вздоха лишь жжение.       — Я так устала, Мэй…       Микаса обхватывает колени. Длинные волосы шторой падают по бокам от лица. Мэй осторожно обнимает её, прижимая голову к груди.       — Вы с этим справитесь госпожа. Я и его величество всегда будем рядом.       Микаса благодарно кивает и приглушённо, вполголоса, просит принести тушечницу. Выходит снова на веранду, на этот раз укутанная мехом и тёплым кимоно. Как в лихорадке: пишет, пишет, пишет. С каждым словом тяжесть капает смоляными разводами. Впитываясь кляксами и размашистым почерком.       «Я так по тебе скучаю простименяпростименяпростименя. Неужели в сердце не найдётся хотя бы маленькое место, где можно взрастить росток маленькой надежды на прощение? Чистый воздух остался там, на стене Роза, в твоих лёгких Вдохнуть бы и уснуть«.       Андоны, фонари, светят на весь сад, позволяя полюбоваться на гибкие ветви кустарника хаги, осыпанные ярким цветом. Отяжелённые, они тихо зыблются и клонятся к земле. Вдохновляя на очередные зачёркнутые строки.       «Яоченьлюблю тебя вернись комне».

***

      Месяц спустя       Микаса мысленно ставит ей сроки, но тётушка непреклонна. И, с одной стороны, Микаса может её понять. Страх за Хидзуру и перед будущим давит. Въедается на подкорке и вьёт из здравого рассудка узлы безумия.       Местонахождение Эрена не понять, на носу свадебная церемония Кейты, и скоро приедут ребята. И за Мэй боязно — вдруг что-то пойдёт не так и они разругаются прямо посреди моря? Роскошно!       Она выдыхает, осознав, как выглядит со стороны. Ещё не хватало набраться сплетен от придворных. Поправляет на голове одну из многочисленных кандзаси и юбку ханьфу. В повседневности ей почему-то нравятся наряды Поднебесной. В них она чувствует свободу движений, пока многослойные кимоно своими переплетениями душат.       — Всё будет хорошо. — Кейта обхватывает её за плечи, пока они прогуливаются по саду.       — Ты прав, — с запоздалым смущением говорит Микаса, стараясь успокоиться.       Вдыхает весенний тёплый воздух, от которого кружится голова.       Ещё столько дел. Холода позади, весна в своём пышном цветении, поэтому самое время готовиться к свадьбе. И одновременно искать ему третью жену.       На волосы Кейты падает лепесток, застревая в чёлке. Микаса невольно любуется им. Супруг красив, от сановников всё отбоя нет — предлагают своих дочерей. Главное, выгодно обыграть партию и самой решить этот вопрос. Микаса хочет убрать лепесток, но Кейта перехватывает её руку и, слегка сжав, приникает к открытой ладони щекой. Белая кожа гладкая, росчерк шрама поперёк губы не портит, наоборот… Два императора со шрамами на лице — если этот союз не написан богами на небе, то Микаса перестанет посещать храмы.       — Где это видано, чтобы императору других жён первая жена искала?       Микаса качает головой, готовясь снова подбирать аргументы. Кейта упрямый — жениться почему-то не спешит. Гарем в запустении, новые наложницы сидят без дела, а Микаса совсем не хочет отдавать часть казны на их жалование. В пустоту деньги тратить нельзя. Они смотрят на неё косо, но слова поперёк вставить боятся, а как же. Язык вырвет.       — У меня уже есть жена, — шёпчет он, боясь, что их услышат. Пальцами проводит по щеке, гладит её шрам. — Глаза снова красные, Микаса. Что тебя беспокоит?       Она вздрагивает, прикрыв веки. Проницателен. Собирается отшутиться, как Кейта не к делу выпаливает:       — Я принёс сладости с провинции Нойрё.       Микаса распахивает глаза и, качнувшись с пятки на носок, ахает:       — Те самые…       — Взял много начинок, — заявляет гордо.       Недавно жаловалась Мэй, что не может всё никак от них отпробовать — занята. От радости забывается, приходит в себя, когда их лица внезапно оказываются так близко, что перехватывает дыхание. Можно даже пересчитать ресницы. Кейта отстраняется первым — резко, будто в кипяток руку окунул…       — Я иду с братьями к источнику, в общем, кхм… — Кейта разглаживает кафтан и нервно поправляет катану на поясе. Поворачивается к пришедшим служанкам и бросает им холодное: — Принесите госпоже все сладости и накройте перекус в беседке. Подарки тоже занесите.       Микаса теряется от такой спешки, даже поблагодарить не успевает: волосы треплет резкий порыв ветра — он прыгает на стену энгавы и перебегает по черепицам крыш, оставляя служанок в полном шоке. Те едва не роняют подносы из рук.       — Кейта, постой, какие пода…       Но спрашивать нужды нет. Придворные дамы заносят в энгаву сундук за сундуком — три, четыре, пять, шесть?!       Дурной монарх, Мэй права. Слишком долго среди самураев провёл, в битвах и веселье мужском — среди боёв и крови, что оттачивают ритмы на лютне-биве. Рано пришлось повзрослеть, мужчиной стать — отец оставил с матерью и сёстрами ещё в юном возрасте. Братья погибли, вернее, все были убиты ещё при правлении императора Савада.       А привычки свободолюбивые не бросить. Как никто понимает.       Кандзаси разных узоров, ткани кимоно, новые кисти для письма, книги, сушёные цветы, травы, гребни для волос. Ей некуда будет столько надевать. Микаса качает головой, чувствуя, как поднимается настроение. Кейта — одна из отдушин в этом дворце. Придворные дамы отвешивают комплименты — супругу, не ей. Микаса ухмыляется.       — Разложите в покоях и оставьте меня одну.       Служанки сгибаются в коротком поклоне. Беседка у ручья становится одной из её рутин. Прядка волос падает на лицо. Полным грации движением Микаса поправляет причёску и цветки на кандзаси. Солнце склоняется к зубцам снежных пиков, а значит, корабль скоро приплывёт. Внутри ворошится ком из нервов — то перекатывается в желудке, то поднимается к горлу.       Лекарственный отвар обжигает горло, но сладости радуют язык и душу, смягчают терпкость. Рисовые клёцки с черничной начинкой, малина, хирагури, амадзурасэн…       Старается, правда, не увлекаться — живот заболит.       Лепестки сакуры неподалёку кружатся в воздухе, изящность их танца завораживает взгляд. Микаса, запретив себе хандрить, макает кисть в тушечницу и пишет очередное письмо:       «Как твои дела? Хочется знать, что хорошо. Я оставила рецепт чая, который тебе очень нравился, пусть и никогда в этом не признаешься. Недавно встретила мальчика, держала в руках, думала, насильно придётся оттаскивать. Он так похож на тебя глазами, и я на секунду… Ох, Ками-сама, всего лишь на секунду подумала, может ты бы хотел сына? Грёзы жестоки, я запретила себе об этом мечтать, пока не увидела на руках Мэй девочку. У мужчин особая любовь к своим дочерям, пусть они и никогда не признаются в этом. Одна мысль невозможнее другой, но я даже придумала ей имя, представляешь? Если спросят, насколько сильно ты по нему скучаешь, я отвечу именем нашей дочери«.       Микасе должно быть стыдно, права не имеет. Но мысли никто читать не может, как и залезть в её голову, поэтому она просто наслаждается этим побегом из реальности.       «Дела во дворце налаживаются, как и в провинциях, знаю, что не всё изменится сразу, есть и те, кто желает мне смерти. Но что мне до их пустых угроз, они не знают, кто обучал меня самозащите. Киёми принципиальна, мне не справиться одной, если не напугать чем-то существенным. Смерти она давно не боится, не раз в глаза костлявой смотрела, а вот страх уничтожения Хидзуру может сыграть нам на руку».       «Разбитое если и склеишь, то точно в неправильном порядке».       «Отсчитываю часы, когда снова увижу тебя. Мне всё снится один и тот же сон. Мы здесь, на Хидзуру, в том поместье, затерянном посреди бамбуковых рощ и окутанном сизым туманом леса, в западной провинции. И рядом, не переставая, слышится смех. Не мой и не твой. Как журчание ручейка».       «Давай сбежим, Леви? Как давно я не произносила твоего имени. Тоскую по тебе. И всё же не шучу».       Микаса, оглянувшись украдкой по сторонам, прижимает письмо к накрашенным губам и оставляет поцелуй прямо на его имени. Откладывает очередное в огромную стопку. Не хочет, чтобы между ними вставало время и воспоминания, которые они пережили порознь.       Зевок отвлекает — из-за отвара начинает клонить в сон. Микаса приглашает Киёми в гости сегодня поздно вечером, пропустить чашечку другую.       Ручной воробей прыгает по столику, по словам, которые не успели высохнуть.       Тап-тап-тап. Ножки рисуют забавный узор.       Микаса перебирает привередливо кимоно, но в конечном итоге выбирает очередной наряд Поднебесной. Скручивает длинные волосы в пучок, берёт маску Рейки и, следуя примеру Кейты, перебегает через крыши, петляя многочисленные галереи и дворцовые покои.       Лошадь ждёт вне ворот, минуты три бегом. Пускай придёт раньше, иначе всю себя изведёт в собственной же опочивальне. Галопом пересекает храм, пару деревень, и вот, сквозь бамбуковые рощи, наконец, оказывается в том самом поместье.       Микаса думает о том, из каких же воспоминаний соткан человек. Какие-то мелькают тенью, не задевая даже, некоторые оставляют такие душевные борозды, что теряешься — как с ними жить?       Пальцы невесомо пробегаются по вазе с цветами у входа, взгляд останавливается на потухшей и чистой жаровне, а рядом с ней они с Леви провели последнюю совместную ночь. Будто вчера только всё случилось. Микаса ещё час бродит по нескольким домикам, которые прилегают друг к другу и служат для разных нужд. Садится на двускатной крыше, раскинув руки в сторону. Луна, большая, яркая, освещает лес и блестит на поверхности ручейка, который огибает дом и проходит сквозь него. Звёзды сегодня тоже слепят.       Ржание и приглушённый топот лошадей заставляют подскочить. Раздаётся голос Мэй у конюшни, а вскоре показываются Полуночные охотницы.       Разведкорпус приехал.       Андоны во дворе освещают силуэты в зелёных капюшонах во внутреннем дворике. Микаса заставляет себя успокоить сердце, но тщетно — оно гулко бьётся, влекомое одним именем.       «Здравствуй», — шепчет одними губами и стоит как вкопанная. Сердце ухает вниз, в желудок. Микаса бледнеет, сделав шаг назад. Если волнение не успокоить, она снова… Сразу после мыслей — подоплёка. В лёгких вдруг чешется, горло сжимается.       Мэй сразу же бросается на шею с крепкими объятиями и шепчет извинения, невдомёк, правда, за что. Ругает за то, что без накидки вышла. Но её голос, как и чужие, доходят до сознания шумом. Кроме шёпота раскачивающихся деревьев. Леви снимает капюшон и окидывает поместье долгим взглядом.       Он ничуть не изменился. Всё так же до трепета красив. Или красота в глазах смотрящего? Чушь. Многие глаза подтвердят. Хочется подойти, сбить с ног вопросами невпопад. «Как доехал?» «Ты обо мне думал?» «Скучал?» Микаса неверяще проводит пальцами по влаге на щеках, продолжая сосредоточенно смотреть вперёд.       Их взгляды соприкасаются, сплетаются, как в мареве жара. В воздухе слышится треск, как от сырых дров, можно даже увидеть брызги искр. Но это всего лишь игра сознания — Леви тотчас отворачивается.       — Микаса.       Армин подходит вплотную, словно для него не существует никаких преград из недавних событий, и стискивает в крепких объятиях, до треска костей и короткого, но громкого вздоха.       Прежде чем обдумать всё, Микаса обнимает его за шею в ответ. Армин пахнет солнечным зноем, потом и водорослями. Отскакивает от неё так же внезапно, как недавно держал в тисках.       — Прости-прости! Это, наверное, вредно для ребёнка!       Микаса шмыгает носом и, смущённо приоткрыв рот, усиленно жуёт мысли. Ребята стоят чуть поодаль, как-то странно поглядывая на её живот.       Поздно доходит:       — Ребёнка?..       Мэй хлопает в ладоши, затем громким и нервным тоном напоминает:       — Нас могут увидеть, давайте зайдём.       Ребята кивают в знак приветствия, но, когда заходят в дом, клинки не убирают. Наготове. Мэй занимается чаем и закусками, пока Микаса зажигает очаг и тащит настилы для гостей. Старается унять сердцебиение и не смотреть в сторону Леви, но, проходя мимо, с губ срывается судорожный вдох, и дрожь в пальцах не унять.       Все садятся вокруг столика, пока Мэй опускает поднос с чашками и рисовыми шариками. Леви садится напротив неё, рядом с ним — Ханджи, по бокам — Саша, Конни, Жан и Армин. Мэй стоит позади неё. Даже не верится, что снова увиделись и так скоро! Недавно над этим думала, а Кейта поддержал. Послали письмо через Мэй — больше никому не могла доверить.       Ханджи начинает первой:       — Зачем ты помогаешь нам?       Микаса смотрит на ребят по очереди, натыкаясь на разные эмоции. Безразличие, настороженность, ожидание, проблеск печали и хмурости.       — Думаю, мне стоит рассказать обо всём с самого начала.       Микаса не помнила большую часть своего детства — лишь наспех склеенные осколки, которые не подходили друг другу ни по форме, ни по размеру. Её всегда опекали больше всех, любое её желание исполняли уже через день. Микаса боялась, попроси она дворец, Киёми бы тут же занялась его строительством. О пророчестве уже узнала к семнадцати годам жизни. Тогда-то и стало понятно, почему Микаса играла такую важную роль для Хидзуру.       Родителей, ту жизнь в Шиганшине она не помнит. Будто выскоблили всё начисто, даже запаха моющих средств не оставили. И рассказывает, как находила в блокнотах Ханджи всю необходимую информацию и гипотезы. О том, как во время ложного донесения, перед своим похищением, воспользовалась суматохой и заглянула во все отчёты командора, что были связаны с Эреном.       — У нас имелась некая информация о том, почему Марли так яростно выдвигает к вашему острову рейды. Шпионы Киёми…       Её перебивает тонкая усмешка Конни, который наспех отводит взгляд.       — Это у вас семейное, да?       Микасу не должна задевать правда, но горло почему-то сжимается. Армин накрывает её руку своей и, кидая предупреждающий взгляд на Конни, сжимает ладонь в знак поддержки. Не время плакать из-за такого, но этот жест задевает что-то живое. Проглотив колючий ком, она дарит Армину благодарную улыбку и продолжает рассказ:       — Шпионы Киёми узнали о планах Марли вернуть статус гегемона и захватить того, кто вернёт военное превосходство над миром. Она не только хотела изменить пророчество, но и сделать Хидзуру одной из ведущих стран. Если бы план сработал, одно не взаимоисключало бы другое. Правда, я долго не могла понять, в чём дело. А когда Армин рассказал про Райнера и Бертольда, которые тоже оказались жителями извне, тогда-то я и поняла, кого искали марлийцы.       Ханджи переглядывается с Леви. Повисает тревожная тишина. Жан решается её прервать хриплым голосом:       — Но… что изменилось, Микаса?       Вопрос, который был пронизан надеждой. Немало они повидали предателей, и Микаса стала очередным ударом. Ответ незамедлительный:       — Вы. — Поднимает глаза на Леви. — Моё прошлое, открывшееся случайно. Вот с того момента… Я продолжала делать вид, что согласна с планом тётушки, связалась с Полуночными охотницами и Кейтой Азай. Я не могла раскрыть план, будучи на Парадизе, скорее всего, меня бы взяли в плен. И бросить народ в нищете я тоже не могла.       Несмотря на то, что её готовили к другому, ей бы не позволила совесть бросить Хидзуру на произвол судьбы. Даже сейчас она всё делает ради его благополучия. Может, та девочка Микаса была права? И единственный, кто спасёт родину, — она сама?       — Откажись я от престола, многие кланы начали бы войну. Поэтому вовремя нашла себе достойную замену в скором будущем. И только потом хотела нанести повторный дипломатический визит на Парадиз. Однако без Эрена Хидзуру… нет, я бы не смогла вернуть ваше доверие.       — Но… Будь Эрен у вас, вы бы смогли сдерживать натиск Марли, — предполагает Армин.       Разобрался в ситуации быстро. Микаса устало улыбается, смотря ему в глаза.       — До каких пор? Он здесь уже год, но пророчество не поменялось. Вопрос времени, до каких пор у нас будет Эрен. Другие страны рано или поздно захотят вмешаться и забрать его. Я не хочу следовать этому пути. У меня есть свой. Путь переговоров. Знаю, сейчас трудно говорить о доверии, и, если бы мой план хоть на одну десятую дал осечку, вы бы пострадали. Однако сейчас эта сделка, наверное, единственный вариант.       — И чего же ты просишь взамен? — с подозрением спрашивает Ханджи.       — Подписать пакт о ненападении, а чтобы договор поддерживался, я буду послом Хидзуру, временно проживающим на Парадизе, пока вы не решите проблему с марлийцами. От ваших договорённостей напрямую зависит благополучие моей страны. И… я хочу посетить свой дом в Шиганшине.       Микаса понимает, что новости нужно переварить, но спустя минуту, проглотив насильно от рисового шарика, она поэтапно выкладывает план.       — Всё зависит от успеха операции. Если мы получим Эрена и доберёмся до Парадиза, считай, сделка заключена.       Микаса кивает и встаёт медленно с места. Склоняется в глубоком поклоне, как и Мэй позади неё.       — Знаю, мои слова ничего не изменят, но я хотела бы извиниться перед вами.       Если бы не они, Леон бы мог её убить, если не сотворить вещи похуже. Если бы не Леви, она так и не научилась бы жить. Не нашла бы смелость идти своим путём.       — Вы мне стали временным, но вторым домом. Я всегда буду вам благодарна и не позволю, чтобы с вами здесь что-то случилось.       Чай остывает — к нему так никто и не притрагивается. Микаса, повернувшись к удивлённому Армину, наконец озвучивает безумно интересующий её вопрос:       — И… откуда вы узнали о ребёнке?       Мэй кашляет что-то про охрану поместья, дрова, охотниц, и выбегает на улицу. Микаса ведёт бровью и объясняет ребятам, что поздравлять её пока не с чем.       Саша робко садится рядом и берёт от рисового шарика. Ханджи дёргается вперёд, но та уже закидывает рис себе в рот. Усилённо жуёт, затем жмурится. Хлопает быстро-быстро глазами:       — Я очень скучала по вашему копчёному угрю!       Микаса заставляет себя моргать. Саша отшучивается, но на самом деле рискует здоровьем, чтобы… сгладить напряжение. Микаса такой доброты не заслужила, и такого отношения тоже. Конни одёргивает её, Жан ругает за беспечность.       — Как твоё… плечо? — вдруг вежливо интересуется Ханджи.       Леви бросает на неё короткий равнодушный взгляд и снова отводит. Микаса ведёт плечом, встаёт с места и качает головой. Кунай Киёми тогда не до конца вошёл. Но шрам остался.       Она оставляет их одних. Разговор больше не клеится.       Разведчики должны будут по сигналу окружить поместье. Её извинения они пусть и не приняли, но и не отвергли. Ответа на свои слова Микаса, впрочем, и не ждала. Смятение в их глазах и недоверие не то, что можно изменить двумя предложениями. Они отдалились, и… Микасе от этого ещё больнее. Леви за всем наблюдал со скукой, лишь мельком скользнул по её запястью взглядом.       И наказывал.       Молчанием.       Будто года разлуки ей было мало.

***

      В соседней комнате сейчас сидит Армин, пока Киёми и Микаса будут беседовать в другой. Ребята будут держать позиции посреди бамбукового леса неподалёку. Однако до того, как они приступят к плану, она хочет сделать кое-что ещё…       Найти Леви, чтобы поговорить. В этой темноте хоть глаз выколи, в руках два ярко светящихся андона, намотанных на длинную палку. Микаса петляет туда-сюда. Фонари разведчики с собой не взяли, их искать сейчас — тухлое дело. Киёми может что-то заподозрить.       Всё происходит за несколько секунд — чужие руки закрывают ей рот, и фонари с грохотом падают. В шею впивается что-то острое и холодное. Но крик ужаса застревает в горле — голос Леви остужает ошпаривший позвоночник страх.       — Это я… — Сердце колотится как ошалелое. Микаса длинно вдыхает через нос и шепчет: — Леви…       Лезвие у шеи дёргается и… к её облегчению, исчезает. Прочищает горло и трёт ладонью кожу. Ещё бы чуть-чуть… Он отходит назад и, когда Микаса делает пару шагов навстречу, предупреждающе вскидывает руку с клинком.       «Не подходи».       Упавшие фонари освещают пространство вокруг, освещают его лицо, позволяя увидеть… лишь холод.       — Я… хотела поговорить, — робко произносит она.       Он дёргает щекой, но оружия не опускает. Что-то в его глазах мелькает, когда Микаса инстинктивно прикрывает ладонями живот. Сделает неосторожный шаг — он не пощадит, воткнёт лезвие. Как она когда-то ему в спину. Хладнокровно и без сожалений. Микаса боялась, что не найдёт в его взгляде ничего живого к ней. И не ошиблась. Леви смотрит будто на вещь, потерявшую ценность. Всему есть предел, особенно чувствам такого человека, как он. Микаса сама подвела к этой незримой грани. Запястье жжёт. Два браслета звякают, когда она делает шаг.       Ещё один. Два.       Кончик лезвия упирается ей в живот. Мысленно стонет. Слова. Слова, слова, слова. Нашлось бы хоть одно… Все растеряла.       Микаса отодвигает лезвие в сторону, подходит вплотную — Леви застывает. Ни одной эмоции, только руки сжимают клинки до острых костяшек.       — Говори.       Коснуться его хочет так сильно, что в глазах щиплет. Её жизнь за год перевернулась с ног на голову. Политика, документы, проблемы, брак. В груди вдруг чувствует резкий укол. Она так давно его не видела, может… он нашёл кого-то?       — Я скучала по тебе…       Боится. Микасе страшно прикоснуться к нему и почувствовать холод. Леви наблюдает, смотрит в глаза — выжидающе и остро. Одно её неверное движение — прирежет. Органзовый бордовый рукав ханьфу сползает с запястья на локоть, обнажая два браслета. Её ладонь останавливается в паре сантиметров от его лица. Сердце гулко бьётся, во рту пересыхает.       — Всё, что было между нами… — Голос, как и тело, тоже предаёт. Ломается. — Всё, до последнего поцелуя, — правда. Я врала о планах Хидзуру, о чувствах — никогда. Не посмела бы.       Будь её воля, завязала бы куцые края их одежд. Связаны бы были, как пришитые.       Поверит ли он ей сейчас, когда голос дрожит от правды?       Становится очень тихо. Слышен лишь перестук бамбуковых стеблей и шелест листьев. Ветер, растрепавший волосы Леви, доносит и его запах. Внутри сладко и непривычно тянет — от воспоминаний.       Он смотрит в глаза. Микаса не раз становилась причиной его эмоций. Разное в его зрачках мелькало. От раздражения до улыбки. От нежности до злости. Но никогда бы не подумала, что станет причиной холодной… отчуждённости?       Она резко вздрагивает — Леви возвращает клинки на место. Делает крохотный шаг вперёд, выбивая из лёгких весь воздух. Ноги вдруг слабеют, ещё немного — бескостными станут.       Леви обхватывает её шею — несильно. Раскатисто говорит:       — Меня это не волнует. Запомни: если твои действия навредят разведкорпусу… — пальцы сжимают кожу, но по-прежнему слабо, — наш разговор будет коротким.       Её это и не удивляет. Удивило бы, случись наоборот. Правда бьёт хуже, чем плеть. Он не верит. И не поверит больше.       Теперь они застряли, но в разных точках. Закованы в разных образах. Она — в тех днях, где был смех, поцелуи, признания и смешанное дыхание. Он — там, где Микаса с треском обрушила самое главное в его моральных принципах. Причём ему же на голову. Доверие и честность. А к такому человеку Леви никогда не будет чувствовать уважения, а значит, и любви.       — Уходи, Микаса, — глухо шепчет он, убрав руку. Добавляет чуть громче, но с хрипом: — Видеть тебя не хочу.       Леви, наверное, считает, что она берёт его на излом. Лжёт ради выгоды. Фальшивая. Ненастоящая. А Микаса думает, что никогда ещё чувства не звенели искренностью. Только он больше не верит ни единому слову. Не откладываются они. А те, что откладываются, — либо криво, либо косо.       — Ты не простишь меня, — шепчет сбито, с надеждой, вглядываясь в его черты.       Ладонь всё же прикасается к щеке.       Леви сглатывает. Она же ловит каждую тень, каждую мелькающую на его лице эмоцию. Смятение, удивление, нерешительность.       От этой ясности только горше: в его глазах больше нет тех чувств, что были год назад. Настолько искусен в притворстве? Чего она ожидала? Напишет письма, поговорит, пообещает всё исправить — и достаточно? Ловит своё тускнеющее отражение в его глазах, словно медленно входит в чёрную ледяную воду, и осознаёт…       Сердце замирает у горла, словно не желая больше биться.       Там ничего нет. Микасы — тоже.       Смотрит, проникая в изрезанное нутро — сама же всё в лоскутах и оставила. Знает и всё равно озвучивает мысли. Но всё же касается щеки. Осторожно, будто боясь, что наспех склеенная ваза рассыплется в стеклянное крошево. Леви смотреть не может в эти глаза, полные влаги и обречённости.       Невыносимо.       Но заставляет увидеть в её, серых, последствия своей уязвимости. На себя смотрит, того, жалкого, с больными от холода почками, смотрящего на трёхдневный труп матери. На того пацана, который верил в сказки Кушель. Но принцесса не спасла своего мужа — она воткнула ему нож в горло и сбежала с другим.       Хуёвые у тебя сказки, ма. Им нельзя верить, как и красивым принцессам оттуда.       Леви с резкостью убирает её руку. Лгать и препираться не видит смысла.       — Не прощу.       Короткий ясный ответ. Она вздрагивает, будто от удара. И неважно, что Микаса говорит. Словам он поверил лишь раз, и жизнь его снова мордой о землю провела.       — Ненавидишь? Совсем… чувств нет? — задаёт дурацкий вопрос.       Какие чувства, когда по доверию прошлись? Думал о ней, не отрицает. Постоянно. И каждая мысль была как воткнутое в межреберье остриё.       — Мне тебя не хватает, Леви…       Невероятно жестокая женщина. Леви криво усмехается. Она знает, на что надавить. На червивое, бьющееся с перебоями над третьим ребром. На иссохшее вечными сражениями сердце Леви Аккермана.       Отодрал от капилляров, а что с выпяченным мясом делать, до сих пор сообразить не может. Ненависть тоже была. Полыхала в первые месяцы — к себе, к ошибке, которую совершил, доверившись. Она ведь непостоянна, потом разворошилась золой, напоследок потухнув с шипением. Попалась бы Микаса на глаза в это время, снёс бы голову, вырвал бы лживый язык. Мучила своим призраком, который до сих пор за спиной следует неуловимой тенью. Не знал, от чего убегает, чего так боится — увидеть её или больше никогда не увидеть.       Затем всё задубело от холода. А сейчас он не хочет её видеть. Или…       Нет.       Очень?       Блять, ненавижу.       Микаса не отводит взгляд, пытаясь высмотреть что-то в нём. Ищет за задворками отстранённости что-то? Зря. Не слышит, как его сердце пропускает несколько ударов. Не уберёт руку — Леви сдохнет. Сгорит, нахуй, думает про себя, ощутив жжение в груди.       — Нет. Чувств нет, Микаса, — выталкивает насильно.       Сжимает с силой кулаки, потому что пальцы мелко трясёт от желания, чтобы не уходила. И одновременно — чтобы никогда не попадалась ему на глаза. Почему из всех, кто должен был преподать ему урок, заставить Леви окончательно очерстветь изнутри, стала его Микаса?       — Но мы ведь…       Мы. Какое слово нашла, режущее наждаком. Мы? Нас? Когда она… Леви морщится от мысли, где она уже замужем. Однако больше не позволяет эмоциям показать всё то, что накопилось копотью внутри. Ждёт продолжения, но, кажется, до неё доходит, как бессмысленно теперь зажигать то, что давно перегорело.       Рвёт всё окончательно:       — Не было ничего у нас. Всё кончено. Давно.       Могут ли расстаться люди, которые и не были по-настоящему вместе?       Кто тогда с ним был? Шпионка? Враг? Своё, родное? И он не знает, чего от неё ожидать сейчас и последующие дни в будущем. Рассказ и признание складные. Только что хочет услышать, задавая такие вопросы? Простились давно и весьма оригинально. Сама же и выдрала с корнем себя, а Леви помог.       — Это… неправда…       Микаса рвано выдыхает и замирает будто от пощёчины — Леви никогда бы не посмел. Затем обмякает, как после судороги. Шмыгает носом и, сделав упрямо шаг вперёд, бьёт его несильно в грудь.       Первый удар принимает молча, хуй знает почему. Но во второй раз готов перехватить, как Микаса, покачнувшись, едва ли не падает. Леви инстинктивно прижимает её за пойманное запястье к себе, вскидывает вторую руку — в случае чего не дать ей упасть. Ловит своё тусклое отражение в её глазах и чуть ли не спотыкается. Ватная, мягкая и податливая.       Прижать так, чтобы оба задохнулись, или сделать больно, задушив? Никогда не признает, что понятия не имеет, где в их разговоре была правда, где начинается и заканчивается враньё. Перестал доверять не только ей, но и себе. И за это готов оттолкнуть сотню раз.       Чувствуя сопротивление, Леви отпускает. Она торопится: взяв в дрожащие руки фонари, опускает низко голову — чтобы не заметил. Но Леви, сука, заметил дорожку слёз. Микаса, качнув светом в сторону, собирает в другую руку подол и убегает прочь.       Бамбуковая роща скрывает в густой обители свою хозяйку, ревнуя, злясь, не давая ему проводить её взглядом. И фонари в душе его гаснут за ней. Так и стоит, прежде чем вернуться к ребятам. В полной темноте — хоть душу выколи.       Ему, впрочем, не привыкать.