Обоюдоострый клинок

      Армин ниже воды, тише травы. План прост в исполнении. Однако интуиция шепчет: не всё так гладко. Сначала Микаса возится с чашками, тихо переговариваясь с Мэй. Взгляд цепляется за необычную посуду с узорами. Всё же он, вопреки миссии, хотел посмотреть на другую страну. Но пока увидел только бескрайнее море и нетипичные постройки улиц и домов.       — Пусть знает, что у вас всё прекрасно. На борту нас подслушивали моряки. Лучших сплетниц даже во дворце не сыскать.       — Мы это обсуждали, Мэй… — отвечает она голосом, которому звучать ровно мешает ком в горле.       Микаса снова шмыгает. Армину почему-то кажется, что она плачет. Нетрудно догадаться из-за кого. Когда объясняла причины своих поступков, он уловил только мимолётный взгляд, который был красноречивее всех её слов.       Хочет узнать: он выглядит так же со стороны, когда касается холодной поверхности кристалла Энни и смотрит на своё бесцветное отражение? Наверняка. Поэтому ему ли не понять её?       Однако загвоздка ещё в том, что и капитана Армин понимает. Сам пленён такой же обманщицей, которая ничего и никогда ему не объяснит.       Когда приходит Киёми, Армин напрягается, старается дышать не так громко. Сердце от волнения стучит в ушах. Он действительно должен будет превратиться, если что-то пойдёт не так? Армин почему-то верит Микасе, но не Киёми. Остаётся надеяться, что всё пройдёт мирным путём.       Их разговор больше похож на холодный звон клинков. Удар, ответ, снова удар. Но между пауз Микаса почему-то кашляет всё чаще и чаще.       — Я не скажу тебе, где Эрен, — огрызается Киёми.       Микаса хмыкает.       — То, что я в любой момент могу тебя казнить за покушение на Кейту, тоже тебя не переубедит?       Киёми держит паузу — застигнута врасплох. Затем таким же спокойным тоном спрашивает:       — Угрожаешь?       Армин улавливает вспышку раздражения в голосе, когда аргументы в споре заканчиваются, а времени, чтобы продумать новые, нет.       — Предупреждаю, — слышится насмешка, — что могу… обвинить Азумабито в измене империи и вздёрнуть всех на виселице. Свидетелем… выступит господин Томиока и…       Микаса спотыкается о свои же слова, делая частые глубокие вздохи.       — Не посмеешь.       — Хочешь… — Микаса тяжело дышит, запинаясь через слово, — это… проверить?       Армин сглатывает. Очень похоже на игру в кости, где, выиграешь ты или проиграешь, зависит от скорости и удачи.       — Всё, ради чего… я, — короткий липкий выдох, — это делаю, — это Хидзу…       — Микаса, ты побледнела, — доносится до Армина участливое.       Он может поклясться всеми стенами, что в голосе Киёми вдруг концентрируется страх.       — Мне…       Что-то вдруг падает, судя по звуку — чашка. Затем раздаётся грохот вперемешку со стеклянным звоном. И тот приступ кашля, который Микаса давила в себе, взрывается, усиливается по нарастающей. Она больше не может связать и двух слов.       — Микаса!       Пора! Ладонь пронзает острая боль от острия. Всё происходит быстро — Армин распахивает перегородки, измазывая их поверхность кровью. Приступив к плану, последнее, чего он ожидает, — увидеть Микасу без сознания на руках Киёми. Та ничего не замечает, хлопает её по щекам и зовёт на помощь. Вокруг собираются тени, выскакивает Мэй, держа в руках холщовый мешочек. Сгребает первую попавшуюся чашку и сыплет в неё порошок. Заливает водой, прижимая к губам Микасы.              — Глотайте, госпожа!              Она послушно осушает чашку, но Армин успевает заметить дорожку крови, текущей от уголка рта к подбородку. Столбенеет от страха, теряется, стоя с окровавленной рукой. Киёми, наконец, замечает его присутствие. И Армин, мысленно извинившись перед Микасой, жёстко произносит:       — Скажите, где Эрен, и Хидзуру не пострадает.       Что-то в её глазах меняется. Киёми прижимает дрожащую Микасу к себе, защищая спиной, словно мать прижимает к груди новорождённого, и кивает. Во рту чувствуется горечь. Не так он хотел договориться. Не путём угроз, где давить страхом означает выиграть. Мэй не даёт даже посмотреть на потерявшую сознание подругу и указывает на выход:       — Господин Армин, вам нельзя терять время. Мои Охотницы сопроводят вас до той пещеры, я останусь с ней.       Плащи разведчиков, окруживших поместье, хлопают по спинам от усиливающегося ветра. Увидев поданный Армином сигнал, Ханджи нервно спрашивает:       — Что происходит? Всё провалилось? — Её глаз ярко мерцает, отражая свет от фонарей.       — Где они? — мрачно спрашивает капитан, скосив взгляд на дверь позади.       — Микасе стало плохо. Киёми с ней сейчас и рассказала, где Эрен.       Армин чешет то место, где когда-то был шрам на лице. Перед глазами до сих пор она, бледная, с алой струёй крови, стекающей по подбородку. Капитан Леви будто чувствует её на расстоянии, раз инстинктивно дёргается вперёд. Ханджи останавливает его за плечо, жёстко перебив:              — Леви! Эрен — вот что сейчас важно.       Кажется, его мало волнует, зачем он внезапно вышел, — только то, почему без Микасы.       Армин оборачивается, услышав топот и скрип. На двускатной отделанной чёрными черепицами крыше стоят тени. Мэй словно появляется из ниоткуда, называет маршрут и приказывает сопроводить их к какой-то горе.       Безликие, бесполые — прыгают на землю, ожидая лишь того, что за ними последуют.       — Леви? — зовёт Ханджи, когда тот вдруг останавливается посреди дороги.       Она устала, поскорее хочет закончить с этим и, наконец, заняться вопросом Марли.       Он сам не узнаёт свой голос: хриплый, сбитый от внезапного укола в груди. С Микасой что-то случилось, и он, сука, просто не может себя заставить сделать хотя бы шаг. Один. Попытался — не смог. Должен убедиться, что с ней всё в порядке, иначе… Ханджи, как всегда, понимает с полуслова.       — Иди. Придёшь чуть позже.       Микаса лежит в постели, около неё суетится Мэй, то принося воды с тряпкой, то какие-то травы. Свет от фонарей вокруг позволяет увидеть глубокую морщинку между бровей, то, как она хрипит что-то сквозь сжатые зубы. Когда Киёми выжимает тряпку, Леви глухо произносит:       — Что с ней?       Почему стало плохо? В первый раз или такое с ней часто? Не припомнит на Парадизе её в таком состоянии.       — Чёрт, Микаса.       Леви садится рядом, мало беспокоясь о том, как на него смотрят — во все глаза, ожидая объяснений. Он перехватывает тряпку из чужих рук и осторожно вытирает влажный лоб. Медленными расчёсывающими движениями убирает слипшиеся пряди её волос.       — Она вдруг начала задыхаться. Мне бы тоже хотелось узнать, в чём дело. Она ведь не беременна, Мэй, так? — интересуется Киёми.       Леви лениво приподнимает бровь, переводит взгляд на Мэй. Киёми держит в руках деревянную миску и просит помочь её приподнять. Микаса вся дрожит, прижимается к нему сразу же, почувствовав тепло.       — Да. Слухи о её болезни начали распространяться по столице, поэтому Микаса-сама решила объявить о беременности.       — Какой болезни? — спрашивает Леви.       Что с ней происходило, пока они не виделись? Он невольно прижимает её крепче. Какого хуя с ней здесь творилось? Глаза Микасы под веками бегают, ресницы дрожат. Блять. Лоб снова покрывается испариной, а тяжёлое дыхание учащает его собственное.       Киёми хмурится, сложив руки на коленях. Мэй впивается в него сосредоточенным взглядом и, не скрывая раздражения, говорит:       — Госпожа Киёми, капитан Леви. Госпоже нужен отдых, попрошу вас выйти. Подробности она расскажет сама. Если посчитает нужным.       Он кидает на Мэй убийственный взгляд, но та не воском плавится — режет с тем же холодом. Леви нехотя укладывает Микасу обратно, чувствуя противоречие во всём. Проводит по её лицу пальцами, едва касаясь, едва уговаривая себя убрать руки.       Леви отталкивает, а потом горит от беспокойства. Не хочет видеть, но смотрит. По привычке. Потому что она уже на подкорке. Точно знает: жизнь Микасы сейчас важнее. «О какой болезни идёт речь?» — думает, выходя из дома.       Как ни странно, когда Киёми выходит вслед за ним, становится спокойнее.       — Я провожу до Эрена, — бросает коротко через плечо.       Леви криво усмехается, но кивает. Сюрпризы не заканчиваются. Сама же похитила, теперь до него провожает. Поместье, которое он слишком хорошо помнит, растворяется за спиной.       — Вы влюблены, — говорит так невозмутимо, с гуляющей ухмылочкой на губах. — Оба.       Сердце Леви дёргается. Он игнорирует её замечание, однако по шее расползается краснота. Идут молча через какую-то деревню, сквозь очередной небольшой лес, и, когда показывается пещера, Киёми вдруг склоняется перед ним в поклоне.       — За свои поступки просить извинения бессмысленно. Представься возможность, я бы всё сделала ровно точно так же. Однако за то, что Микаса стала такой, кажется, я должна благодарить именно вас.       От её хитрой ухмылки мороз по коже. Больше она ничего не объясняет и скрывается в темноте пещеры.

***

      Микаса просыпается от мягкого прикосновения к щеке и слишком знакомого голоса. Резко открывает глаза. Потолок и узоры на нём расписаны как в её поместье. Правда, зря она вскочила — голову будто о колокол ударили, и звенит в ушах точь-в-точь.       — Госпожа, пожалуйста, лежите!       Мэй помогает ей сесть на футоне, услышав отказ от сна. Какие уж тут грёзы. Тотчас натыкается на несколько пар глаз и, когда теряется в знакомой зелени, не может не воскликнуть эмоционально:       — Эрен!       Помнит только то, что после разговора с Леви перенервничала. Затем пришла Киёми, они разговаривали, и…       Эрен помогает встать, придерживая за спину. Бледноват, но, кажется, вполне в здравии — даже щёки появились.       — Порядок?       Микаса кивает, устраиваясь поудобнее. Мэй толкает ей в руку миску с отваром. Запах просто отвратителен. Первый порыв — отвернуться и выблеваться. Но воротить нос поздно, Мэй смотрит слишком пристально, предупреждая одним взглядом: «Не отстану, пока не проглотите всё до капли».       Хоть бы кто отвернулся для приличия — все прожигают насквозь, видя, как она морщит и кривит лицо в разных гримасах.       — Микаса. — Недоверчиво-растерянный взгляд Киёми находит её.       Она ждёт объяснений? Нет, не только она. Все.       — Вернёмся к этому позже, — меняет тему Микаса и, выпив содержимое до дна, отдаёт миску обратно. Не видит смысла откладывать, переходит к делу: — Ханджи, я выполнила условия сделки.       — Вижу. — Она сильно хлопает по спине Эрена.       Тот айкает, потирая позвоночник. Микасе становится легко, как только слышит довольный хохот главнокомандующей. Невольно ищет взглядом Леви. Щёки вдруг обжигает — он уже смотрит на неё. Беспокоится?       — Что ж, чем быстрее мы уедем, тем лучше. Но от ванны и еды я бы не отказалась, — тянет она, хрустнув шеей.       — Мы тоже, — синхронно мычат Конни и Жан, оперевшись друг о друга спинами.       Усталые, невыспавшиеся и голодные. Живот Саши громко урчит — по комнате прокатываются тихие смешки.       Микаса тоже улыбается, продолжая смотреть на Леви. На его губах нет мягкости, но взгляд изредка останавливается на ней — изучающий и одновременно скучающий. Из-за того, как он смотрит, внутри будто мажет крыло бабочки.       — Я поеду с тобой, — вдруг говорит Киёми. Та веселость и лёгкость между ребятами исчезает, стоит ей продолжить мысль: — Одну на этот раз не отпущу.       У Микасы нет сил спорить, лишь спрашивает устало:       — Ты собираешься мне мешать?       Она качает головой.       — Только исправить то, что испортила я сама. Ты так просто не сможешь отказаться от престола, кланы будут спрашивать. На этот случай мы объявим о выкидыше и серьёзном ранении при покушении. Скажем, что императрица лечится в Хиндостане, а когда их пыл поутихнет, объявим о твоём желании отречься от престола. Я буду послом на Парадизе, к тому же Кейта пока не может назначить другого министра иностранных дел. Вести дела один — тоже. Понимаю, дочка… чести мне это не добавило, но я делала всё, чтобы спасти Хидзуру. Мне не верится, но попробовать мирный способ поменять пророчество, наверное, не поздно.       Повисает тревожная тишина. Армин вклинивается в разговор первым:       — Микаса… ты собираешься отказаться от трона?       Кто-то позволяет себе слишком много эмоций, а кто-то — Микаса — по-прежнему смотрит на Леви. Она кивает. Наконец-то та свобода, которую она хотела, так близко. Только вот, что делать потом, Микаса не знает. Главное — убедиться, что Хидзуру не угрожает опасность.       Список дел таков: навестить дом в Шиганшине, заняться своим здоровьем, и, если… выживет — Микаса ухмыляется от собственных мыслей, — сделает Леви предложение. Шаг за шагом будет доказывать, что она стоит доверия. Пусть позволит быть рядом, а потом… будь что будет.       Киёми может иметь собственный план, но пока Кейте ничего не угрожает и цели о сохранности их родины совпадают, то Микаса готова пойти навстречу и положить конец этим клановым распрям. Однако…       — Ты нужна здесь, тётушка, — холодно обрывает она. — Я поеду одна, с новыми инженерами, в качестве посла. Не знаю, как отреагируют другие военачальники на тебя. Думать о плохом не хочется, но ты нужна Хидзуру. Здесь. Это приказ.       Ханджи, вытянувшая забавно лицо, наверняка думает, что всё происходящее — сон. Причём сон сошедшего с ума параноика. Но, поправив повязку и очки, выбирает первое. Так быстрее. Микаса громко и облегчённо выдыхает, обводит всех ясным взглядом, и лёгкие будто дышат на полную — не болят. Правда, горло саднит немного, наверняка простыла. Эрен выглядит задумчивым, смотрит на Микасу несколько странно. Она невольно поправляет волосы, мало ли, может, после сна выглядит как… Ох, Ками-сама! Она ведь только проснулась, Леви наверняка поэтому так пристально смотрел. Она даже не умылась, не причесалась.       — Мэй, — тихо шепчет ей, сидящей рядом, пока ребята обсуждают дальнейшие переговоры на Парадизе. — Как… — Совсем переходит на тихий шёпот: — Как я выгляжу?..       Та смотрит сначала на Микасу, затем на Леви. Что-то в её глазах игриво вспыхивает.       — На Хидзуру нет равных вашей красоте, госпожа.       Микаса хмурится и машет рукой, прогоняя от себя врунишку Мэй, словно назойливую курицу. Кыш-кыш. Нашла время для шуток.       Через полчаса слуга Кейты оповещает о прибытии его величества. Он здоровается со всеми сдержанным кивком. Киёми и Мэй поднимаются, склоняясь почтительно. Сегодня он выглядит иначе — в толк трудно взять, что именно изменилось. Кейта отводит чёлку к затылку, и Микаса замечает: он без золотой заколки. Взъерошенный, пахнущий предрассветным инеем, с длинными смоляными волосами. Он выгибает бровь, спрашивая без слов:       «Что такое?»                    Она качает головой и понимает: пора. Договорились ещё до прибытия разведчиков, что Микаса уедет вместе с ними. Просит Мэй принести два спрятанных в сундучке документа. Киёми ни о чём не догадывалась и даже понятия не имела, что впервые кто-то из Полуночных охотниц открыл свой лик. Не просто одна из синоби — дзёнин.       Первый свёрток она протягивает Мэй. Та громко ахает, недоверчиво качает головой, прижимая ладонь ко рту. Глаза её, широко распахнутые, блестят от влаги. Она долго к этому шла. Денно и нощно рисковала жизнью, чтобы…       — Именем императрицы и властью, наделённой милостивыми богами, Полуночные охотницы объявляются свободными. Мэй.       Микаса делает паузу, сжимая свёрток в её руке.       Полуночные охотницы известны сводом бесчеловечных правил: рождённые от самураев дочери должны стать следующими членами организации, а сыновья — служить в храме. Они не имеют права видеться с семьёй.       — Вы свободны от службы и можете воссоединиться с семьёй. Можешь больше не скрывать сына и забрать его из храма. Как и все вы. Вы больше не убийцы.       Мэй прижимается лбом к поверхности кипарисовых половиц и шепчет дрожащим голосом:       — Благодарю вас, луноликая…       Микаса поворачивается к Кейте, протягивая свёрток и ему. Его взгляд темнеет, складка меж бровей становится текстурнее. Выдыхает. Привыкла к его характеру — он злится.       — Это…       Он холодно перебивает:       — Я знаю, что это такое, Микаса. Но не спеши с этим. Ты всегда можешь вернуться, это место — твоё по праву, крови и плоти.       Она накрывает его ладонь своей, мотает головой и наконец видит, как холод в нём медленно тает. Время пришло. Чтобы разобраться, что делать в будущем, ей надо узнать о своём прошлом. Чтобы сделать твёрдый шаг, надо знать, где и как ты научился ползать. Ей больше нечего терять.       Впереди самое трудное — помириться с Парадизом, взяв с собой инженеров. И, наконец, сжечь первый мост, построенный на лжи и ветхих бамбуковых палках.       — Возьми это. Там императорская печать. Как только дела с Парадизом будут налажены, ты станешь единовластным правителем Хидзуру.       Киёми хмыкает, отводя взгляд.       — И к тебе, тётушка, у меня есть дело.       Та дёргает ухом, но начинает внимательно слушать. Высокопарные слова куда-то исчезают.       — У меня нет опыта в ведении переговоров с другими странами. Поднебесная, Хиндостан, Марли — все сотрудничают с тобой.       Долгий час они обсуждали, есть ли решение, по которому можно сгладить такой затяжной конфликт между марлийцами и Эльдией, но с каждым разом натыкались на тупик. Пакт о ненападении — вопрос доверия. Мир не доверяет Парадизу. Но если бы другие страны дали им хотя бы шанс… Шанс исправить то, что натворило предыдущее поколение.       — Проблема в том, — вспоминает Киёми, — что видения о Дрожи Земли расплывчаты. Я вижу часть тела титанов, землетрясение, однако будущее изменчиво, часто видения не так просты, как кажутся. В нашем роду с даром пророчества осталась лишь я. После моей смерти оно перейдёт кому-то другому, не достигшему совершеннолетия. Молодому уму.       — Неужели ни у кого в прошлом из Азумабито не было подобных видений? — спрашивает Кейта.       — Нет. — Киёми опускает голову. — Я прочитала все записи, все летописи, ищу до сих пор. Но был бы от этого толк… Ах да… Пока Эрен был в заключении, со мной связался Зик Йегер. Или же, как я думаю, вы знакомы — Звероподобный титан.       Повисает молчание. Микаса давится от возмущения.       — И ты молчала, — отрезает Микаса с едва сдерживаемым гневом. Она серьёзно?! — Почему?       Киёми вкратце пересказывает их разговор сразу после битвы за Шиганшину: то, как можно было вернуть Хидзуру былое могущество с помощью ресурсов на Парадизе, в особенности — уникального газа. Также перечисляет суть соглашения.       И от этого у Микасы ползут мурашки. Они ставят условие: использовать детей Хистории. Эрен, молчавший до этого момента, почти срывается на крик:       — Зик Йегер и правда думает, что мы будем растить собственных детей на убой?! Такой же план был относительно Микасы, верно? Если бы он удался, вы бы не стали так интересоваться Зиком. И вы без зазрения совести собираетесь жертвовать невинными детьми?       Киёми не видит смысла любезничать. Вскидывает голову, обводит присутствующих невозмутимым взглядом.       — Каждый хочет сохранить свою страну, нацию, дом. Мои методы покажутся бесчеловечными, потому что вам только предстоит сотрудничать с остальным миром. Таковы реалии: у всех людей, как и у стран, свои интересы. Всем приходится чем-то жертвовать: совестью, моралью, собой, родными, даже своей свободой. Ваше одобрение и суждения мне безразличны, как и ваши проблемы. Их никто решать не обязан. Решение за вами. Однако, если вы будете угрожать миру расправой, он ответит вам тем же.       Микасе на это нечего ответить, как и ребятам, которые погружаются в свои мысли. Ханджи протяжно выдыхает, взъерошив волосы. Усталым тоном, наконец, заканчивает эту перепалку:       — Сначала надо вернуться обратно. Посовещаемся позже. Можем ли мы воспользоваться одним из ваших дирижаблей?       Киёми кивает. Ребята начинают расспрашивать Эрена о деньках в пещере, затем выходят на улицу — терять времени нельзя. Уедут сегодня же. Микаса провожает глазами уходящего за ними Леви. Тот бросает на Кейту нечитаемый, но долгий взгляд, а когда переводит его на Микасу, резко отворачивается. Киёми цыкает, бормочет что-то вроде «ну и ну» и выходит за поднявшейся Мэй.       Кейта не двигается. Поджав губы, качает головой. Не верит.       — Это… — его голос хрипит, — прощание?       У Микасы не должно, Ками-сама, не должно щемить в грудной клетке. Но…       — Нет, не прощание.       Прежде чем осознать, она оказывается в его крепких объятиях, уткнувшись носом в шею.       Привыкла, привязалась, как и он в ответ. Только чувства к нему похожи на братские, не на что-то большее. Микаса доверит ему свою жизнь, готова рискнуть своей ради него. Но она уверена — ещё свидятся. Микаса гладит его мягко по спине, успокаивая.       — Береги себя, Кейта… Пожалуйста, будь осторожен здесь. Теперь, без Полуночных охотниц, нужно держаться за самураев. Ты должен быть на шаг впереди врагов. Манипулируй, не поддавайся жалости, но с народом будь справедлив.       — Я помню о твоих условиях Микаса, — осторожно отстраняется он, шурша кимоно. — Сундуки с золотом и всеми твоими вещами я перенесу сюда. Поместье — твоё. Ты можешь вернуться в любое время. Знай, что двери моего… нет, твоего дворца всегда для тебя открыты.       Кейта достаёт письмо, просит прочитать его, когда на Парадизе ей будет не хватать поддержки родины. Затем берёт руку в свою и, окидывая лукаво лисьим взглядом, целует тыльную сторону её ладони. Прижимает ко лбу.       — Я буду ждать вас, моя луноликая.

***

      Дирижабль рассекает дымное одеяло облаков. Безмолвие сидящих друг напротив друга людей оплетается вокруг их тел, стискивая до плохого кровотока.       Микаса, поправив пояс на рейфуку, проталкивает склизкий комок в горле и идёт в отсек лётчика. Леви поднимает на неё нечитаемый взгляд и снова погружается в свои мысли. Ребята сейчас отрешённые. Безэмоциональные. Слова Киёми, безусловно, остры, но правдивы.       Лётчик вкратце докладывает о том, что скоро они будут у цели. Впереди за плотным туманом виднеется цепь гор и стены. И вот снова Микаса будто впервые садится на дирижабль, но не как тогда, не в качестве шпионки, а посла.       Мэй со слезами на глазах складывала её вещи. Прощание было долгим и эмоциональным. От одного воспоминания стало тесно внутри. Микаса уже была готова дать ей по голове, чтобы не ковыряла изливающееся от тоски кровью сердце. Но Мэй вытьём и слезами выбила из груди такой же скулёж. Кейта, стоящий позади, опустив голову, не добавлял Микасе облегчения. После долгих объятий троица нашла в себе силы расстаться.       Она нервничает, выходя из дирижабля. Армин с Эреном вдруг становятся по бокам от неё.       — Держись нас, — коротко произносит Эрен, смотря сосредоточенно перед собой.       Его волосы щекочут теперь ключицы, поэтому просит одну из кандзаси. Она помогает ему собрать часть в пучок и пронзает острой конечностью украшения густоту. Микаса бросает взгляд через плечо на Леви за спиной. Знает, не имеет права просить у него ничего, и всё же ей нужна сейчас его невозмутимость. Просто посмотреть, почувствовать, чтобы успокоиться.       Зелёные глаза Эрена вспыхивают, когда кто-то из военной полиции у входа в замок наставляет на Микасу ружьё. Он закрывает её собой, не позволяя никому даже шаг сделать в её сторону. Рука ложится на рукоятку катаны, в случае чего она сможет за себя постоять.       Пока Армин договаривается об аудиенции у Хистории, Микаса замечает, что Леви вдруг встаёт рядом и тоже держит ладони на рукоятках.       Она приоткрывает рот, давясь воздухом. Неужели он её… защищает?       Собрание длится около трёх часов, где Ханджи рассказывает обо всём недовольным военачальникам. Кто-то не верит в дар Азумабито и обвиняет в обмане, кто-то крепко задумывается. Хистория, сидящая напротив, смотрит пристально, недоверчиво. И Микаса понимает, что, возможно, когда правда о её шпионаже вскрылась, она потеряла гораздо большее, чем рассчитывала. Верную подругу. Которая её не простит. Обе верны своему народу, и больше им обсуждать нечего. И сундуки с подарками, тканями, сакэ и другими хидзурскими сувенирами этому воспрепятствовать не смогут.       — Эрена Йегера вернули только благодаря Микасе, — начинает Армин, получивший дозволение высказаться. — Пакт о ненападении и сотрудничество с Хидзуру могут послужить примером остальному миру, что мы не опасны!       Дариус чешет бороду и делает глоток чая. Все измотаны выяснениями отношений. Однако выбор для Парадиза очевиден: сотрудничество. Вопреки всему. Любая агрессия с их стороны будет восприниматься особенно остро.       Ненависть — лишь следствие страха. Мир не просто их боится. Мир от них в ужасе.       Спустя очередной час решение было принято, как и документ, который подписала Хистория.       Она вдруг протягивает ей руку и улыбается. Их улыбки друг другу скомканные, а рукопожатие быстрое.       Военная верхушка поставила несколько условий. Первое: личные вещи Микасы тщательно обыщут. Второе: писать письма Хидзуру она будет под диктовку. А тот, кто будет это всё записывать, должен заняться перифразом. Также во время визита в Шиганшину и пока будет строиться новое посольство она будет находиться под присмотром того, кто уже имел с ней тесный контакт и, в случае чего, сможет остановить второго по счёту сильнейшего самурая человечества. Сердце пропускает удар.       Под присмотром бывшего телохранителя — Леви Аккермана.

***

      Дом, укутанный деревьями в гуще леса, больше не пугает Микаву Азумабито отдалённым волчьим воем и сумеречной тайной. Частокол вокруг него кажется хлипким подобием защиты, но почему-то успокаивает уже немолодое сердце. Зимой, когда снег на улице почти по колено, она вяжет новую шапку. С цветом дочка уже определилась. Дело осталось за малым — закончить до её дня рождения.       — Мамочка! А можно мне ещё это на шапку прикрепить? — Она вдруг приносит брошь с крыльями свободы, заставив Микаву растерять все слова.       — Откуда ты это взяла?       Разумеется, она знает, что Микаса нашла это в шкафу. Вот только… брошь была в маленьком сундучке.       — У нас, похоже, завелась маленькая мышка? — качает головой Микава, улыбаясь.       Дочь краснеет, прячет стыдливо глаза, перекатываясь с пятки на носок и обратно.       — Почему ты никогда не рассказываешь мне о той сказке, которую пишешь?       Микава качает головой и хлопает на место рядом с собой. Вторую часть книги было особенно трудно писать. Но через бумагу прошлое медленно, но верно отпускало. Только вот… было бы так просто забыть человека, с кем сердце билось будто впервый раз.       — Жил когда-то офицер, он был нелюдим, его называли плохим человеком, потому что предпочитал одиночество людскому обществу. И вот, однажды… — Микава старается подобрать аккуратные слова, — его нашла девушка — травница. Раненого, в лесу. Они очень сильно полюбили друг друга. Но офицер всё чаще и чаще пропадал на работе. Жил будто на острие клинка, между жизнью и смертью. В один день офицер не вернулся с последней экспедиции. Пропал на целых пять лет, и травница решила, что пора жить дальше. Первые годы она много плакала, а когда прошли следующие два — встретила другого, вышла замуж, родила замечательную дочь.       Микава протёрла собирающиеся слёзы Микасы.       Её нежная девочка всегда была чувствительной.       — И… что случилось потом? — Микаса легла на её колени, шмыгнув носиком.       — Потом он вернулся. Но не мог больше… — Микава сглотнула ком и вытерла собирающиеся слёзы. — Не мог больше ходить. На этой экспедиции его очень сильно ранили. И перед тем, как умереть от болезни, он очень хотел меня увидеть.       Микава стояла на том холме с дочкой в руках. Преданная и предавшая любовь. Вышедшая замуж за другого. С тех пор Микава больше его не видела. Только спустя пару месяцев пришло письмо:       «Прости меня, фиалка. У тебя прекрасная дочь. Её лицо напоминает мне полную луну. Будь счастлива.       С любовью, твой А».       Микава тогда добежала до его дома, сердце стучало неистово. Просила богов — лишь бы успеть! Но его квартира встретила её обветшалой мебелью и тишиной. Его родные развели руками, и…       Здесь покоится доблестный воин за свободу. «А».       Проводили до могилы, на которой с тех пор всегда ютились фиалки.       Микава задавалась вопросом: дописать ли книгу как есть? Но не будет это слишком жестоко? Странно жалеть чувства тех, кто это прочитает, ведь жизнь не обладает таким милосердием. Она бывает жестока. Гриша Йегер помог ей с печатью, познакомил с редакторами, говорил, что почти вся страна ждёт продолжения истории!       — Нет! — протестует Микаса, нахмурив брови. — Мамочка, они же поженились потом, правда? Скажи, что поженились, пожалуйста! Как вы с папой!       Микава смотрит на неё распахнутыми глазами и тяжело вздыхает. Но почему бы и нет? Пускай нереалистично, но она допишет финал так, как хотела бы прожить жизнь с бывшим возлюбленным. А ведь дочь даже не подозревает, что одним своим капризом спасла сердца всех читателей.       — Да… — севшим надтреснутым голосом шепчет она, обнимая Микасу.       Её нежное счастье, лик луны. Фиалка. Единственное сокровище. Микава гладит её по волосам, целуя в висок. Брошь, которую подарил её офицер, падает на пол.       Не всем возлюбленным суждено быть вместе. Микава лишь надеется, что дочь не повторит её судьбу. И встретит того, кто подарит ей надёжность и такую же прелестную дочь.       — Будь с тем, кто полюбит тебя больше, чем службу, — даёт последний совет, не зная, что это их последний разговор.       Не зная, что через месяц умрёт, защищая дочь, а Микаса больше никогда её не вспомнит.

***

      Её дом в Шиганшине ограбили. Ничего не осталось. Ни единого напоминания, кроме сломанной кровати, пыльной пары обуви без подошв, куклы Эрена без головы. Снаружи дом оброс мхом и лишайником. Дверь страдальчески держится на последних петлях. Окна выбиты — без стёкол. Внутри пахнет сыростью, пылью, чем-то древесным.       Микаса проводит пальцами по разбросанным чистым листам — вероятно, на них мама и писала. Она вдруг чихает от пыли. Наверное, эта кровать у входа была её родителей. Стеклянное крошево под ногами громко хрустит. Микаса наступает на что-то крупное и морщится.       Брошь. С крыльями разведки. Застрявшая среди деревянных половиц, покрытая толстым слоем пыли. Очень странно. Эрен говорил, что они жили в лесу, никто из них не служил в разведке. Микаса прячет находку в кармане брюк.       А другая комната была меньше, с одинокой кроватью, столом и тумбочкой. На той — вязаная корзина, в которой, к удивлению, были лишь…       — Нитки? — спрашивает в пустоту, сдув с них пыль.       — Ты шила кукол.       Микаса вздрагивает от голоса Эрена позади. Поверить не может, что умела. Всегда думала, что иголку с ниткой в руки никогда не брала! Всё служанки за неё делали. А оно вон как оказывается…       Микаса ещё несколько минут изучает дом, однако больше ничего примечательного не находит. Параллельно Эрен рассказывает ей немного о детстве, как много гуляли, дружили, играли. Напоследок обводит взглядом каждый угол дома… нет, места, которое когда-то было её домом, и выходит на улицу. Этот визит не помог вернуться в прошлое — хотя бы на один день! День, когда детство было наполнено любовью и теплом родителей.       Микаса надеялась, что вспомнит, но нет. Увы. Во рту плещется желчь. Ни один фрагмент не всплыл в голове. От её мамы осталась лишь книга, об отце — ничего. И непонятно, чья это была брошь. Микаса проглатывает ком в горле, мотая головой. К чему слёзы? Родители умерли, защищая дочь! Она была ими любима и желанна. Сердце наполняется не только скорбью, но и гордостью. Микаса горда зваться Аккерман. Это всё, что ей нужно и важно было узнать. Напоследок крепит брошь на передний зелёный карман и обходит дом.       Их похоронили рядом. Два одиноких камня, на которых высечены имена: «Микава и Калев». Она вспоминает молитвы, складывая руки. Губы дрожат, как и воздух от её глухого шёпота:       — Я вас очень люблю, мам, пап.       Эрен вдруг кладёт ладонь на её плечо, тянет к себе в крепкие объятия. Не подозревая, что ей нужна поддержка. Впрочем, она и сама не подозревает. Над их головой собираются свинцовые тучи, где-то далеко гремит гром. Скоро зашипит дождь, оплакивая вместе с ней давно утерянное. Навсегда забытое.       Леви ждёт их у крыльца, скрестив руки на груди. Безразлично кивает, вскакивая на седло. Микаса хочет взять его за руку, но гасит этот глупый порыв. Неужели так будет всегда и способа снова завоевать его доверие больше нет?

***

      Ей показывают на ту же комнату, что и тогда. Микаса видит сложенные аккуратно на столе вещи и фыркает. Даже её гребень убрал. Не выкинул — подмечает ехидно, поправив прядку волос. Книги тоже любезно перенёс, правда, вторую часть, похоже, счёл своей собственностью и оставил себе.       Бросив в камин дрова, раздумывает о том, что делать с Леви. Глаза цепляются за языки пламени, вводят в гипноз. Даже не верится. Такой путь прошла, и наконец та свобода, о которой помыслить не могла, сама ложится на ладони. Микаса сжимает её крепко, боясь, что та сбежит. И всё-таки, что с ней делать дальше? После того, как национальной безопасности Хидзуру не будет ничего угрожать? Будто заново учиться ходить, принцип-то знаком: просто переставляешь ноги! А колени всё равно дрожат, и ты постоянно спотыкаешься, спрашивая саму себя: «Что делать дальше?»       Она вспоминает Кибо — мальчика с рынка. Как мама смотрела на сына — как на самое дорогое сокровище. Микава наверняка была счастлива жить в уединении. Рядом с возлюбленным, без лишних глаз. Была ли у неё на Хидзуру семья? Киёми была ей как мама, но теперь, зная, к чему та её готовила, в сердце будто прыскают чернилами. Её амбиции очернили их узы.       У всех кругом была своя семья. У Армина — Эрен. У Кейты — мама и братья. У Мэй — сын и муж. Наверное, это замечательно — иметь в этом мире что-то своё. Свои вещи, своего человека. И у неё был. Леви. Убедилась в этом, когда они были в поместье. Микаса могла не привязываться, могла не сближаться. Какая чушь. Самообман.       Микаса знает почти всё о его прошлом. Интересно, навещал ли он их с Кушель старый дом? Понимает ли он её чувства, если навещал? Как же ей не хватает его. Он в соседней комнате, а такое ощущение, будто за другим континентом. На Хидзуру он был ближе всего, потому что письма писала. А сейчас… она, как отъявленная эгоистка, нуждается в его поддержке. Не сложись всё таким образом, Микаса уверена: он был бы рядом в этот момент.       Но поговорить они должны. Нет, обязаны. Она это так просто не оставит. Может, пока не знает, на что хочет потратить свободу, но конкретно сейчас Микаса хочет его увидеть. В голове проносятся слова поддержки, пока топчется у порога: «Сможешь, не бойся, не ударит же он тебя, в самом деле?»       Стук. Ещё один. Слышится скупое: «Входите».       В груди растёт и ширится комок оголённых нервов. Тогда думала, сердце остановится. Сейчас даже желудок приклеивается к позвоночнику от волнения…       Внутри его кабинета ничего не поменялось. Микаса, сцепив руки за спиной, качается с пятки на носок. Диван всё там же, а полка книг опустела наполовину. Он сидит за столом, что-то быстро пишет, даже не подняв взгляд, отрезает:       — Говори.       Микаса проходит к полкам книг. Ищет корешок, на котором написано «М.А», и листает его как ни в чём не бывало. Ей срочно нужно что-то взять в руки, иначе от нервов ничего толкового не скажет.       — Если нечего сказать, уходи.       Микаса, сглотнув, выдыхает через нос. Если не сейчас, то Леви навсегда закроется от неё.       — Что мне сделать, чтобы ты простил меня? — глухо спрашивает, делая вид, что читает.       — Если ты снова об этом, — лениво отзывается он, — нам нечего больше обсуждать.       Она резко захлопывает книгу и становится перед его столом. Леви, оперевшись подбородком на сцепленные руки, впивается в неё многозначительным взглядом. Нечего обсуждать? Серьёзно?       — Да, я обманывала тебя. Но, расскажи я правду ещё здесь, на Парадизе, что бы ты сделал?       Кажется, ей удаётся застигнуть его врасплох.       — Ты был бы вынужден меня сдать. И мы оба это знаем. — Обида в груди за такой поворот событий бессмысленна. Но Микасе всё равно неприятно. — Выслушай меня сейчас. А потом я приму любое твоё решение.       Он откидывается на спинку стула. Скрестив руки на груди, обозначает свою позицию.       — Микаса, — раздражённо-терпеливо произносит сквозь зубы, — назови хотя бы одну стоящую причину, почему я сейчас должен отложить дела и снова эту хуйню обсуждать.       Она обходит стол, опираясь на него кончиками пальцев. Наклоняется к нему максимально близко, находя опору по обеим сторонам его лица. Игнорирует укол в груди, однако больше убегать не позволит.       — Потому что я всё ещё тебя люблю.       Вот теперь не просто удивлён. Леви ошарашен.       — Отойди, — тем не менее холодно приказывает он.       От близости его лица бросает в жар. Микаса мотает головой, наклоняясь ещё ближе. Ей нужно узнать, что у него остались чувства. Нет, ей это важнее, чем всё остальное.       — Ты скучал по мне? — шепчет она в его приоткрытые губы.       Ещё чуть-чуть, и не выдержит такого соблазна — прижмётся к его губам своими. Леви, плотно сжав рот, сводит брови к переносице. Она зеркалит его холодный взгляд, стараясь не отводить. Если угрожающее выражение лица Леви и действует на кого-то, то только на его солдат. Микаса не его подчинённая.       — Всё ещё злишься на меня?       — Не злюсь, — вдруг отвечает он. — Я тебе не верю. И не доверяю.       — Мэй мне всё рассказала. Той ночью ты пришёл ко мне…       Он не видит смысла отрицать. Пришёл. Леви, устало выдохнув, прикрывает глаза, словно смирился со своей участью. Смирился, что она не отстанет так просто. Вопрос верности для него очень важен, и Микаса, будучи на Хидзуру, убедилась: верность — важнее любви. Доверие — её основа.       — Я верну твоё доверие.       Леви качает головой, хочет что-то сказать, как Микаса, напуганная тем, что снова её оттолкнёт, накрывает его губы ладонью. Целует собственные костяшки, мысленно пообещав себе, что скоро их поцелуй будет настоящим. Обязательно.       — Дай мне шанс.       Сердце громко стучит — эхо отдаётся в ушах. Теперь она обхватывает его лицо ладонями, гладя большим пальцем скулу.       — Ты замужем, Микаса. — Ещё один аргумент.       У неё голова кружится от того, как он произносит её имя. Мягко, с резким ударением. Глаза темнеют, когда она качает головой.       — У меня был только ты. — Не знает, стоит ли сейчас говорить о том, что Мэй почти связала их браком. Пока нет. И так ступает по тонкому льду, тщательно подбирая слова. В любой момент Леви может выставить её за дверь. — Моя единственная близость была только с тобой, Леви.       Он молчит. Микаса больше не напирает. Сказала всё, что хотела. Решение осталось за ним. И Леви принимает его. Убирает её руки, задев браслеты, и произносит окончательно:       — Время покажет. А сейчас — уходи.       Микаса послушно отстраняется, зная — это всё, что может сейчас пообещать.       — Обещай, что, как только всё наладится, мы вернёмся к этому.       — Хорошо, — сдаётся он, заставив сердце увеличиться вдвое.       — Можно я заберу ту книгу? Её написала моя мама, — зачем-то уточняет она.       Леви удивлённо вскидывает брови, но никак не комментирует. Затем кивает, вернув внимание бумагам.       — Как хочешь.       Микаса бросает тихое «спасибо» и тихо закрывает за собой дверь, прислонившись устало к её поверхности. Это… почти успех, верно? Леви не оттолкнул окончательно, всего лишь попросил время. Микаса, прикрыв глаза, сильно бьёт себя кулаком в грудь. Горло стискивает колючий ком, в глазах собираются слёзы.       Сколько этого времени должно пройти? Старые мосты сожжены: она не нуждается в телохранителе, а он… больше не нуждается в ней.

Конец третьей части