Тише, чем гром

Поздний вечер. Крыша общежития. Минхо стоял у края парапета, закуривая — привычка, которую он почти забросил. Но не сегодня. Сегодня он чувствовал, что внутри него что-то дрожит, словно тонкая струна на пределе. — Ты ведь знаешь, что это убивает? — раздался голос за спиной. Минхо даже не обернулся. Он узнал Джисона с первых шагов. — Иногда — это не так страшно, как жить в собственном теле. Джисон подошёл ближе, сел рядом, не задавая лишних вопросов. Они молчали минуту, может, две. — Я не скажу никому, — сказал Джисон наконец. — Не потому что ты попросишь. А потому что понимаю. Минхо бросил сигарету на землю и потушил. — Понимаешь что? — Каково это — смотреть на кого-то и не знать, имеешь ли право чувствовать. Хочется быть ближе, но ты не знаешь: ты любишь, или просто хочешь, чтобы тебя спасли. Минхо посмотрел на него впервые за вечер. В его взгляде было что-то, чего Джисон раньше не видел: не враждебность, не защита. А усталость. Живая, честная. — У нас не было плана, — тихо сказал Минхо. — Я просто… хочу быть рядом. А всё остальное пугает. — Он смотрит на тебя так, как будто сам боится дышать, — сказал Джисон. — Это честнее любого признания. Минхо отвёл взгляд. — Ты злишься? — Нет. Я просто... завидую, — с кривой улыбкой сказал Джисон. — Не вам. А тому, что ты наконец перестал быть один. Тем временем. Комната Сынмина. Сынмин сидел на кровати, уткнувшись в колени. Он вспоминал взгляд Джисона. Не осуждающий — но очень острый. Не как у друга. Как у человека, который видит. Внутри всё пульсировало: тревога, вина, волнение. Он боялся. Что теперь? Что будет завтра? Телефон завибрировал. Сообщение от Минхо: «Я поговорил с ним. Всё нормально. Я рядом.» И этого было достаточно, чтобы отпустить дыхание. Утро следующего дня. Репетиционная. Они снова были окружены людьми, камерами, громкой музыкой. И всё же... в паузах между движениями, взгляды Минхо и Сынмина пересекались чаще, чем прежде. Чуть дольше. Чуть глубже. В какой-то момент Сынмин заметил, как Минхо сдержанно, почти нежно поправляет ему воротник, проходя мимо. И это прикосновение — такое будничное на вид — будто коснулось самого сердца. Вечером, когда они расходились по комнатам, Джисон тихо сказал Сынмину: — Он другой, когда смотрит на тебя. Сынмин замер. — Ты думаешь, это плохо? — Нет, — сказал Джисон. — Я думаю, это впервые делает его настоящим. Поздний вечер. Комната Минхо. Тишина. Минхо лежал, уткнувшись в подушку, когда дверь чуть скрипнула. Он не открыл глаза — узнал шаги. Сынмин подошёл бесшумно, сел у изножья кровати. Некоторое время молчал, просто смотрел на Минхо. — Ты спишь? — Нет, — раздался глухой голос. — Притворяюсь, чтобы избежать реальности. Сынмин усмехнулся, но несмело. — А если я хочу быть этой реальностью? Минхо приподнялся на локте, посмотрел на него — глаза были тёмными, уставшими, но мягкими. — Тогда, наверное, я наконец перестану убегать. Они молчали, пока дыхание не стало ровным. Минхо сел, спустил ноги на пол рядом с ним. Они оказались рядом, как в той ночи. Но теперь — по обоюдному выбору, не случайности. Сынмин заговорил первым: — Я боюсь, что это разрушит нас. Что если мы начнём, всё сломается. — А если мы не начнём — никогда не узнаем, каким могло быть «не сломаться», — ответил Минхо тихо. — Я не умею в любовь, — признался Сынмин. — Только в «притвориться, что ничего не чувствую». В этом я мастер. — А я умею только злиться, когда чувствую слишком много, — сказал Минхо и слегка коснулся его пальцев. — Но, возможно, если сложить нас двоих, выйдет что-то похожее на любовь. Сынмин чуть прижался лбом к его плечу. — Дай мне время. Не торопи. — Я подожду столько, сколько нужно. Пока ты рядом, я уже не один. Они сидели так, молча, слушая, как дышит ночь. И в этой тишине впервые не было страха. Было — начало.