Обоюдоострый клинок

      Микаса гадает об этом времени месяц. Второй, третий, четвёртый… Дни тянутся, бесконечно серые, а Леви… молчит. Они больше не разговаривают, едва пересекаются взглядами. А потом обоих засасывает бесконечный круговорот событий. Захваченный марлийский корабль и военнопленные, рейд в Марли. Дела отнимают обещанное Леви время, заставляя Микасу оставаться в подвешенном состоянии.       — Ханджи. — Микаса небрежно бросает железные балки рядом, заставив ту подпрыгнуть.       — Чего такое, Микаса? — не отрываясь от каких-то чертежей в руках, спрашивает Ханджи.       Оньянкопон рядом тактично удаляется, приветливо улыбнувшись ей. Если он и вызывает у неё доверие, то едкая, хитрая ухмылочка Елены уж очень напоминает Микасе тётушку.       Микаса жалуется на боль в мышцах — тренировки с УПМ никто не отменял. Ребята согласились поднатаскать её в свободное время. Ханджи скользит по ней удивлённо-восхищённым взглядом, будто видит впервые.       — Ты так выросла! Какой у тебя сейчас рост?       Она равнодушно пожимает плечами. Не интересовалась.       — Сейчас, погоди, посмотрю в повозке! — отмахивается она.       Микаса благодарно кивает, поправив короткую прядь волос за ухо. Хвостик не спасает от жары, заставляя постоянно хлопать рубашкой в надежде хоть как-то проветриться. Кидает очередной взгляд на Леви, который жалуется на какие-то там оглобли. Теперь, если сравнивать, Микаса сейчас гораздо выше и натренированнее, чем была.       Ханджи копается в вещмешке, доставая какие-то лекарства, объясняет, что лучше пить их в течение трёх дней. Возможно, это из-за частой смены места жительства.       — Ханджи, — робко зовёт Микаса, убедившись, что никого рядом нет. — Леви…       Она поигрывает бровями, откинувшись назад. Смотрит с весёлостью. Ей уже нравится начало разговора.       — Он не говорил обо мне? — сдавленно шепчет Микаса, стиснув сильно лекарства.       — Ох… вот оно что, — тянет задумчиво. — Послушай, у него сейчас много работы, и…       Микаса отвечает лёгким прищуром, холодно перебивая:       — Говорил. Но то, что он сказал, мне не понравится, верно?              Ханджи ошарашенно замирает, приоткрыв рот. Потом виновато отводит глаза.       — Прости, я ничем не могу помочь. Дай ему время.       «Время, время, время! Чёрт бы побрал это время!» — думает она, раздражённо сдув со лба чёлку. Просит Жана загрузить на её плечо очередную балку. Тот провожает её вылупленными от удивления глазами и помогает Джианне с бочкой воды. Армин гонится за Сашей, которая, кажется, лишила их всех спасительной прохлады.       Строительство железной дороги шло полным ходом. Эрен несколько раз просил её не поднимать слишком тяжёлые вещи, но Микаса лишь отмахивалась.       Единственное, что сейчас отвлекает от присутствия Леви, так это физическая нагрузка. Бесконечные тренировки, вплоть до того, что она сразу отключается, едва положив голову на подушку. Ребята поначалу относились настороженно, но Микаса не давала даже повода для подозрений. Писала Кейте и Мэй письма только под руководством Ханджи. Старалась по-своему обо всех заботиться, как сейчас, взяв у Саши остальные железные балки. Ей больше незачем обманывать и нечего скрывать. Кроме болезни. Но это дело личное, а не межгосударственное.              Невозможно уже. Она протяжно вздыхает, плюхнувшись на деревянное подобие пня в лесу. Армин протягивает воду, и, вместо того чтобы выпить, она обливает ею себя до ключиц. Освобождается от первых трёх пуговиц, запрокидывая голову.       Даже не подозревая, как жадно за ней сейчас следит Леви. Сука, ни стыда, ни скромности. Стонет от жары, вывалив сиськи. Ханджи вдруг обнимает его за шею, шепнув заговорщически на ухо:       — Ты ведь больше на неё не злишься, коротыш.       Он пихает Ханджи в рёбра и отходит на расстояние. Леви злится. Злится на дела по горло, на пленных с Марли, на то, что в любой момент наступит война. Злится на Микасу, но больше всего — на себя. На то, что хочет встать ближе и одновременно никогда к ней больше не подходить.       — Почему хотя бы не попытаешься? Ты ведь не настолько обидчив, — хохочет Ханджи. — Я её не оправдываю, но и не вижу смысла жить прошлым. К тому же военные следят за ней, как под лупой. Мы контролируем каждый её шаг, и за всё это время ничего не произошло. Азумабито даже подарила нам один из своих дирижаблей, помогла восстановить прежние. Всё налаживается, Леви!       Вот у кого оптимизма полный лифчик и трусы. Ебучий когнитивный диссонанс не даёт признать: он хочет, чтобы она осталась. И одновременно — чтобы не попадалась на глаза. Ханджи права, что он не злится. Но и не может разобраться в своих чувствах. Времени нет.       Каждый день её видит, заставляет себя не смотреть, потому что воспоминания зубами впиваются в обнажённое горло. О ней, о её голосе, о том, что лично хоронил. Микаса сейчас вытирает лоб, демонстрируя браслеты, а Леви против воли задерживает дыхание. Она всё ещё носит их, не снимая.       — Тц.       Окидывает окружающих взглядом, как извращенец, желая узнать, что никто не пялится на её грудь. Жан занят с Джианной. Ханджи рядом как-то убавляет пыл, смотря на них двоих. Леви хочет сказать что-то колкое, но отпихивает эти мысли — той и без этого тошно. Сами разберутся. Саша, Армин и Конни дерутся за воду. А Эрен…       Эрен же буквально облизывает Микасу взглядом. Он даже не отводит его, буравя одну точку. Обжигающая вспышка в груди заставляет крепко стиснуть зубы, подойти сзади и пнуть того в колено. Даже вины не чувствует, когда тот падает.       — Челюсть подбери, — предупреждает он, сосредоточенно смотря вперёд.       Микаса перехватывает его взгляд, пару раз моргает и отворачивается. Делает то, от чего пекущее солнце начинает обжигать плоть — от той наверняка сейчас идёт титаний пар: приоткрывает воротник шире и машет ладонями перед собой.       Эрен отвлекает от мыслей, помогая унять нахлынувшее:       — Кто бы говорил, капитан.       В его голосе звучит едкая усмешка.       Их взгляды цепляются друг за друга, как застрявшие замки. Тёмные, звенящие недовольством и угрозой.       — Принимайся за работу, Йегер, — бросает последнее, прежде чем подойти к сидящей Микасе.       Она распахивает глаза, не находя слов. Впервые за всё время подошёл так близко. Она подстриглась, вытянулась, черты лица даже потеряли былую мягкость.       — Что?..       Во рту, сука, пересыхает. Зачем подошёл? Как сказать, чтобы воротник запахнула? Капелька пота скатывается по её ключицам, скользит по ложбинке груди и прячется под одеждой. Та от влажности плотно прилипает к её изгибам. Какой же он идиот. Вопреки растерянности в мыслях, на языке прокатывается холодное:       — Рубашку застегни.       Оборачивается через плечо, убедившись, что Эрен принялся за работу, и оставляет ошарашенную Микасу одну.       Он помнит обещанное, но откладывает его на потом. Будет время, но не сейчас. Говорит об этом себе, когда они уезжают в Марли, а она пихает ему мороженое. Улыбается нежно и с тоской в глазах.       Помнит об этом, несмотря на то, что Йегер остался там, посылая им с Ханджи новую проблему в виде коротких писем. Помнит, даже когда Ханджи объявляет, что война, возможно, неизбежна. Сотрудничество с Зиком, подвешенное состояние между миром и масштабной битвой выматывает — отнимает всё их время.

***

      Проходит больше года молчания, где присутствуют лишь взгляды и случайные прикосновения. Она ждёт его. До сих пор ждёт. А у Леви на затылке свербит лишь треклятая служба. Та превращает их разговор в отдалённую линию горизонта, на которую если и бросишь взгляд, то поверхностно-недолгий.       — Бери в помощники любого, — говорит Ханджи, пихая ему вечером стопку. — Но я уже решила всё за тебя. Нифа замечательный и трудолюбивый рядовой.       Леви устало трёт переносицу, недовольно высекает:       — Трудолюбивый в постели начальства.       Ханджи поправляет очки, сверкнув стёклами.       — У нас все заняты. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы с этим тебе помогала Микаса.       — Понял, — затыкается Леви, откинувшись на спинку стула.       Язык при себе, не отсох, если снова попытается залезть куда не надо — выставит за дверь.       Леви трёт шею, подняв голову кверху. Усталость будто сжимает в своих крепко сплетённых объятиях. Он думает, думает много. Ханджи тихо делится с ним подозрениями, пока он следует чётко выверенной главнокомандующей роли. Роли слушателя. Но вялость в мышцах берёт своё: сознание Леви медленно перетекает назад, в прошлое, где будто недавно всё было совершенно по-другому.       — Ладно. — После затянувшегося молчания Зоэ переключилась на свои документы и подняла на него говорящий размытый взгляд: «Ты всё ещё здесь?» — Доброй ночи.       — Доброй, Ханджи.       Он закрывает за собой дверь и ненадолго позволяет себе прислониться к её поверхности. Голову вдруг стягивает тугим шипастым обручем. Он впивается пальцами в переносицу, пока не чувствует на плече чью-то мягкую хватку.       В нос бьёт запах цветов, слишком отчётливо засевший на подкорке. Конечно, это не может быть кто-то другой. Леви грубо стряхивает её руку, игнорируя тупой укол в груди от её сжавшегося взгляда.       Что она в такой час забыла тут? Зачем вообще так часто наведывается к Ханджи? Впрочем, не его дело. Леви ведёт плечом, засунув руки в карманы кителя, огибает её фигуру и уходит к себе.       Микаса вдруг догоняет его на тёмной лестнице, перехватывая за влажную ладонь. «Упрямый и бестолковый нрав», — хочет прошипеть сквозь зубы Леви, но, вопреки всему, крупно вздрагивает от внезапного касания.       — Руки убрала, — холодно предупреждает он.       Микаса будто слышит что-то своё, и, вместо спасительной свободы, Леви лишь ощущает сжатие её тёплых пальцев. Она окидывает его беспокойным взглядом сверху вниз и шепчет обеспокоенное:       — Ты плохо спишь. У тебя… всё хорошо?       Одна из причин бессонницы вдруг укоряет за недосып. Как же до невозможности тупо, а? Леви при всём желании не может заставить себя пошевелиться. Мозг снова разрывает от желания больно сжать женское хрупкое запястье или поцеловать её костяшки одну за другой. Так и стоят посреди коридора, впиваясь друг в друга взглядами. В отражении её глаз Леви видит почему-то себя, помятого и заёбанного от всего настолько, что уже проще дать ей этот шанс, о котором она так просит, вьючно ошиваясь вокруг него.       — Тебе нужен отдых, Леви. — Будто он сам не знает. — Я могу помочь с бумагами, заварить тот отвар, — с надеждой предлагает она.       Тусклые серые глаза вдруг по-другому блестят. Очевидно, придумала эту идею прямо в эту секунду. Хитрая манипуляторша. Внутри червями копошится порыв бросить «делай что хочешь», но он крепко хватает самого же себя за горло. Нет, не дождётся. Грудь стискивает злорадство и едкое желание увидеть в этих глазах… вспышку кое-чего ещё. Агонию, пожирающую тоску или элементарно человеческую боль. Всю ту смесь, которую он хлебал до отвала, пока она была на Хидзуру. Вместе с тем хочет притянуть её к себе, снова оттолкнуть и с мерзкой жёсткостью усмехнуться, сказать: «Ты что, поверила мне?»       Но тёмные тени, вдруг кишащие из-за углов, больше не тянут к нему свои руки, стоит Микасе провести по его ладони большим пальцем, погладить костяшки и мягко произнести:       — Скучаешь?       Леви стискивает зубы и, чуть качнув головой, резче, чем хотел, убирает свою руку. То яростное и болезненно-уродливое поднимается к горлу комом, начинает душить. Простое и невинное касание почему-то перебрасывает его в прошлое, в замок Митраса. Где всё было по-другому. Где она была другой.       — Иди спать, Микаса, — нарушает липкую тишину спокойный голос.       В ответ прилетает короткий покорный кивок, и долгий взгляд провожает его вплоть до тёмного угла замка, где Леви скрывается за поворотом.

***

      С тех самых пор, как Нифу назначают его помощницей, Микаса, как назло, всё чаще и чаще мелькает перед глазами. Тогда и замечает, как много, на самом деле, она занимает его пространства. То в столовой невзначай столкнутся плечом, то в тёмном коридоре, спускаясь по лестнице в кабинет Ханджи. То под окном замка слышит её громкий смех.       В один из таких вечеров она преграждает ему путь, стоя на ступеньку ниже. Злая. Раздражённая.       — Что у тебя с Нифой? — требовательно спрашивает она, сведя брови к переносице.       Вот оно что. Скрещивает руки на груди — зеркалит его. Волосы, собранные в пучок, взлохмачены, грудь тяжело вздымается.       Леви с любопытством наклоняет голову вбок, засунув руки в карманы — боится, что не сдержится, толкнёт к стене и… Он медленно выдыхает через нос, остужая мысли. Бегает от неё кругами. Только от себя не может. Прислоняется плечом к стене, ожидая кульминации этой сцены.       — Поэтому не захотел, чтобы я тебе помогала? С ней всё это время проводил, а как со мной поговорить, времени, получается, нет? — возмущённо шипит она, сокращая расстояние.       Леви скользит по ней взглядом, исследуя каждую ужесточившуюся чёрточку лица.       — Что ты от меня хочешь услышать, Микаса?       Будущее сейчас напряжённо трясётся, дрожит, как сгустившийся воздух между ними. Хуй знает, что себе напридумывала. Микаса касается его ладони, поднимаясь на одну ступеньку. Лица теперь на одном уровне, как и глаза.       — Ты всё ещё что-то чувствуешь ко мне? — шепчет она, не выдержав затянувшегося молчания. Как всегда, прямо. Честно. Микаса стискивает холодными пальцами его руку, требуя ответа. — Хватит меня избегать, Леви, это невыносимо. Либо отпусти окончательно, либо не отдаляйся…       В её глазах — марево. Огненное от света факела. Оно облизывает языками пламени его плоть, режуще жжёт. Выжигает имя на сердце. Если то, что сказал Оньянкопон, правда и женщину создали из мужского ребра — Микасу создали из его третьего.       — Я скучаю по тебе.       Выжгла своё имя там, где бьётся уставшее и кровоточащее. Иначе как объяснить, почему из-за неё до сих пор болит?       Теперь Леви понимает: если хочет от неё избавиться, то придётся с хрустом отламывать, отдирать с корнем, сжигать до серого пепла.       Леви терпит от неё любые ожоги. Придурок и идиот. Влюблённые люди все поголовно безмозглые? Он уже собирается мысленно отсечь себе голову за такой вопрос, как Микаса мягко произносит. Нет, режет — хитрая и безжалостная.       — Неужели ты до сих пор на меня злишься? Все старания… Всё без толку, верно? — Она невесело смеётся. — Все остальные меня уже приняли. Они мне все доверяют! — Поднимает руку, показывая браслет. Голос её с каждым произнесённым словом повышается. — Что ещё мне сделать? Как ещё тебе доказать?! Почему ты и сейчас молчишь?!       Повисает пауза, прерываемая лишь её сбитым от эмоций дыханием. Микаса ещё несколько секунд смотрит на него ищущим пронзительным взглядом и внезапно зло толкает в грудь:       — Знаешь что? Плевать. Извини за беспокойство.       Браслет вот-вот окончательно порвётся от её рук, но Леви успевает дёрнуть Микасу за локоть. К себе. Её ревность бросает в жар, с бурлением кипятит кровь. Истеричная, упрямая, неконтролируемая.       — Нахуй, — выдыхает он, обхватывая её горло руками.       Крепко. Не умеет разговаривать о чувствах. Однако умеет их показывать.       Чувствует, ещё как. Заебался мучить её и себя, не давая этим чувствам выхода. Он обещал ей шанс. Пускай забирает сейчас. Едва успевает спросить, как Леви притягивает к себе, слегка задушив, и приникает к её рту. Целует жадно пожирающе. Вываливая на неё всё накопившееся напряжение. Микаса, едва успев запастись воздухом, шумно выдыхает через нос. Обнимает за шею, пока Леви шарит по её спине руками, задирая рубашку и отчаянно желая проникнуть ей под кожу, под кости. Сминает губы, сталкивается зубами. Хочет глубже, чтобы задохнулась, знала, как на нём отразилось её отсутствие.       До боли сильно сжимает её груди, с удовольствием отмечая, что они налились, стали едва умещаться в ладони. Слегка надавливает большими пальцами на соски, лижет их высунутым языком. Она сдавленно стонет, откидывая голову. Леви влажно покрывает поцелуями её шею, прихватывает губами розовую мочку уха. Никакая броня не выдержит, если это Микаса Аккерман. Год смятения, ненависти, скулежа и тоски по её голосу — смешивается в одно пульсирующее желание. Иметь её.       Отыметь.       Леви приподнимает её бедро, заведя себе за спину, и начинает тереться о промежность членом. Ласкает поверх тонких брюк, ведёт медленно тазом, имитируя толчки. Возвращается к губам, заглушая её голос — слишком громко стонет.       — Леви… я…       — Молчи, — выдыхает он, лязгнув пряжкой ремня, и снова целует.       Мокро, глубоко, сплетая языки в пошлой неистовой потребности обладать ей. Продемонстрировать, как их привязанность переросла в какую-то болезненную зависимость друг от друга. Леви отталкивает, когда хочет прижаться ближе. Просит уйти, когда всё внутри тянется к ней, и просит остаться. Чувства к ней — олицетворение диссонанса, противоречий, неизвестности.       Отстраняется, чтобы посмотреть ей в глаза, вдыхает спёртый горячий воздух и снова приникает к малиновым губам. Кусает до припухлости, думает, что только сейчас, с ней, — дышит. На этот раз целует мягче и почему-то чувствует малиновый сок, стекающий по подбородку.       Гладит влажную шею, тянет за волосы вверх, чтобы поцеловать в ямочку между ключицами. Что было до неё? Без неё? Горький пепел? Неважно. Важно, что сейчас. Почти оттолкнул окончательно, блять, и почувствовал острый укол в этом ебучем третьем ребре, что Микаса отдалится от него вдруг.       Она бы от него по чуть-чуть. А он бы всё ещё в неё по уши.       Микаса шепчет его имя, нет, стонет, почти кричит. Извивается и обмякает. Кровь гудит в ушах и паху. Она пахнет фруктовым мылом и какими-то лекарствами. Будоражит этой чувствительностью. Леви целует её снова, хотя минуту назад увлёкся её липкой шеей. Не замечает, как Микаса расстёгивает его китель и теперь массирует член через ткань брюк. Сжимает до боли. Она ему так хуй вырвет.       Блять, да пожалуйста.       Леви в отместку спускает её штаны до бёдер, вводит в неё сразу два пальца, большим выписывает круг на клиторе. Закрывает её рот другой ладонью, грубо вдавливая затылок в холодные камни. Микаса невольно сдвигает ноги, но через несколько секунд входит во вкус — сама насаживается на пальцы. Сначала медленно, осторожно, а через несколько секунд ритмично и быстро. Приглушённо и часто стонет, закатив глаза. В ладонь бьёт горячее дыхание, и Леви вдруг чувствует влажность — Микаса проводит по солёной вспотевшей ладони языком. Хнычет, продолжая вести бёдрами. Колышутся груди, и Леви успевает поймать сосок, играясь языком с самым пиком, даром что трахает её другой рукой. Всё безбожно и пошло хлюпает, член ноет от тесноты и пульсирует от жара. Леви делает пару лишних движений, и Микаса, дёрнувшись, бурно кончает на его пальцах. В груди сильно стучит сердце. Леви выпускает изо рта сосок, оставляя слюну на ореоле.       Хочет уже вытащить толстый, налитый похотью член, чтобы…       Как со шлюхами, как в борделе. В грязи, где ты родился и вырос. На заплёванной лестнице.       От этих мыслей его будто отшвыривает от неё.       Это Микаса.       Микаса, чёрт возьми.       Его Микаса.       Не та, кого может выебать на грязных лестницах, а потом сделать вид, что ничего не происходит. Реальная, с горящими припухшими губами. Та, которая изящно обходит такие места. Та, которая выросла в чистоте и роскоши. Та, за чей подол цепляются многие мужчины. Хуй знает, сколько мечтающих на Хидзуру, сколько здесь таких блаженных — с надеждой заполучить короткий взгляд. Одно слово. А она здесь, согласная на такую грязь, — дышит, стоит, тянется только к нему и мягко целует.       Он может сделать такое с уличными девицами, хоть и брезгует, за звонкую монету. А с ней… С этой невыносимой, нежной, но жестокой женщиной — никогда. Она не заслуживает такого. Каждая близость с ней в отдельном углу памяти. В углах, где осталось что-то святое, сакральное, бесценное. Леви зажмуривается до черноты, уткнувшись ей в крепкое плечо.       Он ведь может на него положиться, да? Вскидывает доверчивый взгляд.       Может же?       Тяжело вздохнув, произносит:       — Чёрт, Микаса. Нет.       Она мнётся, выдыхает короткое «Леви», заставляя аккерманское чёрствое сердце дёрнуться. Опускает глаза, пока он коротко целует её в лоб. Горячие тела остужают приближающиеся голоса солдат. Но те проходят мимо, не заметив.       Снова вскрыла грудь, выпячивая наизнанку. Ей даже стараться не надо — просто посмотрит, и становится жарко. Костёр, мать его. Поправив одежду, идут к его кабинету. Она сплетает его пальцы со своими. Но внутри за столом, оказывается, сидит Ханджи. Микаса хочет разжать руку, как Леви стискивает шершавые пальцы ещё крепче, не позволяя вырваться.       — Что случилось?       — Эрен передал письмо. — Та не обращает на их сцепленные руки никакого внимания, встав с места.       Микаса удивлённо поворачивается к Леви.       — Какое письмо?       Ханджи объясняет коротко о задании Эрена, только сегодня открыв всю правду о его пропаже. Микаса подозревала, не похож он на дезертира. Однако не пыталась как-то напирать и пытаться выяснить правду. Они бы снова перестали ей доверять.       — Он просит, чтобы ты присоединилась к атаке на Ребелио. Нет, требует, — фальшиво смеётся она, прижав руку ко лбу.       Командующая выглядит измотанной.       Она дрожащими пальцами обхватывает бумагу, вчитывается в строчки, слыша гул в ушах.       — Жду вас внизу. Собираемся для обсуждения дальнейших действий. Тебя тоже касается, Микаса. Как бы ни было эгоистично просить, но сейчас мы не можем позволить себе разбрасываться отличными воинами. Даю на размышления пять минут. Если не поедешь, это твоё право.       Леви, дождавшись, пока Ханджи выйдет, притягивает её медленно за талию. Микаса, не раздумывая, обнимает его за шею, ища поддержки. Она поедет. Не сможет оставаться в стороне. Леви помогает ей, одеревеневшей, прийти в себя. А после, казалось, бесконечных обсуждений — раздевает до нижнего белья. Покрывает плечо мягкими короткими поцелуями. Так и засыпают — еле-еле доковыляв до кабинета — в обнимку.       Письмо Эрена означало только одно.       Началась война.

***

      Микаса пытается справиться с чёртовым ремнём на бедре. Новая униформа, безусловно, удобная, однако с хитросплетениями ремней. Не дай Ками-сама перепутать что-то — разобьёшься в лепёшку, не успев выпустить трос. Дирижабль отправляется через пять минут. Вчерашний день прошёл в бесконечных размышлениях.              Ребята помогают друг другу с одеждой, нервничают, держатся вместе. Подальше от неё. У Микасы жжёт в груди. Если Эрен объявляет Марли войну, это коснётся и Хидзуру. Вчера она была слишком удивлена, когда ей рассказали о плане Зика Йегера. Оказывается, все готовились, пока она думала, что ничего не происходит. Ханджи заверила, что это никак не отразится на договоре, на что Микаса очень надеялась. Она сегодня была подобна возведённому курку, тронешь — выстрелит по приказу.       Микаса бьёт себя по бедру, сквозь стиснутые зубы шипит ругательства. Ещё и с Леви не успели поговорить — до утра разрабатывали тактику и план. Пришли уставшие, потрёпанные, едва соображающие.       Из гнетущих мыслей выдёргивает грубый, но родной голос:       — Стой смирно.       Микаса послушно выпрямляется, пока его руки фиксируют ремни. Леви затягивает их возле таза, дёргает, трогая случайно внутреннюю сторону бедра. Во рту пересыхает, стоит вспомнить их вчерашнюю близость. Это ведь хороший знак, верно?       Она давит улыбку в ладонях, не веря, что Леви наконец рядом. Что слышит его голос и может коснуться в любую минуту. Может ведь? Сразу проверяет мысли на практике, зарывшись в волосы на макушке пальцами. Его плечи тотчас напрягаются. Леви перепроверяет её ремни в очередной раз и выпрямляется. Проезжается по ушам очередным инструктажем.       — Я не подведу, капитан.       Неформально, но Микаса теперь в рядах солдат Парадиза. Пускай некоторые были возмущены тем, что в это вмешивается иностранный посол, однако Микаса осадила несогласных тем, что тоже является эльдийкой по крови.       Леви вдруг заправляет ей прядь за ухо, задерживаясь в таком положении пару секунд. Немного погодя, выдыхает:       — Выживи, Микаса. А потом… мы поговорим.       Не дождавшись от неё внятного ответа, Леви кивает в сторону дирижабля, поправляя плащ. Пора.

***

      Микаса вытирает пот со лба, сражаясь с молотобойцем. Всё вокруг горит и рушится. Неужели в пророчестве Киёми было что-то подобное?       Она в ужасе, громовые копья в руках мелко трясутся, в лёгких полная каша из мелких осколков — от желания сомкнуть на шее Эрена руки.       — Что это значит для Хидзуру?!       Он окидывает её равнодушным взглядом, так и не ответив. Тело действует за неё. Цель — свалить эту решёткоглазую, как и приказал её капитан. Эмоциям сейчас нет места. Делая изящный круг в воздухе, Микаса чётко, рассчитанно втыкает в шею титана почти все копья.       Раздаются взрывы, окутывая всё пространство в жёлтые вспышки. Леви успевает прорубить челюсть зубастого, который вцепился в шею Эрена. Внутри не к месту дёргается от восхищения. За таким командиром и в самое сердце битвы, и в самое пекло дзигоку, на самое дно преисподней.       Микаса перехватывает тело Эрена, сжав рёбра настолько, что тот морщится от боли. Выпускает трост, возвращаясь на дирижабль. Смотрит вниз, на части тела, раздавленные обломками. Этот ублюдок не пожалел ни детей, ни стариков, ни беременных, ни собственных товарищей…       Кто сказал, что он пожалеет кого-то на Хидзуру?       — Давно не виделись. — Леви подходит к нему, глядя на это бесцветное и безвкусное лицо. На того, чья жизнь всегда была превыше всего. Грёбаная надежда человечества. — Ты взят под стражу.       — Капитан. — Он поднимает безжизненный взгляд.       — Ну и рожа.              Молчит. Леви смакует мысль несколько секунд и проходит по этой самой роже замшевым сапогом. Стоили все жертвы этого? Теперь надежды на то, что в них перестанут видеть дьяволов, тонут, как разрушенный Армином марлийский флот. Подошедшая Ханджи холодно проезжается по Эрену взглядом, стараясь воззвать к совести:       — Если бы твой план не удался, нам бы пришлось костьми лечь, ты это понимаешь? — Следом обвиняющее и укоризненное: — Втоптал договор и сотрудничество с единственным нашим союзником. Будь готов к последствиям, Эрен.       — Да дело ваше.       Их отвлекает Конни, смотрящий вперёд так, будто увидел воскресший труп. Зрачки расширены, звучать его голосу ровно, вероятно, мешает ком:       — Саша… Саша умерла.       Микаса чувствует чью-то хватку на своём плече. Перед глазами всё размыто от слёз, но она почему-то продолжает видеть кровь и дыру в груди, из которой та хлещет. Пытается сделать массаж сердца, но оно, вероятно прострелено насквозь.       Леви смотрит на неё, отводя в другой отсек. Дрожащую, на грани истерики. Усаживает на узкую скамью, прижав голову к животу. Микаса видела смерть, но смерть друга — бьёт по ней впервые. Возвращает к жестокой реальности. Ничего уже не будет как прежде.       — Она…       Из груди вырывается всхлип. Страх скручивает нервные окончания. Кашель, сильный, вдруг сотрясает грудную клетку. Рёбра теснит режущая боль. Микаса сгибается пополам, выблёвывая содержимое желудка вместе с кровью, мир сужается до одной потребности: спрятаться. Затем кружится, темнеет… Пока Микаса, наконец, не теряет сознание.

***

      — Какого хуя, Ханджи?       Вот почему навещала её так часто. Потому что, блять, харкала кровью ещё с момента, когда её похитил ублюдок Леон. Вот что это была за болезнь. Он садится на стул рядом.       — Инфекции что-то мешает распространиться полностью. Вероятно, кровь Аккерманов. Микаса говорит, что всегда кашляет при тяжёлом эмоциональном состоянии. Стресс, страх, боль или волнение. И чувствует себя хорошо в спокойствии. Она просила не говорить тебе об этом.       Леви скрещивает руки на груди, награждая Ханджи мрачным взглядом. Её тон сквозит упрёком. Просит их не беспокоить и разрешает войти только через полчаса.       Леви хочет провести оставшееся время с Микасой, до того как вывезет Зика в лес. Подальше от заключённого братца.       — Она спит, — говорит наконец, шагнув в сторону.       — Насколько это серьёзно?       Ханджи молчит, ссылаясь на врачебную тайну.       — Она должна рассказать тебе об этом сама. — Ставит на его просьбе точку. Перед выходом с сожалением добавляет: — Я обещала ей, Леви.       Он прикрывает глаза, отгоняя мрачные мысли. Берёт её руку в свою, гладит костяшки и вены на запястье, проверяя пульс. Осторожно вынимает браслет, тот, с серым камнем. Так бездумно от него отказался, теперь готов убить, чтобы вернуть его обратно. Будет на удачу, если она существует — он не верит в приметы. Но верит в то, что она выздоровеет. Леви стискивает зубы до хруста. Ублюдок Леон.       Нет. Сам себя нарекает ублюдиной. Если бы тогда успел, если бы…       — Леви… — хрипит она, медленно приоткрывая глаза.       Ресницы слиплись, мелко дрожат, как и его руки.       — Отдыхай.       Не узнаёт свой голос: охрипший, судорожный.       — Я хотела… тебе рассказать.       Она сжимает его руку сильнее, слабо улыбаясь.       — Прости меня, Микаса, — говорит прежде, чем обдумать.       Над чем тут думать? Оттягивал разговор как мог. Трус. Бежал столько времени от собственной головы, которая была напичкана мыслями об одной и той же женщине. Он наклоняется к её лбу, впитывая молчание, которое красноречивее любых объяснений.       — Браслет… — ахает она, увидев на его запястье.       И вместо всех букв, которые могли бы перемешаться во что-то стоящее, нужное, важное, — Леви выбирает браслет. Выбирает ускользающее будущее. Выбирает Микасу. И если они оба выживут в этой войне — всегда будет выбирать её. Свою жестокую женщину.       — Возвращаю своё, Микаса.       Она держится, засыпать не хочет. Леви пытается убедить, что нужен отдых.       — Не уходи… — шмыгает носом она, нехотя отпустив его руку. По щекам катятся крупные слёзы. — Вернись ко мне.       — Выживи, — говорит перед тем, как поцеловать коротко в губы.       «Пожалуйста, выживи — и тогда я больше тебя не отпущу».       Повторяет эту мантру в лесу, перебирая камни браслета. Она сильная, сам учил и готовил. Микаса отличный и, что немаловажно, натренированный боец. Думает о ней, пока потрескивают ветки в костре, но недолго — Зик не затыкает свой бородатый рот.       — Слышал, ты влюблён в императрицу Хидзуру. — Он хлопает в ладоши, развеселившись. — Кто же знал, Леви, что обычные женщины тебя не интересуют. Признаю: роскошный выбор.       Он опускает глаза на браслет, играясь с кончиком. Пропускает его слова мимо ушей. Сучья и палки лижет огонь.       — Не думай, что ты можешь залезть в чужие мысли. Микаса никогда не посмотрит на такого, как ты. Да и вообще, бабы таких не любят.       — Я могу.       Он отводит взгляд, наблюдая за распивающими вино солдатами. А Микаса… всегда смотрит только на него. Облегчение от того, что он был и остаётся её единственным мужчиной, прокатывается по позвоночнику волной облегчения.       Пока Леви думает о ней, Зик как ни в чём ни бывало убегает от костра, кричит что-то. Усмехается такой наивности.       Но, когда купается в крови собственных превращённых товарищей, а его оглушает и вышвыривает волной взрыва, понимает: наивным был тут только он.       В ушах звенит, и перед тем, как проснуться в руках Ханджи где-то в глуши леса, Леви, едва шевеля губами, пытается произнести:       — Браслет…       Шевелит пальцами ног, рук. Никогда ещё тело не чувствовало такой агонии, он — это сплошной пульсирующий ком боли.       — Мы облажались, Ханджи. Я облажался… — хрипит низко, буквально выталкивая из глотки слова.       В ушах до сих пор стоит звон от взрыва. Пытается привстать и осмотреться, но Ханджи давит на плечи, заставив вернуться в лежачее положение. Леви проверяет руку, стиснув зубы от стреляющей в боку боли.       Браслета на запястье нет. Как и двух пальцев.       Ханджи вкратце пересказывает положение дел: Дрожь Земли была запущена, те, кто был не согласен с заключением Эрена, объявили себя йегеристами и, взорвав кабинет главнокомандующего, сменили верхушку власти.       — Джианна примкнула к ним. — Ханджи обнимает себя за колени, уткнувшись лбом. — Я не знаю, где Микаса и остальные.       Леви, насильно проглотив вязкую слюну, смотрит на верхушки качающихся деревьев. На звёзды и луну — тоже. Особенно на луну. Дыхание становится дробным, неровным. Мир, прежде чем покачнуться, дезориентирует темнотой. Потом всё пульсирует, расплывается и окончательно исчезает.       Леви погружается в лихорадочный сон.