Невидимая

Поздний вечер в Токио не сулил ничего хорошего. Она вернулась в квартиру час назад и всё это время лежала на кровати, глядя в потолок в той же одежде, в которой приехала. Шинобу всю дорогу до Токио сдерживала слёзы и пыталась себя успокоить, а когда зашла за порог квартиры — с головой накрыла дикая ярость. Всё это время она будто за двоих удерживала в узде их отношения. А когда решила поговорить и предложить сделать паузу — категоричность Гию, которой и в помине не было до этого, вдруг проявилась там, где она ожидала меньше всего. Шинобу только сейчас поняла, что Гию будто бы и не пытался что-то исправить, принимая за должное её слова, слишком быстро всё закончив. Как такое возможно? Ему настолько всё равно? Эта злость наполняла каждый сантиметр её тела, и она яростно переворачивалась с одного бока на другой, медленно выдыхая и сжимая кулаки. Хотелось написать ему что-то, что сделало бы ему больно. Но она сдерживалась и не позволяла себе вести себя так недостойно. Она завыла вслух, поймав мысль о том, что его поведение похоже на предательство. Быть таким отстранённым, молчаливым и безынициативным, бояться перемен и не желать даже говорить об этом. А вот когда она решила, что с неё довольно — отвергнуть предложение о перерыве, по сути, бросив её, поставив точку в их отношениях. Сжав подушку в мёртвой хватке, Шинобу с усилием закричала в неё. Как она могла так заблуждаться? Почему вдруг решила, что отстранённый Гию с социальной инвалидностью захочет менять свою жизнь ради их отношений и будет понимать её чувства? — Какая же я дура. Дура. Дура, — с каждым словом её кулак с силой и глухим звуком соприкасался с подушкой. Захотелось заблокировать все контакты с ним, попросить Канаэ даже не здороваться при встрече и написать директору его школы, чтобы его уволили к чертям собачьим, потому что такой черствый сухарь не может быть хорошим преподавателем для детей и подростков! Крутя по кругу все эти мысли, она в бессилии заснула, даже не переодевшись и не приняв душ. Утро понедельника встретило её скованным от неправильной позы во сне телом и помятым платьем, которое она так и не сняла. Голова раскалывалась, как после вечеринки, а сумка со всеми вещами так и лежала возле кровати, неразобранная. В желудке было пусто со вчерашнего вечера, и физиологический голод добавлял дискомфорта в общее состояние. Нужно было выйти в магазин за чем-то съедобным, заодно и вдохнуть глоток свежего воздуха. О Гию думать совсем не хотелось, даже воспоминания о нём вызывали в ней новую волну ярости и боли. Наспех умывшись и почистив зубы, Шинобу переоделась в другую одежду и, открыв дверь, чтобы выйти, наткнулась на высокую фигуру у своего порога. — Привет, Шинобу. Перед ней стоял Доума. В расслабленно-наглой позе, руки в карманах, а на глазах тёмные очки, скрывающие его хитрый прищур. Она смерила его убийственным взглядом, даже подавив в себе секундный испуг и удивление от его присутствия. — Как давно ты здесь стоишь? — спросила она, даже не отступив ни на шаг, продолжая держаться за дверную ручку. — Примерно двадцать секунд, — покрутил рукой для убедительности, — услышал шорохи за твоей дверью и решил просто дождаться, когда ты выпорхнешь. Шинобу свела брови. — Почему ты здесь? — Ты же сама пригласила? Доума наклонился к ней ближе. — Не припомню такого. Зато помню, что просила тебя послать своего помощника, чтобы он забрал книгу, — она оглянулась за плечо, — ну, раз уж ты здесь, то заберёшь лично. — Она поспешила закрыть дверь перед ним, чтобы вернуться за подаренным злосчастным справочником. Доума успел поставить ногу, помешав двери захлопнуться. — Не понравился подарок? Шинобу тяжело вздохнула, закатив глаза. Казалось, сейчас она чувствует отвращение ко всем представителям мужского пола. — Ты вообще не должен дарить мне подарки, мы с тобой не пара, не любовники и не друзья! — Кочо навалилась всем весом на свою дверь, чтобы безрезультатно попытаться вновь её закрыть. — Я заберу свой подарок и перестану докучать тебе, если позволишь поговорить всего десять минут в твоей квартире, идёт? — он просунул руку сквозь приоткрытую дверную щель, чтобы «закрепить» уговор рукопожатием. Кочо перестала налегать на дверь, уставившись на протянутую ладонь. Жить станет гораздо легче, когда все мужчины в радиусе двухсот метров будут обходить её дугой, прячась, как от самой заразной чумы. Она приоткрыла дверь и встретилась с радужным взглядом хитрой лисы. Вена на её лбу рискнула лопнуть от напряжения. — С чего ради я вообще должна идти на какие-то сделки? Просто забери справочник — и попрощаемся. Доума хищно усмехнулся, с силой надавив на дверь, проступая на шаг вперёд, внутрь квартиры. — Не могу просто уйти от тебя, Шинобу. Всего десять минут разговора — и обещаю, если ты не захочешь, я и тенью своей тебя не потревожу. Но при этом сделаю всё, о чём говорил. «Такарабио» — помнишь, что я предлагал? Шинобу отошла на шаг назад, почувствовав внутри азарт. — Ты ненормальный, Доума. Найди себе мишень попроще, — она сложила руки перед собой. — То есть подарок не забирать, про десятиминутный уговор забыть, а тебя, как маленькую красивую белочку, ловить за хвост по коридорам университета? Он улыбался, но взгляд его обжигал и раздевал. Она ощущала себя обнажённой, стоя перед ним наедине в своей квартире. За его спиной послышались шорохи и какое-то движение. Кто-то из соседей выходил из квартиры, рискуя заметить переговаривающуюся через порог парочку. Шинобу сморщилась и решила, что таких сплетен ей не нужно, и потянула Доуму за рукав, затянув его внутрь, окончательно закрывая дверь. Он звонко рассмеялся. — Надо было изначально позвать кого-то из соседей, чтобы наконец пробраться в твои покои. Шинобу прошла в глубину комнаты ощущая себя странно. Доума. У неё дома. Они знакомы всего ничего, но между ними уже заплелась какая-то история. Она уже не могла назвать его просто знакомым, ведь он удивительно быстро разрушает все выстроенные барьеры. В животе все еще было пусто и губы, почему-то совсем пересохли. Она открыла бутылку с негазированной водой, чтобы утолить жажду. — У тебя милая квартира. А где твой парень? Вода зашла не в то горло, заставляя Кочо хрипло закашляться. Заслезившимися от кашля глазами она заметила, как он улыбался, в упор смотря на неё. Она вдохнула глубже, успокаивая дыхание и приводя себя в норму. — Прости, Шинобу-чан, возможно между вами пробежала кошка, а я тут тебе про него напоминаю? — Доума сделал притворно виноватый вид, которой не убеждал Шинобу ни на секунду. Кочо нахмурила брови и подошла к нему ближе. Он, кажется, только и хотел сократить расстояние, так как его взгляд хищно заблестел одновременно с её приближением. — У тебя десять минут. Помнишь? — Она кивнула на настенные часы за спиной. — Разумеется. Но ты препиралась со мной минуту, а потом кашляла. Так что я компенсирую затраченное тобой время добавив себе еще две. Шинобу закатила глаза. Доума медленно прошел в комнату спокойно сев на диван, будто был не в гостях, а дома. — Ты ведь пришёл явно не подарок свой забрать, так что говори, что хотел. — Устало выдохнула слова, облокотившись спиной к шкафу. — Красивая, умная и проницательная. Кажется, я влюбляюсь в тебя всё сильнее и сильнее. — Доума облокотился локтями на свои колени, исподлобья взглянув на Шинобу. — Восемь минут. — резко прервала Кочо. Доума театрально сделался серьезным и продолжил. — На самом деле я пришёл к тебе с предложением. — Он многозначительно посмотрел на неё. Шинобу молчала в ожидании, не меняясь в лице. Доума вытащил из внутреннего нагрудного кармана своей рубашки лакированный флаер. Кочо прищурилась, чтобы разглядеть, но Доума быстро положил его на небольшой столик, развернув к ней эту бумагу. — Есть платформа «UrbanScience Initiative», это один из псевдонаучных проектов, где богатые люди делают вид, что поддерживают молодых. — И ты — один из этих богатых людей? — Я — один из тех, кому поручили предложить участие симпатичным девушкам, пишущим разумные вещи о химии. Не то, чтобы я действительно интересовался химией. Но на досуге узнал, что ты публиковалась в одном серьезном студенческом сборнике. Шинобу вспомнила, как в начале курса писала про токсины в женской повседневной косметике. — Узнал… и решил заманить меня конкурсами? — Приз — поездка в Осаку. Семинар, эксперименты, красивые залы. Шинобу вскинула брови, на мгновение задумавшись. Такие мероприятия и участие в них значительно повышало репутацию студента Токийского университета. Победа на конкурсе повышало стипендию и давало возможность погрузиться в более глубокую лабораторную работу при университете. После такого, тебе доверяли гораздо больше, чем обычному студенту-химику. — Согласиться на подобное, значит быть тебе обязанной. Это не по мне. — возразила Шинобу. Доума выпрямился и опустил руку на спинку дивана. Вся его поза светилась самодовольством и уверенностью. — Ты ведь любопытная. И страсть к возможностям бывает сильнее принципов. Тем более, я не прошу ничего взамен. Просто дружеский жест. Шинобу хмыкнула. Ну, конечно. — Я тебе не доверяю, и мы не друзья. — она перевела взгляд на часы, — твоё время вышло, забери справочник. Кочо оттолкнулась от шкафа, пройдя к своему рабочему столу, над которым весела книжная полка. Справочник виднелся на самой верхней полке, ведь Кочо забросила его туда, чтобы не было соблазна прочесть его весь и оставить себе. Потянувшись за ним, Шинобу замерла, почувствовав сзади себя нависающую фигуру. Он стоял непозволительно близко, почти вплотную, отчего у неё заколотилось сердце. — Интересно, — произнёс он почти на ухо, — если я так тебе не нравлюсь, и ты мне не доверяешь, почему вдруг решила впустить меня в свой дом? Шинобу не оборачивалась. Знала, если обернется – столкнется с ним вплотную. — Потому что рисковала напороться на лишние расспросы соседок-студенток. Будто ты не знаешь, как это бывает. Доума со смешком выдохнул и она шеей ощутила холод его дыхания. — Ты лукавишь, Шинобу-чан. Просто ты выбрала попробовать допустить меня к себе. Я очень рад этому, учитывая, как я хочу быть ближе. — Его голос ощущался почти вплотную. Отмерев, Шинобу быстро схватила справочник. Она медленно опустилась на пятки — и сразу почувствовала его дыхание, у самой шеи. По спине пробежали мурашки, а контроль и уверенность растворились, оставляя Кочо в ощущении оголенного провода. На миг он замолчал — будто в ней что-то сбило его с ритма. Шинобу не видела его лица, но по звуку дыхания почувствовала, как он задержался — чуть дольше, чем нужно, как будто замешкался или запутался в чём-то. Она прижала книгу к себе, все еще не рискуя поворачиваться к нему лицом. Кочо попыталась собрать внутри остатки своей уверенности. — Забирай, — бросила она резко, — протянув его подарок за свое плечо. Доума потянулся за книгой, но не забрал сразу. Его пальцы скользнули по внутренней стороне её запястья, нажав на тонкую вену. Он прижался к ней, заставляя Шинобу сильнее прижаться бедрами к краю стола. — Ты ведь сама даёшь мне повод, Шинобу-чан. Открываешь дверь, позволяешь быть здесь «десять минут», по-прежнему стоишь так близко, будто просишь, чтобы я тебя раздел. Я вежливый. Но очень, очень голодный. Она слышала его голос и её тело будто парализовало. Это не было похоже на сильный страх или потерю чувств. Это ощущалось, как если бы её засасывала трясина, а мышцы и все тело расслабилось и не сопротивлялось. Будто она получала приятное освобождение, находясь в шаге от фатальности. — Я так много хочу сделать с тобой, Шинобу. — Он сжал её запястье в своих пальцах. —То, как ты стараешься возвести стену, смотришь на меня, как на насекомое, но внутри ты вся дрожишь и млеешь — я чувствую и это сводит меня с ума. Доума почти не касаясь провел своими губами по коже на её шее, отчего Кочо заметно вздрогнула – не только от неожиданности. Но и от того, как живо на это отреагировало её тело. Он сделал шаг назад, оставив её с резким, почти болезненным отстранением и холодным следом от губ на шее. — С тобой так легко потерять контроль, Шинобу-чан. Не удивлюсь, если мы оба — немного опасные. Шинобу всё ещё стояла, вцепившись пальцами в книгу. В голове каша, а в теле – свинец. Доума действительно вселял в неё какое-то не свойственное ей подчинение. Как же хотелось, чтобы он об этом никогда не узнал. Доума оглядел комнату, как будто запоминал. — Эта книга тебе всё равно нужнее. Пусть будет у тебя, ведь подарки не возвращают. Она все-таки нашла в себе силы обернуться, в тот момент, когда он уже медленно шёл к двери, не оборачиваясь. — С тобой никакие сделки не сработают, — многозначительно отметил Доума. — Неужели, — наконец выдавила Шинобу. Когда он не нависает над неё коршуном, внутри снова можно глубоко вздохнуть. — Я хочу пригласить тебя на ужин. Можешь сказать «нет». Можешь вообще не приходить. Место не будет публичным, так что можешь не переживать за сплетни студентов или разоблачений от твоего парня. Он обернулся, глядя почти мягко. — Но, если ты придешь — мы поговорим о программе, о исследовании, о том, как это может повлиять на твою работу. Ужин в этот вторник. Кажется, у тебя нет никаких лабораторных походов в этот день, так ведь? — он обманчиво мягко улыбнулся. Подойдя к выходу, он открыл дверь, глянув через плечо: — До встречи, Шинобу. Рад был задержаться у тебя на двадцать минут. — Бросил он, взглядом указав на часы. И ушёл. Кочо шумно выдохнула сквозь зубы и медленно скатилась на пол. Обложка злосчастной книги жгла пальцы. Стук сердца ощущался в горле. Нужно было взять себя в руки, и, возможно, подготовиться к вечеру вторника. 19 лет назад. Треск домашнего камина и красные блики на стенах их гостиной создавали обманчивый уют в доме Кибуцуджи. Доума в свои восемь лет уже научился распознавать внутреннюю атмосферу дома по тому, как ведут себя слуги и охрана. Ни разожжённый камин, ни запах благовоний не могли обмануть его ощущения. Рядом с отцом всегда было по-особенному. Мудзан много злился, был требователен и жесток, но, когда его алый взор обращался к Доуме — всё имело смысл. Тогда он будто внутренне отмирал и мог почувствовать хотя бы страх. А ещё — силу. И способность радовать кого-то по-настоящему могущественного. Почти никто не мог похвастаться стольким вниманием от Мудзана, сколько получал его сын. Да, он не был ему родным, и это обстоятельство ужасно злило Доуму. Однако безразличие и холодность Мудзана часто сменялись гневом и требованиями. «Он злится, когда ему не всё равно», — думал про себя Доума, и эти мысли позволяли ему чувствовать. Это состояние отличалось от всего остального. Гнев и внимание Мудзана были ярким цветным пятном, тогда как весь остальной мир Доуме был безразличен. Однако было ещё кое-что, что вызывало в его отце эмоции. Эмоции другого толка. И Доума хотел разорвать её в клочья. Тамае. Он сидел в углу, прижав колени к груди, делая вид, что читает, хотя уже давно не переворачивал страницы. В гостиной всё ближе слышались голоса — сперва приглушённо, потом громче. Его отец был в ярости. Он редко демонстрировал эту эмоцию таким образом — без привычного многим ледяного отвержения. — Не строй из себя святую, Тамае. Голос отца казался другим. Это было странно. — На твоём фоне любой рискует показаться безгрешным, — холодно ответила она. Доума редко становился свидетелем того, как Тамае могла ответить отцу, уходить от него или идти вразрез с его словами. В большинстве своём она была покорной и безразличной. Но не сегодня. Она быстрым шагом направилась к лестнице на второй этаж, уходя от разговора с Мудзаном. Он не дал ей этого сделать, схватив за руку и разворачивая лицом к себе. — Неужели ты думаешь, что я так просто это оставлю? Бежишь, как крыса. Смотреть больно. — Мудзан угрожающе нависал над ней. — Так не смотри, — ответила Тамае, непривычно громко. Доума приподнялся в кресле, чтобы лучше видеть отца. Их ссоры не были чем-то редким, но чтобы вот так — в гостиной, с бунтующей Тамае — будто впервые. Он сжал книгу в пальцах, наблюдая за разворачивающейся сценой. Очень хотелось, чтобы непокорность приёмной матери обернулась против неё самой. Чтобы отец, наконец, понял: она здесь не нужна. Она — лишняя. Неподходящий элемент, слабый и никчёмный. — Кажется, ты забыла, что я могу сделать с тобой и твоим драгоценным коллегой. Только то, что он работает на меня, немного даёт ему времени. Доума улыбнулся. Мудзан не терпел неповиновения и слабости. Никогда этого не прощал. Как же сладко будет наблюдать, как она сломается. — Я тебя ненавижу. Ты отнял у меня всё! Ты меня уничтожил! — Тамае сорвалась на хриплый крик. Мудзан не сдвинулся с места, не одёрнул руку, продолжая смотреть на неё алым взглядом. Доума не понимал, почему эта тишина была такой невыносимой. Не терпелось. Не терпелось увидеть, чем завершится эта сцена. — Всё? — с холодом переспросил Мудзан. — Ты понятия не имеешь, что это значит, и как на самом деле я терпелив по отношению к тебе, Тамае. Он хотел, чтобы Мудзан сломал её, ударил, уничтожил. Хотел видеть, как её отвергают. Но Мудзан смотрел на неё. И в этом взгляде было больше, чем в любом наказании, которое Доума когда-либо получал. — Уходи, — сказал он наконец. — И не думай, что с твоим Юширо я ничего не решу. Тамае не ответила. Развернулась и медленно ушла вверх по лестнице. Доума не знал, кто такой Юширо, и не понял, из-за чего произошла вся эта сцена. Впрочем, это было неважно. Гораздо сильнее било по нему другое — ощущение, что этой слабой, бледной женщине, которая любит строить из себя святошу, позволено то, за что любого другого давно бы стерли в пыль. Что такого в ней? Почему он — Мудзан — смотрел на неё так? Почему позволил ей говорить ему такое? Она даже не старалась заслужить. Не стремилась быть полезной. Всем видом показывала, как ненавидит делать то, что требуется. Доума следил за отцом из кресла, делая вид, что читает. Тамае ушла, и Мудзан, задержав на ней взгляд, наконец обернулся. Он сразу заметил его, сидящего в дальнем углу. Но ничего не изменилось. Ни в чертах лица, ни в выражении глаз. Доума вдруг почувствовал, что растворяется в воздухе — как пыль, как дух, притаившийся в стенах старого дома. Не сын. Не наследник. Не человек. Он не знал, что это за чувство. Как если бы Бог, без которого ты не можешь жить, смотрел сквозь тебя. Как если бы он даже не заметил, что ты молишься. Мудзан прошёл мимо, так и не удостоив его ничем — ни крохой внимания, ни даже гнева. Вечер заканчивался, и служанки, покорно опуская взгляд, напоминали юному господину о необходимости готовиться ко сну. Доума захлопнул свою книгу, собираясь с готовностью закончить этот день. Уже на пути к своей комнате его окликнул тот самый голос. Раздражающий. Бесцветный. Звук, который мог бы быть голосом его матери, однако она ею не была. — Кажется, ты был сегодня невольным свидетелем ссоры. Мне очень жаль. — Она стояла, скрестив руки перед собой. Доума про себя ухмыльнулся. Надо же. Здесь тоже пытается побыть святой. Будто ей есть дело. Он сжал кулаки, медленно повернувшись к ней. — Отец слишком мягок с тобой. Ты явно этого не заслуживаешь, — голос был не по-детски твёрд. Тамае склонила голову, как будто на мгновение смягчив взгляд. — Сомневаюсь, что ты уже можешь судить, кто и что заслуживает, — сказала она, сделав лёгкий шаг ближе. — Ты, например, тоже не заслуживаешь его жестокости. Доума почувствовал холодный пронзающий укол в груди. Он не ответил, лишь сильнее сжимая кулаки. Он был в ярости. В такой, которую, наверное, не должен чувствовать ребёнок. Иногда ему казалось, что Тамае боится его. Или жалеет. Оба варианта злили. Её взгляд всегда был сдержанным, ровным — как будто сквозь стекло. Она никогда не кричала. Не хватала за руку. Не читала вслух, когда он болел. Она была будто бы случайной, хоть и появилась в этом доме раньше него. Тамае — как инородное тело в организме. Случайный элемент, не приносящий пользы. В свои десять лет Доума уже чётко понимал, что все люди не были равны между собой. Зная, кто является «Богом», нужно было равняться на него и служить ему. Она делала это не так, как нужно. — Тебе плевать, заслуживаю ли я жестокость, да? Тебе же на всё плевать? — спросил он вдруг. В голосе звучала усмешка, но Доума не чувствовал себя весёлым. Тамае не отвела взгляда. — Это не так, — сказала она. — Просто я не знаю, как с тобой быть. — И он не знает, — добавила Тамае. — Просто пытается слепить из тебя то, что ему нужно. Мне жаль. Она развернулась и ушла, оставив его одного возле комнаты.