Невидимая

9 лет назад. Шинобу смотрела на холодный белый гранит семейной могилы родителей и не могла понять, в какой момент лицо её сестры так изменилось. Канаэ выглядела как мама: общалась со взрослыми, организовывала похороны и ни разу, ни одного раза не заплакала. В этот день, когда все дальние родственники и друзья семьи приехали почтить память супругов Кочо, так несправедливо погибших и оставивших двоих дочерей, Канаэ вела себя очень странно. Шинобу едва не сорвалась в сильную истерику с самого утра, не желая видеть никого, кроме мамы и папы. Она злилась и заливалась слезами, так отчаянно желая вернуть тех, кого вернуть уже невозможно. Канаэ пришла в её комнату, чтобы обнять и успокоить, а у самой не было и слезинки. — Я люблю тебя, Шинобу. Пожалуйста, не плачь, — говорила она монотонным, блёклым голосом, поправляя её мокрую от слёз чёлку. Шинобу задыхалась от сбитого истерикой дыхания, прижимаясь к груди сестры и не понимая, почему Канаэ так спокойна. А потом она услышала все эти разговоры об опеке, наследстве и других непонятных для десятилетней девочки темах, злясь на окружающих придурков, которые изматывали её сестру всё сильнее. И каждый раз, когда Шинобу рисковала залиться слезами, она боялась, что это увидит Канаэ — и это окончательно её растерзает. За неприступной маской, вежливостью и усталой улыбкой — затаилась скорбь, которую Шинобу чувствовала в сестре, но не могла разделить вместе с ней. После похорон и разъезда всех раздражающих родственников они остались совсем одни. Канаэ рассказала, что теперь их опекуном будет тётя — женщина, которую Шинобу видела пару раз в жизни. — Она будет формально числиться нашим опекуном. Тётушка Нацуё — очень занятая женщина, поэтому вряд ли она будет часто докучать нам своим присутствием, — медленно и тихо сказала Канаэ. Шинобу не понимала, зачем ей это знать. Ей было всё равно и на тётю, и на то, как часто та будет приезжать. Пока Канаэ не объяснила: — Она согласилась стать нашим приёмным родителем, чтобы нас с тобой не разлучили или не отдали на попечение другой семье. Мы останемся друг у друга, — Канаэ вымученно улыбнулась сестре. На слове «родителем» Шинобу стало дурно. Она бросила горячую чашку с чаем на пол, отчего та разлетелась на мелкие кусочки. — Шинобу… — испуганно крикнула Канаэ. В её голосе не было ни злобы, ни раздражения. Лишь страх. — Плевать мне! Я хочу, чтобы мама и папа вернулись! — закричала Шинобу, чувствуя, как хлынули горячие слёзы. — Почему они уехали? Почему? Почему? Почему они оставили нас здесь одних? Она кричала и кричала, не видя ничего вокруг из-за слёз. Лицо Канаэ даже вблизи казалось расплывчатым силуэтом. Сестра пыталась её успокоить, обнимая крепче, целуя в лоб и щеки, прижимая к себе. Шинобу злилась и пыталась вырваться, пока Канаэ окончательно не сдалась, отпуская её. Лёжа в своей кровати, она чувствовала, как подушка под её головой становилась мокрой. В маленьком теле уже не было сил переворачиваться, и Шинобу даже не заметила, как провалилась в сон — совершенно обессиленная и выжатая. Они практически не разговаривали несколько дней. Канаэ пыталась задавать ей вопросы, говорила о том, что они вместе пойдут к психологу, как только Шинобу станет чуть полегче. Шинобу на это ничего не отвечала. Она ловила себя на мысли, что не видела слёз Канаэ. Лицо её искажали бессилие и страх, когда сестра видела слёзы Шинобу. Это приносило боль. Каждый раз она старалась сдерживаться, отчего истерики накрывали её лишь ночью, когда сестра спит в другой комнате и не слышит. В одно утро, выходя из комнаты, она ощутила знакомый запах оякодона. Каждый выходной мама готовила его для всей семьи. Желудок сжался голодным спазмом — Шинобу толком не ела уже несколько дней, иногда съедая принесённый Канаэ йогурт. Запах вызвал в ней новую волну разъедающей скорби. Она сдержала слёзы, заставив себя пройти дальше. — Доброе утро, сестрёнка! — с теплом поприветствовала её Канаэ. Её голос, лицо, взгляд — всё будто из прошлой жизни, когда родители и сёстры завтракали вместе. — Я готовлю твоё любимое блюдо, хочешь попробовать? — голос Канаэ звенел так легко и беззаботно, что даже казался нереальным. Шинобу кивнула. Она медленно села за стол, продолжая наблюдать за хлопотами старшей сестры. Было видно, как та старается создать для Шинобу привычную и комфортную обстановку. Будто стереть переживания, стараться не замечать руины, на которых они остались вдвоём — сломленные и одинокие. После похорон всё стало другим. Комната родителей осталась закрытой. Канаэ начала говорить чуть тише. А улыбаться стала будто бы чаще. Это не была улыбка, которая демонстрировала безразличие или быстрое забывание. Шинобу ощущала, что это было для неё — так Канаэ показывала, что они всё ещё есть друг у друга. — Как ты сегодня спала? — спросила она, стоя к ней спиной и раскладывая горячее блюдо по тарелкам. — Нормально, — ответила Шинобу. Это была ложь. Ей снилось, как мама зовёт их, выходя из машины. А отец возвращается из поездки — с сувенирами из Африки. Она ворочалась и просыпалась среди ночи так много раз, что сбилась со счёта. — Ты у меня такая умница, сестрёнка. Такая сильная, — сказала Канаэ и поцеловала её в макушку, ставя перед ней тарелку с дымящимся оякодоном. Шинобу захотелось закричать от бессилия. Какая же она сильная, если срывается в слёзы каждый раз, когда ложится в кровать? Какая же она сильная, если сестра не может заплакать рядом с ней? Она не сильная — она притворяется. По-настоящему сильная здесь Канаэ. И она тоже рискует сломаться, если Шинобу не перестанет быть такой размазнёй. А больше у неё никого нет. Она промолчала. Лишь вымученно улыбнулась ей. Потому что Канаэ должна быть спокойна. Если Канаэ развалится — Шинобу просто исчезнет. Время шло, и сёстры учились жить самостоятельно. С началом учебного года Шинобу находила утешение в книгах, учебниках и занятиях. Она радовала Канаэ очередными успехами и восторженными комментариями от учителей. Её комната сияла порядком, как никогда. Как только Шинобу чувствовала прилив тоски или боли, когда воспоминания о родителях снова всплывали в мыслях — она расставляла книги в ровную линию. Садилась и расписывала план на неделю, месяц, год. Учила уроки. Наводила порядок в комнате. И коллекционировала восхищённые взгляды учителей на её успеваемость. Канаэ тоже радовалась и хвалила её. Когда в комнате чисто и хорошо, а в табеле успеваемости — самые рекордно высокие баллы по классу — всё под контролем, а внутри тоже становится тише и понятнее. Иногда среди ночи она просыпалась в цепенящем страхе. Ей снилось, будто она срывается в крик, а Канаэ — проходит мимо. Или смотрит будто сквозь. Шинобу срывает голос, мечется, пытается коснуться сестры — но всё без толку. Она невидима. Быть невидимой для сестры было самым ужасным ночным кошмаром. Сон повторялся время от времени. К счастью, не имея ничего общего с реальностью — ведь Канаэ была рада и счастлива, видя счастливой Шинобу. — Улыбайся чаще, сестрёнка. Мне так нравится твоя улыбка, — говорила Канаэ. И Шинобу старалась улыбаться ей чаще. В какой-то момент в их доме начал появляться частый гость. Санеми Шинадзугава был одноклассником Канаэ в старшей школе. Внешне он больше походил на местного малолетнего головореза, но на деле — ребёнок из многодетной семьи и математический гений. Шинобу он не очень нравился. Во многом потому, что слишком много занимал внимания её старшей сестры. Он часто захаживал в гости, приносил какие-то сладости. Помогал Канаэ с домашним заданием по математике. Они часто проводили время вместе: гуляли и даже завели общую компанию друзей. Младшая Кочо тоже была принята группой старшеклассников — вот только, как и полагалось младшей сестре, не была их подругой. Шинобу сдружилась с Мицури — её сверстницей с параллели. Поэтому ей не было слишком одиноко. Но вот Санеми был будто самым близким другом для Канаэ. Однажды она увидела их разговаривающими на крыльце дома. Сестра выглядела грустной, отчего Шинобу замедлила шаг в свою комнату и прислушалась к их разговору. — Я просто… не уверена, что справляюсь, — тихо сказала Канаэ. Санеми сидел рядом с ней на деревянном крыльце, свесив ноги вниз и теребя в руках пластиковую упаковку из-под жевательных конфет. — Справляешься, — упрямо отозвался он, глядя куда-то вперёд. — Ты, блин, из тех, кто всегда справляется, как может. — Это не комплимент, — хмыкнула Канаэ. — Это как сказать: «ты хорошо выглядишь, даже когда не высыпаешься». Он покосился на неё, сжав губы. — Ну, блин… Ты правда хорошо выглядишь. Даже когда видно, что не выспалась. Тишина между ними казалась странно наэлектризованной. — Это комплимент, если чё. Канаэ опустила голову, но Шинобу услышала лёгкий, струящийся смех. Сестра тепло засмеялась. Затем, после нескольких минут тишины, будто пришла в себя. — Иногда мне хочется просто… лечь и не вставать. Не быть сильной. Но тогда Шинобу… — Канаэ сжала колени руками. — Она ведь одна останется. Кто о ней позаботится? Санеми тут же повернулся к ней всем телом, хрипловатый голос стал немного тише: — Слушай, ты не одна. Поняла? Если надо — я рядом. Не знаю, как правильно, но… я могу помочь. — Спасибо, Санеми. Ты и правда всегда рядом. Правда, без тебя было бы гораздо хуже. Шинобу резко сжала руками дверной косяк. Она отвернулась и шагнула вглубь дома, прежде чем они заметили её. От этого тихого смеха Канаэ, от лёгкого толчка плечами и слов Санеми ей стало… неуютно. Неприятно — что Канаэ впервые призналась, как ей тяжело, не ей, а мальчишке Шинадзугава. Обидно — чувствовать себя обузой для неё. Ей нужно было стать более самостоятельной. Независимой и сильной. Чтобы Канаэ видела, как здорово Шинобу справляется. Чтобы Канаэ её видела — и могла найти в ней опору.

***

Настоящее время. Хруст чужих пальцев доносился немного приглушённо, смешиваясь со стонами и криками человека, отвечающего за поставки. Доума со скучающим видом перебирал в руках чужую забытую заколку, пока его охрана показывала несмышлёному логисту, в чём он неправ. — Я даже не знаю, какая причина была бы более забавной: наивное воровство или наглый сбыт? — Доума обратился к плачущему и окровавленному мужчине. Пока тот корчился от боли и не сдерживал слёзы в руках двух массивных охранников, Доума подошёл ближе, чтобы заглянуть в глаза. — Прозвище, кстати, у тебя тоже странное. Такеда. — Он выразительно произнёс это, будто пробуя, — Весьма смело для человека, который решил поиграть в крысу. — Г-госпо-д-дин, я… я… Я правда н-ничего не з-знаю, я… не… АЙ! — вскрикнул он от очередного хруста сустава. Доума жестом попросил охранников отойти и временно прекратить экзекуцию. — Тогда ты должен рассказать, куда делись несчастные десять процентов прекурсоров. Ты будто не уважаешь меня, Такеда. Это вообще-то очень больно. — Наигранно обидчиво сказал Доума. Такеда сидел на коленях, рыдая и глядя в пол. Было видно, как он собирает остатки сил, чтобы что-то объяснить. Он отвечал за транспортировку сырья, занимался логистикой не первый год. Но профессор Токи — этот жутко умный проныра — увидел несоответствия в цифрах, поступающих в лабораторию. — Г-господин, я правда… правда не знаю, о каких пропавших п-прекурсорах идёт речь… — попытался говорить спокойно Такеда, но дыхание сбивалось от всхлипов. Доума смотрел на него сверху вниз почти с безразличием. Больше всего его удивляло, что при всей репутации семьи Кибуцуджи и минимальной терпимости Мудзана к ошибкам кто-то всё равно умудряется рискнуть. Сыграть с судьбой один на один. Доума искренне был удивлён и даже хотел знать причину. — Ты же не дурак, Такеда. Значит, скорее всего, делал это осознанно. Решил поиграть во взрослого? — Доума присел на корточки, оказываясь на одном уровне с ним. — Н-нет... я… — Тогда я, правда, решительно и искренне не понимаю, в какой момент ты решил, что можешь подворовывать, — перебил его Доума. Такеда разрыдался. Разговор с Доумой не сулил ничего хорошего, и, видимо, он это понял. Он предстал перед своим господином в полном бессилии и животном страхе. Доума наблюдал за ним с равнодушием, покачиваясь на носках, чтобы разбавить скуку. — Хотя, можно понять. Ты просто думал, что никто не узнает. Несколько единиц — такая мелочь по сравнению с нашими объёмами, да? — Он обманчиво тепло улыбнулся, — ты как никто это знаешь: столько лет занимался нашими поставками. Доума размял шею, взглядом подозвав одного из охранников. — Представляю, как это обидно — когда какой-то недавно нанятый старикан вдруг сливает на тебя такой компромат. Если честно, я бы его возненавидел, — он повернулся к подошедшему охраннику и взял из его рук небольшую шкатулку. Такеда, увидев это, бросился в мольбы. Он упал на колени, распластавшись на грязном полу, рискуя захлебнуться пылью. — Прошу, господин! Простите! Умоляю! Я всё отдам, всё верну, только прошу, пощадите меня, я умоляю! — двое мужчин схватили его за руки, пока он кричал и пытался вырваться. Доума подошёл вплотную, рассматривая на свету шприц с переливающейся мутной жидкостью. — Какой ты крикливый. Ужас просто! — Буднично заметил он. Охранник зафиксировал голову дрожащего Такеды, позволяя Доуме ввести иглу в шею. Тот замер от резкой боли, вырвал руку из захвата и прижал пальцы к месту укола. Он почти сразу потерял ориентацию, повалившись на пол и дёргаясь от мышечных спазмов. Доума смотрел на него сверху вниз, складывая шприц обратно в шкатулку. — Азуми, что там с новым логистом? — спросил он, поправляя манжеты. — Токи вводит его в курс дела, — пробасил помощник из тени. Доума кивнул сам себе, рассматривая труп Такеды. Тот уже не дышал. — Хорошо, — сказал он в сторону. День казался бесконечным. Доума чувствовал себя вымотанным. Мудзан требовал разобраться с логистом как можно скорее, а новые партии экстази уже были готовы к отправке в Китай. Нужно было всё контролировать. И посреди этой суеты Доума поймал себя на мысли: он хочет вечера. Когда окажется дома. Когда приедет Шинобу. Не самое привычное состояние — хотеть чьего-то присутствия. Он стоял посреди холодного, тусклого помещения клуба, прислушиваясь к отголоскам чужих криков, вдыхая запах крови. Механически потянулся к заколке на столе — к той самой, что вертел в руках всё время. Маленькая, серебристая, с крыльями бабочки и тёмно-фиолетовой огранкой. Шинобу оставила её, когда по его просьбе надела антикварный мотылёк. Он взял заколку с собой, даже не понимая зачем. Сжал её в ладони и выдохнул — впервые за день по-настоящему. — Машина готова. — Послышалось позади. Доума в последний раз окинул взглядом холодное помещение и безжизненное тело логиста, затем направился к выходу. Он знал: охрана и остальные разберутся без лишних указаний. В салоне пахло дорогой кожей, прохлада кондиционера приятно обволакивала. До вечера оставалось несколько часов, и он поймал себя на том, что не просто ждал конца утомительного дня — он буквально считал часы. Доума усмехнулся. Привык считать деньги, проценты, дни до сделки — или до очередной расправы. Но чтобы минуты до встречи? Такого ещё не бывало. Мысли вернулись к отцу. «Интересно, чувствовал ли он то же самое перед встречами с ней?» Вчера вечером он впервые позволил себе этот вопрос — тот самый, что давно вертелся в голове, но оставался немыслимым вслух. Что-то внутри медленно сдвигалось, когда он смотрел на отца. Словно он потерял Бога. И это пугало — но и освобождало. На горизонте показался дом — машина неспешно катилась по элитным улицам токийского пригорода. Он подавил зевок, снова взглянув на телефон — время было под его контролем. Шинобу не писала, но их негласная договорённость встречаться по вечерам у него дома всё ещё держалась — даже после той вечеринки. Он всё ещё ощущал испепеляющую злость: она предпочла его — стае университетских молокососов. Доума всё еще хотел преподать ей урок за эту дерзость. Оставалось только дождаться её прихода. Доума пил второй бокал вина, когда услышал звук подъезжающего авто за окном. Шинобу приехала вовремя, очевидно сразу после занятий и дополнительного часа в лаборатории. Доума имел доступ к её расписанию, а она, скорее всего, это прекрасно знала. — Привет. — Услышал он её голос за своей спиной. Митсу затворила за гостьей двери, оставляя их как всегда наедине. Доума обернулся, чтобы наконец встретить желанную добычу. — Наконец-то ты здесь. — С улыбкой поприветствовал он. Она улыбнулась ему немного смущенно, видимо вспомнив их последний разговор друг с другом. Шинобу прислала ему откровенное фото, которое его сильно распалило. Она была немного пьяна, а сейчас, должно быть, этого стыдится. Её смущение и стыд забавляли его. Он облизнул пересохшие губы, отгоняя от себя слишком заводящее воспоминание. Она здесь сейчас с ним, вечер явно будет интереснее, чем прошлый. — Голодна? — Спросил Доума, наблюдая за её приближающейся к дивану фигуркой. Шинобу скинула на край дивана свою сумку и кардиган, оголив тонкие плечи, выглядывающие из темного сарафана. Волосы заколоты его подаренным мотыльком. Этот факт приносил ему нескрываемое удовольствие и смесь непонятных чувств. Её заколка всё также покоилась в кармане его брюк. Шинобу присела рядом с ним, откинувшись спиной к дивану. Вид у неё был уставший. — Я немного устала. Может чуть позже почувствую голод. Голова идёт кругом от этой лаборатории. — Устало проговорила Шинобу. Доума решил, что это отличная возможность узнать у неё, как продвигается «исследование» в глазах тех, кто ни сном ни духом не понимает, что таится за закрытыми дверями глубинной секретной лаборатории. — Иногда мне кажется, что оно слишком аккуратное и правильное, для научного исследования. — Пояснила она. Доума повернул к ней голову, подался чуть ближе, будто просто интересуясь, но на самом деле — чтобы лучше видеть выражение её лица. — Ты о чём? Шинобу покачала головой, с лёгкой извиняющейся улыбкой. Доума почувствовал еще больший интерес к тому, что она собирается сказать. — Хроматограммы. Ты знаешь, как они обычно выглядят? — Она увидела в его лице непонимание, но с чувством продолжила, — Рваные, со смещениями, пиками-шумами. А у нас — как по линейке. Она провела ладонью по колену, разминая его. Злая, уставшая и будто слишком упряма, чтобы продолжать свои размышления, невзирая на непонимающего слушателя: — И ещё… меня просят повторять одни и те же замеры. С разницей в час. Или в день. Причём только меня. И ни в одном официальном протоколе этого нет. Шинобу перевела взгляд на Доуму. Тот слушал её как никогда внимательно, то и дело останавливая взгляд на глазах и раскрасневшемся лице. Взгляд горел ярким пламенем интереса, непонимания и желания разгадать загадку. Зрелище было по истине завораживающим. Она будто резко пришла в себя, заметив, что Доума не говорит ей ни слова, в секунду смутившись еще сильнее. — Ох, ты, наверное, ни слова не понимаешь. Откуда тебе знать такие тонкости. — Она повернулась к нему с виноватой улыбкой. Он даже успел забыть, как хотел наказать её за пропущенный вечер в его доме. Он чувствовал, как в груди поднимается тяжёлое, густое, пугающе сладкое чувство. Удовольствие от того, как близко она подходит к разгадке всего обмана, окружающего её. И как — сама того не ведая — необратимо вплетает себя в его мир. «И правда, умная хрупкая бабочка», — с усмешкой подумал он. Если она поймёт — она уже не сможет уйти. Станет частью его. Он не позволит ей вырваться из этого обмана. — Уверен, ты со всем разберёшься и всё поймёшь. Ты ведь очень умная, Шинобу, — Доума придвинулся ближе, взяв её за руку. Некоторое время спустя Шинобу всё-таки захотела поесть, и Доума пригласил её к столу. Она почти не смотрела на него, всё больше опуская взгляд в тарелку, тщательно пережёвывая пищу. Доума следил за ней ежесекундно, выхватывая каждую деталь, отпечатывающуюся на её лице, пока она о чём-то думала. Он ловил себя на мысли, что хочет знать всё, о чём думает Шинобу. Чего хочет, о чём мечтает, чего боится и о ком тоскует. Мысли вновь вернулись к раздражающему образу Гию Томиоки, о котором он теперь знал предостаточно. Его охватывала ярость каждый раз, когда он представлял Шинобу рядом с ним. Или с кем-то другим. — Знаешь, а я ведь ждал тебя вчера. Было так безумно грустно увидеть твоё сообщение, — Доума рассматривал вино в бокале, будто случайно проговаривая мысли вслух. Шинобу с удивлением подняла взгляд. — Я давно не ходила на студенческие мероприятия. Мне это тоже важно. — Сказала она просто, возвращаясь к еде. Доума чувствовал, как закипает. Маленькая, холодная, недоступная сука. Он понял, насколько сильно нуждается в её внимании — и это бесило. Перед мысленным взором всплыло лицо Мудзана. «Но сам, при этом, тоже таскался за Тамае, как побитая собака», — пронеслось внутри с дикой ненавистью. «Смеешь говорить мне о чём-то, отец? Ты провалился. Облажался. Не соблюдал того, чему сам меня учил». Мысли срывались одна за другой. Доума потерялся в них и не ответил Шинобу. Она смотрела на него, пока он сильнее сжимал бокал, рискуя раздавить его. — Доума, что с тобой? — настороженно спросила она. «Что с тобой. Забавно. Я и сам не знаю, милая». Он понял, что ему всё равно — будет ли у них сегодня секс. Всё равно, о чём они будут говорить. Плевать. Совершенно плевать — кроме одного: Ему нужно, чтобы она осталась. Сейчас. Сегодня и навсегда. Он резко выпалил: — Если бы ты была моей женой, я бы тебя запер. Ты бы никогда не ушла. Между ними повисла звенящая тишина. Шинобу несколько секунд смотрела в его пустые, ничего не выражающие глаза. — Ч-что? — спросила глухо. — Я ждал тебя вчера. Хотел видеть. Нуждался в тебе. Ты не должна была оставаться там и идти на какие-то встречи. Я могу дать тебе всё, что захочешь — тебе нет нужды искать это где-то ещё. Голос звучал непривычно холодно и отстранённо. Ни знакомого веселья, ни детской непосредственности, ни театральности — только холод и металл. Она отложила приборы, медленно разглядывая его лицо. — Ты сейчас… серьёзно это сказал? — её голос дрожал. Доума не ответил. Он просто посмотрел на неё, чуть склонив голову набок. — Ты ведь пошути… — Нет, — перебил он спокойно. — Я не шучу. Он медленно поставил бокал и встал, подходя к ней вплотную. Склонился, ощущая цветочный аромат её волос. — Я не привык кого-то ждать. Или надеяться на встречу, — чеканил он. Шинобу нахмурилась, не отводя взгляда. В нём было что-то опасное. — Я не твоя собственность, Доума. — Её голос был ровным, но руки сжались в кулаки. — У меня есть своя жизнь. Он усмехнулся. Улыбка была пугающе спокойной. — Но ты же сама всё упростила. Недолго колебалась и торговалась с собой, — перешёл он на хищный шёпот, — прежде чем согреть мою постель. И делать это с завидной систематичностью. Он наклонился ближе, почти касаясь её волос губами. — И, если ты думаешь, что можешь просто отменить это, сбежать на пару часов или не прийти, когда я тебя жду — ты глупенькая, наивная девочка, Шинобу. Она выдохнула, пытаясь встать. — Ты… начинаешь звучать как псих, — выдохнула она, цедя слова сквозь зубы. Он выпрямился, буравя её взглядом с высоты своего роста. — Возможно. Она сжала зубы. — Это неправильно, — прошептала. — Это нездорово. Он кивнул, не возражая и не отходя ни на шаг. Шинобу молча поднялась. Он видел, как она будто проверяет, безопасно ли двигаться. Это вызвало у него лёгкую улыбку, но с каждым её шагом он всё сильнее чувствовал зуд под кожей. Будто, если она сейчас уйдёт - ничего не будет важно. — Мне пора, — выдохнула она, не глядя на него. Он будто перестал дышать. Воздух стал вязким, в висках застучало. Шинобу осторожно взяла сумку и кардиган, чтобы выйти прочь из комнаты. — Шинобу, — Доума услышал собственный голос, но не узнал его. Она не обернулась, уже схватившись за ручку, но остановилась. Доума был рад тому, что она позволила себе дать ему шанс договорить. — Не делай этого. Не уходи. — Его голос еще никогда не звучал так тихо. «Хорошо, что ты не видишь этого, отец». «Я бы убил тебя, если бы ты попытался вмешаться». «Я бы уничтожил тебя». «Ты ничем от меня не отличался». Шинобу медленно обернулась. Она будто не верила, что эти слова произнёс он. — Я… не умею это… — он провёл рукой по затылку, чуть не вырывая волосы. — Понимаешь? Он надеялся, что она понимает. Потому что сам он — нет. Он будто оказался ребёнком перед запертой дверью. Доума не знал, чего от неё хочет, и что делает с собой. Всё, что он сдерживал, вдруг прорвалось так внезапно. Это было похоже на цунами из чувств, ощущений, мыслей и непонимания. Волна отошла, а он остался среди обломков. Шинобу не отвечала, лишь смотрела. Не делая шага в какую-либо сторону, оставаясь наблюдателем его внутреннего слома. — Я не остановлю тебя, если ты правда хочешь уйти, — его голос стал мягким, почти ласковым. — Но ты ведь не хочешь. Правда? Пожалуйста, не оставляй меня. Его тело испытало заряд. Будто на мгновение он вернулся туда, где был напуганным, брошенным и одиноким. Она сжала в руках кардиган, убирая пальцы с дверной ручки. Наблюдая за её действиями, Доума всё сильнее ощущал под ногами пол. Шинобу развернулась к нему, сделав шаг навстречу. — Правда, — сказала она почти с уверенностью. И этим словом вернула его к жизни.

***

В ушах набатом звучали слова директора Убуяшики об их маршруте в Токио с двумя классами школьников. Минами сидела рядом в кресле, с весельем посматривая в окно их большого экскурсионного автобуса. Томиока крутил в голове все мыслимые и немыслимые варианты того, как можно было бы избежать ответственности за сопровождение детей в Токийский университет. Он и Минами сопровождают два небольших класса в Токио на несколько дней, в течении которых их маршрут состоит из Токийского музея, зоопарка и Токийского университета. О последнем, Томиока узнал лишь накануне, окончательно испортив себе настроение и сон за день, до отъезда. Минами сидела рядом, мимолётно и незаметно соприкасаясь с ним руками. Она ждала этой поездки и была счастлива провести с ним время, даже несмотря на двадцать десятилеток в придачу. Гию не хотел показывать даже намёка на то, что он по этому поводу чувствует. Потому, он старался ей улыбаться, говорить больше и подтверждать её восторги хотя бы взглядом. Их ночлег будет проходить в гостевом доме, где у детей будут две большие комнаты для мальчиков и девочек отдельно. Также и для двоих учителей. Но что-то подсказывало Томиоке, что может быть в этой поездке и ночёвке будет не всё так однозначно между ним и Минами. — Вы давно были в зоопарке, Томиока-сан? — Минами повернулась к нему с любопытством. Гию попытался вспомнить. Такие места он посещал либо ребенком, либо с Шинобу. Он снова почувствовал раздражение. — Давно. Почти не помню, где там и что находится. Минами удовлетворённо кивнула, снова отвернувшись к своему окну. Она хоть и была ровесницей Гию, порой выглядела, как ребёнок: с детской непосредственностью в глазах и озорным любопытством. Так и не скажешь, что учитель математики. Массивный автобус въехал на территорию бетонной площадки. Дети шумно засобирались, сидя на своих местах, шурша недоеденными перекусами и сборами своих рюкзаков. Гию вышел первым, остановился у выхода из автобуса, снова пересчитывая школьников по головам. — Все вышли! — Бросила Минами, выходя из автобуса последней. Их путь начинался с музея. Практически весь день Томиока совместно с Минами сопровождали восторженных детей на экскурсию по огромной территории Токийской достопримечательности. Параллельно с этим Гию крутил только одну мысль: «Лишь бы не встретить тут её». Он шарахался мимо невысоких девушек, с темными и заколотыми волосами. Даже Минами заметила его скованный и тревожный вид. — Всё в порядке? — Встревоженно спросила она. Гию выдавил из себя притворную улыбку и заверил, что всё хорошо. — Просто душно для осени. — Ответил он. Музей был огромен, с множеством людей, туристов, работников зала. Гию старался не вглядываться в лица и отгонять непрошенные мысли. Минами держалась рядом с детьми, замыкая их импровизированную шеренгу. Она была с ними мила и внимательна, дети чаще обращались именно к ней, а не к Гию. Эти мысли вызывали в нём улыбку. Всё-таки Окада и правда милая девушка. Узнать её ближе будет интересно и волнующе. День пролетел практически незаметно за бесконечным рассматриванием, походов в разные залы, перекусами и небольшой прогулкой. Дети заметно устали, переговариваясь и веселясь друг с другом уже не так энергично и громко. — Сейчас будет ужин, потом два часа вам для свободного перемещения по гостевому дому и будем готовиться ко сну! — Громко объявила Минами галдящим десятилеткам. Весь прошедший день оказался очень изматывающим, отчего Гию ближе к вечеру успел забыть о своих тревогах и размышлениях. За ужином они уютно побеседовали с Минами, которая, казалось, тоже клюёт носом, и разошлись по своим комнатам после проверки всех спящих детей. Полдень следующего дня Томиока встречал на пороге ненавистного, с недавних пор, места. Токийский университет возвышался над ними массивным старинным зданием, источая со всех углов учебную атмосферу. Дети были заметно взволнованы, а Гию молился всем богам на свете, чтобы не встретить среди коридоров, залов и приёмных комнат, человека, чьё имя старается не произносить даже внутри себя. Университетский двор был заполнен звуками: студенты смеялись, перебрасывались фразами, кто-то на ходу жевал онигири, кто-то сидел на ступенях с книгами в руках. Минами с энтузиазмом вела детей за собой, указывая на здания вокруг. — Это главный корпус, построен в начале XX века! — объявила она. — А вот там главный корпус, туда мы и направляемся, нас там ждут! Гию шёл чуть позади. Его взгляд цеплялся за мельчайшие детали — вывески названий корпусов, брошенный в траву рюкзак одного из студентов, девичий смех, показавшийся слишком знакомым. Сердце сжималось при каждом повороте, будто за каждым деревом или стеной он мог увидеть её. Голова шла кругом от этого постоянного перемалывания мыслей и скованной настороженности. Минами поравнялась с ним и шепнула на ухо: — Кажется, тебя всё-таки немного лихорадит. Может, водички? — Просто жарко, — заверил её Гию. Ещё несколько залов, стеклянная дверь, ведущая в главный зал, где университетская администрация принимает гостей и школьников для экскурсии. Дети, раскрасневшись, с интересом разглядывали живую обстановку вокруг. Томиока замедлил шаг рассматривая стены, вывески, гобелены и весь антураж, окружающий его. — Томиока-сан? — окликнула Минами. — Вы с нами? Он кивнул и снова сделал шаг вперёд, проходя мимо группы студентов-первокурсников. Их группа совместно с университетским куратором блуждала по бесконечным залам, кабинетам, лекционным, в которых в данный момент не было занятий, но можно было показать их любопытным школьникам. — Однажды, кто-то из вас обязательно будет учиться в этих стенах. — С видимым превосходством проговорил невысокий куратор в очках. Гию хмыкнул. Из Камакуры много кто пытается вырваться в Токио. В его школе часто слышатся разговоры о Токийском университете в коридорах и классах. Зал лабораторных разработок оказался значительно тише, чем остальные помещения университета. Он был вытянут в длину, с высокими, арочными потолками, увешанными лампами. Бело-серые стены отражали холодный свет, придавая пространству ощущение стерильности и покоя. Воздух здесь пах спиртом, пылью старых приборов и чем-то сухим, металлическим — как в аптеке или морге. Вдоль стен стояли герметичные стеклянные витрины с антикварным лабораторным оборудованием: пузатые колбы с ручной гравировкой, весы с латунными чашами, высушенные образцы в спирте. Томиока остановился перед одной из витрин. Его взгляд задержался на ржавой центрифуге и засохшем образце печени в стеклянной банке. Почему-то это показалось ему символичным. Он не сразу понял, что остался один — шум голосов и шагов ушёл вперёд, за перегородку, где Минами что-то объясняла детям. Здесь, в этой части зала, царила тишина. — Гию? Голос за спиной. Чужой и слишком родной одновременно. Он не успел обернуться — узнал её сразу по тому самому звучанию, что слышал с утра просыпаясь в выходной день. Обернувшись, Томиока встретился со слишком знакомым аметистовым цветом глаз. В груди сердце замерло, а потом резко опустилось куда-то вниз, будто оставляя грудную клетку пустой. Она стояла в паре метров от него, в тёмном платье и сумкой через плечо. В волосах незнакомая ему заколка. И это, пожалуй, было единственным, что отличалось в ней с тех пор, как они виделись в последний раз. — Я увидела тебя еще на первом этаже. Думала, показалось…А ты. Ты здесь. — Она говорила тихо и неуверенно, будто торговалась с собой. Гию не мог пошевелиться или сделать шаг. Видеть её казалось таким естественным, но одновременно чем-то неправильным, словно из прошлой жизни. Он попытался собраться с мыслями, чтобы, наконец, не выглядеть молчаливым дураком. — Да. Лучше бы показалось. — Хрипло произнёс Гию. Шинобу поджала губы и опустила взгляд. Она выглядела так, будто её неловко или стыдно. Во всяком случае, ему точно было неуютно. Хотелось уйти. Зачем она подошла к нему? Увидела и решила поговорить? Он так старательно пытался всё это время держать себя в руках, отпустить её, не мешать её новой жизни и жить дальше самому, но она вдруг решила подойти и заговорить. Вот так просто. Будто не прошло каких-то двух месяцев боли. Позади за перегородкой слышались голоса школьников, задающих вопросы одному из профессоров. Их разговор никто не мог слышать, даже если бы и захотел. — Видеть тебя здесь неожиданно. — Сказала она тихо. Еще бы. Он пытался избежать этой встречи, как столкновения с болотным демоном из сказок. Убуяшики был настойчив в своём распоряжении отправиться сюда, а не отправить какого-нибудь Узуя, который очень некстати отправился в отпуск. — Так получилось. Не то чтобы мне хотелось сюда приезжать. — Ровно ответил Гию. Шинобу закусила губу и нервно теребила лямку своей переброшенной через плечо сумки. Было видно, что она тщательно подбирает слова. Гию перекатывал на языке вязкое раздражение. — Хотела поздороваться с тобой. Убедиться, что…— Она запнулась, переводя дыхание, — Что с тобой всё хорошо. — Последнюю часть своей фразы слегка протараторила. И в этот момент Гию ощутил, как внутри разгорелся пожар. Всё ли у него хорошо? Какое ей вообще до этого дело? Томиока чувствовал, что будто теряет так усиленно выстроенный контроль над собой. Он ощутил к ней впервые возникшую ненависть. Как можно быть такой бесчувственной и жестокой? Неужели он и правда не замечал этого в ней? Или, может, она никогда не любила его по-настоящему, чтобы вот так просто сейчас подходить и бередить не зажитые раны, не задумываясь о том, какую боль может этим причинить. Он медленно выдохнул, ощутив холод на кончиках пальцев. Лучше бы ей прямо сейчас уйти. — Не надо делать вид, будто тебе есть до меня дело. Ты выбрала свой путь — иди по нему, не оглядывайся. Шинобу будто опешила. Она попыталась что-то сказать, но замолчала на несколько холодных секунд. — Прости. Гию, прости, правда. Я не знаю, зачем подошла…просто… Он не дал ей договорить. — Просто не подумала, да, Шинобу? Он обманчиво и тихо посмеялся. В этом смехе не было никакого веселья. Скорее, явственно присучивающая боль и доля…отвращения. — Ты даже не имела смелости написать мне по поводу вещей или зайти за ними самой, а теперь — подходишь ко мне, как будто ничего не было. Ты странная, Кочо. Она опустила глаза, будто внезапно осознала, какую глупость совершила. Томиоке не было её жаль в этот момент. Всё, о чем он думал последние пару месяцев – это то, как она скомкано рассталась с ним и, возможно, сразу же вступила в новые отношения. — Я просто увидела тебя… и… — И решила, что можешь снова напомнить мне о себе, ведь что может быть забавнее, правда? — его голос стал громче, с металлической холодностью. Где-то глубоко в мыслях, он даже подумал, что его могли слышать за ширмой. Но доходящие до его ушей звуки галдежа школьников его успокоил. Она подняла глаза — взгляд, полный смятения. — Я не думала, что так получится, не хотела тебя ранить, поверь… — Я думал, что ты сообразительна — отрезал он. — Я днями напролёт пытался забыть тебя. Переживал, что где-то сделал что-то не так. Надеялся и желал тебе счастья в твоей новой жизни и в будущем. Ощутил себя ненужным мусором, который тебя недостоин. А ты просто подходишь. И думаешь, что имеешь право спрашивать, как я? Её губы дрогнули. Плечи опустились. Казалось, она прямо сейчас заплачет перед ним. Раньше, её слёзы были для него личной болью, ножом по сердцу. Сейчас, он не ощущал ответной боли. Лишь ярость на неё, такую слепую и жестокую, что даже пугало. Он сделал шаг назад, будто отталкивая невидимую тяжесть её присутствия. — Не подходи ко мне больше. Пожалуйста. Мне не нужна твоя вежливость. Шинобу еле слышно произнесла: — Поняла. Томиока развернулся и не заметил, как в несколько быстрых шагов преодолел расстояние до аудитории, в котором его класс и Минами с завороженностью слушали очкастого профессора. Он всё еще ощущал в себе ярость, когда лёгкая рука Минами коснулась его пальцев. Он повернулся к ней, встретившись с её участливым взглядом. — Всё будет хорошо. — прошептала она чуть слышно. Томиока с удивлением остановил на ней взгляд, улавливая её теплоту. Она будто знала, что он чувствует в эту секунду. Он не заметил, как в ответ сжал её пальцы, через мгновение переплетая их. Вечером, когда все дети легли спать, перед завершающим днём их трехдневной поездки в Токио, Гию уверенным шагом подошёл к двери соседствующей с ним комнаты. После нескольких стуков, дверь открыла удивленная Минами. Её волосы были слегка влажными, а на щеках горел румянец, как после горячего душа. — Гию-сан? Что-то случилось? — Удивленно спросила она. Томиока молча сделал шаг вперед, дотянувшись рукой до влажных светлых волос Минами, он притянул её ближе и коснулся её губ своими. Их поцелуй достаточно быстро из невинного, превратился в жадный и глубокий. Не разрывая поцелуй, Минами притянула его ближе к себе, пятясь назад вглубь её номера. Дверь за ними закрылась, оставив беззвучный и тёмный коридор совсем пустым.