Эпилог
20 декабря 2025 г., 02:28
Примечания:
Музыкальное сопровождение: Shape of my heart — Sting.
Эта концовка альтернативная.
Следующий эпилог — основная.
Имя твоё в голове, надоедливый струнный напев.
Боги коротают вечность, смотря на нас с тобой, Леви. Распивая вино.
Мускатное, алое, как кровь. Его Кейте привёз султан, вместе с шёлковым тюрбаном, диадемой, и с чётками впридачу. Ах да, ещё прелестный гребень. С мелкими зубьями, сладко плавающими в смоле длинных волос. Скажи мне, если прильнуть к вину губами и достать до дна, мы сможем оказаться рядом?
— Из писем Микасы.
Шесть месяцев спустя. — Госпожа, вы должны бороться! Госпожа! Мэй проталкивает отвар ей в горло. Но Микаса не может сделать даже глотка. Одним быстрым движением отшвыривает миску и выбирается из купальни, придвигая к себе деревянный таз. — Мэй… позови лекаря… Ей это надоело. Каждый день одно и то же. Спазмы, судороги, кашель и часы агонии перед сном. Колесо крутится, размалывая все силы — Микаса не успевает перевести дух. Источник Сайсэн не помогает. Микаса вылезает, закутавшись в простынь. Велит служанкам выйти из её спальни. Во дворце Кейта уже позвал врача из Хиндостана. Еженедельные осмотры, лекарства, священное озеро — все возможности. Но что же до сих пор мешает ей окончательно выздороветь? Микаса поправляет цветок мальвы в вазе, мажет по лилии подушечками пальцев. Мэй идёт рядом, вызвавшись помогать ей во время лечения. Вторая жена Кейты интересуется здоровьем, спрашивая разрешения посетить её завтра вместе с монахами. — В этом нет нужды, — холодно отвечает она, стараясь держать спину прямо, а голову — высоко поднятой. После того как они остановили Дрожь Земли, Микасу, по приказу Кейты, объявили героиней. Нет. Встретили как божество. Празднество длилось почти месяц. Мёкэн засияла на небосводе спасительным светом. Но никто из них не догадывался, что она с каждым днём тускнеет, чтобы в конце концов погаснуть. Мэй готовит Микасу ко сну в опочивальне, стоя позади. На низеньком столике лежит много украшений — подарки от сановников и самураев в благодарность. Микаса видит в зеркале напротив бледное лицо, почти белые, обескровленные, сухие губы и впалые скулы. — Мэй… — Все силы уходят на движения. Зима уже разгулялась вовсю, расстелилась по провинциям белоснежными простынями, забилась в черепицы двускатных крыш. — Мне ничего не пришло?.. — Нет, госпожа… — мягко, стараясь не обидеть, говорит Мэй. — Вы… просили, чтобы вас не тревожили. Точно. Она сама написала Леви то жестокое письмо. «Не хочу быть частью этого. Прости, Леви, но я не приеду. Не жди и не приезжай. Ты — напоминание об этом кошмаре. Эти трупы, смерть, уныние и страх… Нет, ни за что не вернусь. Я буду там задыхаться и больше не смогу смотреть на тебя, как прежде. Забудь обо всём и живи дальше». Что оставалось? Микаса не хотела, чтобы Леви ждал её. Могла бы и добавить что-то вроде «разлюбила», «нашла другого». Но стоило подумать, как она причинит ему боль… становилось невыносимо. Кейта и Киёми, помогающие марлийцам, а также оставшимся выжившим в Марли, говорили, что у него всё в порядке. Они с Ханджи и ребятами потихонечку восстанавливают мир из руин. Расчёска проходится по голове массирующими зубчиками, собирают отросшие пряди в большой спутанный ком. Размеренный стук и вошедший врач вызывают у Микасы вспышку раздражения. Но силы на злость и споры медленно иссякают… — Мэй, пожалуйста, выйди… — тихо просит она, откашлявшись. Не хочет, чтобы слышала этот разговор. Не сейчас. Плохой кровоток, забывчивость, бессилие, постоянная сонливость — побочный эффект от лекарств. Она гладит Микасу по волосам и нехотя скрывается за сёдзи. — Сегодня… осмотра не будет, — ровно произносит она. Кемран, лекарь из Хиндостана, поправляет очки и вскидывает на Микасу недоумённый взгляд. Едва он успевает расстелить шприцы с ампулами и другими травами, как она цедит сквозь зубы: — Сколько?.. Он нервно переспрашивает: — Что именно? Его пальцы быстро пробегают по пакетикам, шурша содержимым. — Сколько… — Ком в горле мешает говорить, ломает голос. Неужели настал тот день, когда ей нужно задавать такие вопросы?.. — Сколько мне осталось? Кемран распахивает глаза. Пальцы останавливаются. Но, к счастью, он не собирается подсластить горькую пилюлю. Говорит как есть. Спокойно, но с сожалением: — Месяц. Она прижимает платок ко рту, вытирая очередную струю крови. — Ясно. — Дисплазия лёгких, болезнь, которая часто преследует… преследовала наших друзей с севера. Сосуды в ваших лёгких сокращались, что-то мешало распространиться инфекции, поэтому организм решил вывести всё через кровь. Главное, обратиться вовремя. Однако… вы игнорировали своё состояние. На протяжении стольких лет… Если быть честным, я удивлён, как вы до сих пор остались в живых. Микаса опускает глаза, решая больше не подвергать ни организм, ни себя таким мукам. — Скажите, почему вы не хотите жить? — вдруг спрашивает он. Вопрос заставляет сердце застучать быстрее. — Что вы… имеете в виду? Он, качнув головой, жестикулирует руками: — Я видел много пациентов с подобной болезнью, госпожа. Они выбирались, хотели жить. В них была искра и причина. В вас же… В вас я вижу только безволие. Почему? Микаса молчит. Слышит завывание ветра снаружи, хочет сменить тему, но… что она потеряет, если поделится? — Я… устала. Леви где-то там, один. Переживает этот кошмар, а я… — в глазах резь. — Каждый день, Кемран. Я схожу с ума во снах, мертвецы приходят ко мне. Мучают. Обвиняют в том, что я должна была сделать всё по-другому. Должна была… Дыхание сбивается, стоит вспомнить о тех снах, в которых трупы оживали, выпотрошенные, со свисающими внутренностями. Они цеплялись за её подол, просили жизни. Кричали на неё. Не она должна была выжить. А когда появлялся силуэт Леви, без глаз и внутренностей, Микаса желала умереть. Но не вспоминать, не думать. Только не её Леви. Он должен жить, а не мучиться с ней здесь. — Болезнь отражается и на вашем психическом состоянии. Вернее, усугубляет всё. Мне жаль это говорить, но… с каждым днём болезнь будет только пожирать вас. Вот как… Микаса бы правда хотела что-то почувствовать. Страх, грусть или удивление. Хоть что-то. Но в сердце, как и в лёгких, — паутинка изморози. Ладонями по лицу бы хоть кто-то похлопал, привёл бы в чувства. — Поэтому, Кемран, я попрошу вас приготовить завтра склянку с ядом. У вас ведь осталось? — Микаса жмурится, переведя дыхание. Перед глазами пляшут чёрные точки, каждый вздох затруднителен. — Не смотрите… на меня так… Вас, вероятно, не удивить болью, но каждую ночь меня будто разрывает на части. Знаю, я обещала… держаться, но чувствую… Моё время пришло. Кемран коротко кивает, не смеет ничего возразить. Да и изменят ли что-то его слова? Он кланяется ей и выходит из комнаты. А она не верит, что ей остались считанные часы. Утром Микаса просит перевезти её в своё поместье. Этот дворец… как же она его ненавидит. Каждой клеточкой и костью. Кейта занимается дровами, Мэй — стиркой. Они, к удивлению, приняли её решение спокойно. Но Микаса знает, что Мэй сейчас прячет украдкой слёзы. Шмыгает носом и неестественно весёлым голосом сваливает всё на простуду. Кейта хочет быть для неё сильным, поэтому делает вид, что всё как обычно и ничего с их разлуки не изменилось. Микасе расстелили на веранде столик и много письменных принадлежностей. Она в очередной раз по привычке капает каплями по чистому пергаменту. Всё равно попросит Кейту сжечь все письма, которые спрятала здесь. Так к чему же снова выворачивать душу? Микаса вздыхает. Легче потому что. И снова пишет, пишет много, медленно, криво и отрывочно. Надеясь, что даже через расстояние, Леви поймёт: Микаса не забыла. И до безумия его любит. — Эй, я принёс новые сладости! — улыбается Кейта, падая рядом, отчего Микаса вздрагивает. — Даже не понимаю, как Уригава-сан смог всё это придумать! Отвечает такой же улыбкой, но не отвлекаясь от писем. Затем Кейта демонстрирует бой с тенью, развлекает рассказами о том, как сегодня Идзанава — близкий самурай, упал с большого булыжника, но сделал изящный кувырок. — Ты должна будешь научить меня! Микаса прикрывает веки, борясь с внезапной чернотой перед глазами. Тошнота подступает быстро. Голова кружится, но через пару секунд всё проходит. Отлегает от сердца. Организм ослаб, требуя отдыха. Она сглатывает и заставляет себя ответить: — Кейта… Он останавливается, плотно сжимая губы. Качает отрицательно головой. Лёгкие будто снова пронзают раскалённые спицы. Ковыряют внутри, заставляя кашлять. Движения становятся медленнее, будто она поднимает непосильную ношу. А ведь раньше… — Ничего не говори, Микаса… Ничего не говори, прошу тебя, — шепчет отрывисто с какой-то безысходностью он. Кейта помогает ей встать, но увидев, что та слишком плоха, быстро поднимает на руки и укладывает рядом на футон. — Поспи… сегодня вечер игр. Наберись сил, моя луноликая. Микаса отчаянно борется с сонливостью. Сегодня ночью Микаса должна будет выпить всю склянку. А друзья… должны будут кремировать. Горло сдавливает от спазма, но она сдерживается. Не хочет, чтобы запомнили такой. Не хочет, чтобы много плакали, наоборот, хочет, чтобы воспоминания о ней были мимолётны, как крыло бабочки, — прекрасны и невесомы. Не роптая их сердца в сожалениях или вине. Спать нельзя… ей и так осталось мало. Она хочет насладиться видами Хидзуру, хочет услышать шутки Кейты и брань Мэй. Но вместо этого вспоминает о Леви и, прижав холодное запястье к сердцу, проваливается в сон. На веранде пахнет ладаном и восковыми свечами. Они собираются поиграть в го, а тот, кто проиграет, должен будет выпить сакэ. Кроме Микасы, конечно же. Вокруг внутреннего дворика расположились андоны, освещая почти всё поместье. — Пожалуйста, Мэй. Я хочу выпить со своими друзьями. Микаса поправляет рукав светло-голубого кимоно и даже старается обидеться. Знает, Мэй не сможет отказать. В воздухе повисает несказанное «в последний раз», и каждый здесь слышит эту фразу между строк, но всем слишком больно произносить это вслух. — Только ради… — Мэй смотрит куда-то позади неё: — Хотару, не ешь снег! Срывается за ним и по пути находит какую-то одинокую, но увесистую палку. Микаса провожает непоседливого Хотару взглядом и коротко смеётся. Почему-то снова вспоминает маленького мальчика, очень похожего на Леви. Как же его звали?.. И не вспомнить уже. Первую партию проигрывает Кейта, с алкоголем у него отношения хорошие, поэтому и держится ровно. А вот Мэй уже поёт третью песню, пока Микаса попивает чай. Алкоголь нельзя. Впервые к лицу приливает кровь, щёки покрываются румянцем. Смех действует бальзамом. Она выдыхает морозный воздух, наблюдая за звёздами. И за друзьями, конечно же. Чувствует, как возвращается подобие радости. Смеются долго, вспоминают те времена, когда Микаса была на Хидзуру. — Госпожа, — начинает Мэй, опрокинув в себя пятую чашку сакэ, — помните, когда вы приказали мне найти о нём информацию, я сказала, что он был в поместье. Я тогда приврала, уж простите. Микаса незаметно пьёт из склянки и деланно возмущённо ахает: — А ведь посмела же… — Так вот, впервые я увидела его в доме Наоко! — Самый знаменитый дом красных фонарей?! — хихикает Микаса, скрыв губы краешком рукава кимоно. — Не было такого! — возмущённо восклицает он. — Это всё… Это всё Гоку! Микаса поднимает голову в сторону крыши, зная, что он наблюдает за ними. — Это правда, Гоку? Слышится каркающее эхо: — Нет, госпожа! Мэй и Микаса взрываются синхронным хохотом. И непонятно, Кейта краснеет из-за алкоголя или стыда. — А помните… — Микаса сглатывает слюну. — Как мы втроём шпионили за господином Томиокой, потому что решили, будто дочка Саканэ ему не понравилась? — Я вообще был удивлён, что этот старый скупердяй ещё и выбирает, — роняет важно Кейта. — Кейта настолько возмутился, что едва не сдал нас всех прямо за дверью, — добавляет хищно Мэй. Кейта быстро-быстро кивает, подхватывая: — Так и представляю его лицо, если бы он нас втроём тогда увидел. — Императорская чета и Полуночная охотница. Я думаю, он должен был нам накрыть стол! Мы же о нём беспокоились! — отмахивается Мэй, вытягиваясь сзади на локтях. Микаса прикрывает глаза, делая медленный вдох. Пустая склянка в руках начинает обжигать. Тошнота в горле поднимается желчью. — Госпожа… позволите сделать подарок? — Она широко улыбается и внезапно свистит. С крыши тотчас прыгают Полуночные охотницы, но на этот раз одетые в красивые кимоно, на лицах — различные маски ёкаев: тэнгу, каппа, цуру, кицунэ. Обнажают мечи, выстраиваясь в несколько рядов в широком внутреннем дворике. Мэй стоит в центре, Гоку начинает играть на лютне-биве. Кейта садится рядом, приобнимая Микасу за плечи. — Прощальный танец мечей… — шепчет Микаса, улыбаясь. Кейта перехватывает её сонливый взгляд и кивает. Губы его дрожат в попытке улыбнуться. В сравнении с танцем меркнет даже луна. Клинки в их руках то встречаются в диссонансном звоне, то расходятся, чтобы выписать в воздухе круги. Затем они поворачиваются лицом и перебрасывают их друг другу. Холодный ветер заставляет зябко поёжиться. Микаса ненавидит зиму. Потому что он отняла у неё слишком многое. — Это… была славная… жизнь, — облокачиваясь на предплечье Кейты, шепчет в пустоту она. Кейта шмыгает носом, старается схватить хотя бы немного воздуха. — Пожалуйста… письма в моём сундуке… — Дышать становится всё труднее, как и сосредоточиться на танце. Из-за поволоки слёз она едва видит собственные руки. На ресницах дрожат снежинки. — Сожги их… ладно?.. Объятия Кейты становятся крепче. Он больше не сдерживает слёз, целует её в макушку и шепчет тихое: «Хорошо». — Берегите себя… и Хидзуру… — Мы ведь встретимся, правда, Микаса? Встретимся в следующей жизни? Мечи из рук Мэй падают на землю, она скрывает ладонями лицо и больше не сдерживает голоса — плачет навзрыд, так громко, что звук проходится катаной по сердцу Микасы. Полуночные охотницы встают на одно колено, снимая маски, и по традиции показывают свой лик. Кейта проводит по её щеке рукой, смотря при этом вперёд, на склонившуюся к земле рыдающую Мэй. Холодная. Микаса прижимает кулак к сердцу, не в силах больше сопротивляться спасительному сну… Веки медленно закрываются, губы, омертвевшие, шепчут последнее: — Леви… Мёртвая.***
Леви тщетно пытается разглядеть между её строк правду. Не верит, что Микаса могла написать такое. Сколько раз порывался уплыть на первом же корабле, но возвращался на берег, стоя по щиколотки в воде. Но сейчас середина зимы, не постоишь уж, не отморозив всё важное. Ханджи и ребята сидят за столом, обсуждая состоявшиеся переговоры с Парадизом. Она пытается включить его в беседу, получается херово. Ему не до этого. Скрестив руки на груди, он вдруг чувствует мягкое прикосновение к плечу, а ветер из приоткрытого окна говорит знакомым голосом. Всё происходит буквально три секунды и исчезает. Морок пронзает ледяными иглами. В голову сразу приходит одно имя. Леви яростно потирает лицо, отгоняя плохие мысли. Хватит с него. Как только эта грёбаная стужа закончится, он поедет к ней. Больше молодым он не нужен, Ханджи справится сама какое-то время. Громкий хохот компании прерывает тяжёлый стук в дверь. У порога топчется Кейта, поправляя катану на поясе. Стряхивает с плеч меховой серой куртки снег и ровным голосом произносит то, от чего у Леви останавливается сердце: — Микаса умерла. Он не чувствует рук, не чувствует ног. Сдох ещё на войне, наверное. Повисает пауза. Долгая, вязкая, как смола. В воздухе так и парят два слова: «Микаса. Умерла». Армин вскакивает с места, но Леви действует на опережение. Хватает за воротник лгуна, притягивая к лицу поближе. — Какого хрена ты несёшь? Глаза его, красные, закрываются. Ноздри раздуваются — сдерживается, чтобы не ударить Леви. — Я сам сжёг её тело. Но скажите мне, капитан, чья же это вина? — холодно интересуется он и бьёт прямо в цель. Он убирает его руки, практически отпихивает от себя. Искренне считая, что его трогает убийца. Её убийца. — Её тело сожгли по нашим традициям. Отныне вам запрещено навещать её прах. Если вас обнаружат на территории Хидзуру, я казню всех как причастных к её смерти. Кейта протягивает Леви сундук и поясняет: — Она хотела, чтобы я сжёг и это. Но… я считаю, что в глубине души Микаса всегда хотела, чтобы ты это прочитал. Кейта обводит их коротким взглядом и, не задерживаясь, выходит. Оставляя тишину и мёртвую пустоту. Разговоры стихают, ребята переглядываются, когда Леви выходит на улицу. Ханджи останавливает Армина, качая отрицательно головой. Сколько смертей оставил позади. Сам ускользал от неё, как поцелованный её богами. Но в итоге смерть догнала его другим способом, чтобы окончательно добить. Леви выходит на улицу на негнущихся ногах. Аккуратная стопка писем, завязанная тонким красным жгутом. Грудную клетку сдавливает от боли. Он читает одно за другим. Жадно вчитываясь в каждое слово. Иногда останавливается — блядские слёзы душат. Заставляет себя глотать воздух, дышать и читать дальше. Микаса писала ему даже после того, как вскрылась правда. Когда жили порознь и их разделял почти год разлуки. Дрожащими онемевшими пальцами Леви обводит контур её губ — она целовала некоторые письма какой-то красной мазнёй. Леви будто трясётся внутри — дрожит и горит, когда медленно открывает последнее письмо. Представляет её, одинокую, на той веранде в поместье, в красивом бледно-голубом платье, в окружении цветов. «Здравствуй, любовь моя. Я ведь могу теперь так называть своего мужа?» На этих строчках она улыбалась, прикрыв рукавом губы, — думает он. Леви опускается на колени — слишком больно и тяжело. «Раньше я боялась, что не успею сказать тебе о том, что нет в моём сердце ненависти, а сейчас меня пугает то, что не смогу передать, как сильно я тебя люблю. На Хидзуру верят в бесконечное перерождение душ, и, кто знает, может, мы ещё встретимся? В другом месте и при других обстоятельствах? Я не знаю даже, с чего начать, Леви. Когда речь идёт о тебе, кажется, моим словам нет конца. Прямо сейчас я думаю о том, что не готова к смерти. Я боюсь её, ведь умираю с сожалениями. Столько всего не успела сделать, столько тебе сказать. Например, то, что лишь благодаря тебе обрела внутреннюю опору и силу. Лишь благодаря тебе нашла в себе смелость изменить не только свою жизнь. Ещё не успела сказать, как я хотела назвать нашу дочь. Кушель — прекрасное имя, не так ли? Такое же прелестное и волевое, как женщина, подарившая мне тебя. Прости, что не спросила, какое будущее хочешь ты. Та книга моей матери, представляешь, закончилась хорошо. Жаль, что так бывает только в книгах. Мне не даёт покоя, что обе части были раскиданы на разных континентах, но попали в наши руки. Начало этой любви положила я, а ты — конец. Символично, не так ли? Как и то, что мы оба потеряли наши браслеты». Руки Леви повисают вдоль тела — безвольные, тряпичные, дрожащие. Кто-то рвёт сердце, сломав третье ребро. Иссохшее и полусгнившее покрывается толстым слоем льда. И разбивается… нет, перемалывается в стеклянное крошево. «Пожалуйста, не вини себя и не тоскуй по мне сильно. Живи. Живи за нас двоих. За те мечты, которые так и не исполнились. Я всегда буду рядом, смотреть на тебя ликом холодной луны. В этой и в последующих жизнях навеки твоя, Микаса Аккерман».***
Вскоре во дворце Хэйан-кё объявляют траур. Все придворные и простой народ облачаются в серый цвет, как только весть о смерти императрицы доходит до самых дальних провинций. Микаса А. покинула этот мир. С её гибели миновали месяцы, годы, за это время всё сущее постепенно восставало из руин. Над небом Хидзуру после её смерти много раз всходило солнце, но хладный лик полной луны… никогда.
