Невидимая

15 лет назад. Гию не помнил почти ничего с прошлого дня, когда его, в шоковом состоянии, с ссадинами и синяками, доставили в больницу и вкололи снотворное. По рассказам медсестёр, он кричал и плакал, пытался вырваться из рук врачей и умолял отпустить его к сестре. Отец и мать Сабито, вместе с самим Сабито, пришли за ним в больницу с такими лицами, что Томиока едва ли мог предположить, что всё обошлось и Цутако отделалась ранениями. Гию не мог убедить себя, что это неправда. Даже то, что ночью он видел перед глазами страшную картину — её бледное тело на асфальте, в луже крови — не убедило его, что это действительно произошло. — Гию, дорогой, поедем домой? — нежно и тихо, со слёзной дымкой в глазах, проговорила Мисаки-сан. Томиока ощутил её трепетное прикосновение к плечу, но был слишком обессилен, чтобы сбросить руку в ненависти на весь мир. «Какой у меня может быть дом? Что теперь такое “домой”?» Гию не сразу вспомнил о существовании Харуки и о том, что на момент происшествия он, скорее всего, был в их доме. А может, и находится там до сих пор, среди вещей Цутако. Убитый горем, несостоявшийся жених. Дыра в грудной клетке Томиоки разрасталась, горела и пульсировала тянущей болью: чувство вины поднималось к горлу, сдавливая и перекрывая кислород. Он не мог не думать о том, как своими руками разрушил чью-то любовь и надежду на счастливое будущее. Цутако и Харуки больше никогда не будут вместе. Из-за него. Семья Нокимура забрала Гию к себе на неопределённое время. Сабито как мог был рядом и старался разговорить его, но попытки чаще всего заканчивались ничем. Гию не мог вымолвить и слова. Он будто замёрз внутри, а снаружи остался каменным изваянием, реагирующим лишь на короткие вопросы. На похоронах Цутако было много людей: Томиока почти всех знал, кроме нескольких совсем дальних родственников. Все его одноклассники и их семьи пришли проститься с его сестрой, а сам Гию не мог вымолвить ни слова. Харуки на похоронах не было. Хироши — отец Сабито — обмолвился, что парень был убит горем настолько, что не мог оставаться в доме семьи Томиоки и уехал, оплатив все расходы за похоронную процессию. Услышав это, Гию подумал лишь о том, что Харуки просто не смог видеть причину смерти своей любви. Младшего брата Цутако, чьими руками было разрушено их счастье. Сабито держался рядом и почти не разговаривал с Гию, за что тот был ему безумно благодарен. — Мы скорбим вместе с тобой, Гию-сан, — мужской голос вывел его из пучины мыслей. Семья его одноклассницы Канаэ пришла выразить соболезнования одними из первых. Они знали Цутако и хорошо к ней относились. Мать Канаэ часто помогала его сестре, когда после тяжёлой болезни умерла их мама. Теперь помогать будет некому. Остался лишь он. Сама Канаэ опустила слезящиеся глаза вниз и тихо подошла к нему, чуть сжав его ладонь. — Мне так жаль, Гию, — прошептала она. Рядом с ней стояла её младшая сестра, ещё совсем маленькая, чтобы что-то понимать. Она смотрела на него своими фиолетовыми глазами, лишь наблюдая и отражая, как зеркало, грусть и тоску на своём детском лице. Томиока почти незаметно кивнул, сжав в ответ пальцы Канаэ. Он был благодарен им всем за поддержку и сочувствие, но говорить было невозможно. Горло сдавило, и хотелось просто исчезнуть. Родители Сабито взяли на себя всю организацию похорон и старались, как могли, быть рядом и поддерживать Гию. Все их слова, действия и общее небезразличие ещё сильнее толкало его в бездну: он этого не заслужил. Решив немного пройтись, чтобы не видеть скорбные лица всех, кого он знал и кто знал Цутако, Томиока вышел на задний двор. После похорон будет решаться, где и с кем он будет жить. Семья Нокимура не сможет вечно заботиться о нём, хоть родители Сабито и говорили об обратном. Ему всего девять лет. И он всё равно понимал, что без опекуна его не оставят — скорее всего приставят неудачливого дальнего родственника. — Бедняжка Цутако-чан… так старалась вырастить его одна… — Этому мальчику нужно было расти в другой семье. А Цутако — строить свою жизнь самостоятельно… — Думаете? Нельзя же разделять детей, особенно, когда умирает мать. — А вы что, правда считаете, что молодой подросток может нормально воспитать ребёнка? — Он требовал кучу времени и внимания… Это нелегко дать подростку. Разговор двух соседских женщин, не особенно близко знакомых с их семьёй, больно полоснул по телу. Они были правы. Гию мешал своей сестре просто своим существованием. Томиока молча и незаметно ушёл в глубину сада, оставшись незамеченным подслушивающим с самого начала. Может, ему и хотелось наорать на этих двух престарелых куриц и оскорбить их за то, что посмели сплетничать о его ещё не обратившейся в прах сестре, но он слишком сильно был согласен со всеми их словами. После процессии и прощания Сабито взял его за руку и увёл к себе домой. Там он молча посадил его в своей комнате в глубокое кресло, сев напротив, как настоящий взрослый. Даже в свои девять его друг казался на порядок старше и осознаннее. — Ты понимаешь, что, возможно, тебя заберут кто-то из твоих родственников из Камакуры? Гию, конечно, понимал. Ну и что с того? Томиока ощущал себя самым бесполезным ребёнком на земле. Даже не так. Бесполезные не несут вреда, а он — ещё как. — И что? Сабито выразительно посмотрел на него, как рыба, открывая и закрывая рот в немом недоумении. — В смысле «и что»? Ты должен сказать, что хочешь остаться у нас! Мать с отцом уже всё решили. Они будут твоими опекунами! — Сабито громогласно, даже для детского голоса, пытался донести до Гию очевидное. Томиока лишь отвернулся. Сабито — его лучший друг. Возможно, теперь единственный, кто ему дорог. Если такой, как Гию, останется в их семье, это не принесёт ничего хорошего. Он и дальше будет ломать жизни своими неловкими действиями. Он разрушил семью ещё когда родился: отец ушёл, как только в семье появился он. Мама заболела и умерла, оставив его на плечах сестры, которая должна была жить совсем по-другому. Если он останется в семье Сабито, тоже что-то случится — Гию был в этом уверен. — Нет. Не хочу, — резко отрезал он. Сабито, может, и хотел с ним поспорить, но вовремя остановился. Томиока не ощущал в себе сил на споры или ругань. Тем более, не было сил доказывать кому-то, что брать за него ответственность — себе дороже. Через неделю в дом Нокимура, в сопровождении адвоката по опекунству, пришёл человек, которого никто не ожидал увидеть. Гию вместе с Сабито сидели в гостиной, ожидая всех, кто будет решать дальнейшую судьбу девятилетнего одинокого ребёнка. Глаза Гию расширились в немом удивлении, когда он увидел их с Сабито давнего общего сенсея — учителя боевых искусств и своеобразного наставника, который тепло к ним относился. Учитель Урокодаки долгое время был в разъездах, поэтому Гию и Сабито не видели его около года. И вот он стоял здесь, перед ними. — Учитель! — Сабито вскрикнул, то ли от восхищения, то ли от неожиданности. Гию молча смотрел на учителя, не веря своим глазам. Дети остались сидеть на местах, пока хозяин дома предлагал гостям устроиться напротив. Мать Сабито готовила для всех чай. — Мне жаль появляться здесь при таких горестных обстоятельствах, мальчик мой, — Урокодаки нарушил выстраиваемое молчание. Его голос был полон скорби и сожаления. Томиока почувствовал сдавливающий ком в горле. Позже он услышал ряд сложных, непонятных терминов от юриста. Из сказанного Гию понял главное: другие родственники отказались. Кто-то не потянет финансово, кто-то слишком плохо знал семью Томиоки, у кого-то много своих детей, а кто-то просто не хочет брать на себя ответственность за чужого ребёнка. Для него это было очевидно. Злиться было не на кого. Родители Сабито нахмурились, услышав про отказы. Вероятно, их злило равнодушие семьи Томиоки, пусть и дальних родственников. Гию не удивлялся. Все, кому он когда-то был нужен, — мертвы. — Мы готовы усыновить мальчика! — перебила юриста Мисаки-сан. — Он уже у нас живёт, считайте, наш второй сын. — Так и есть, мы будем рады принять его в свою семью, — подтвердил Хироши. Томиока заёрзал в кресле, будто ему разом стало неуютно и душно. Семья Сабито и правда была ему почти родной. Но он уже всё решил. Он почти раскрыл рот, чтобы сказать своё твёрдое детское «нет», как юрист продолжил: — В этом нет необходимости. — Он говорил мягко. — Уважаемый Сакондзи Урокодаки-сан изъявил желание взять опекунство над Томиокой Гию, пока тот не достигнет совершеннолетия. Это было неожиданно. Томиока уставился на учителя, не понимая, в какой момент тот узнал обо всём и принял такое решение. Учитель жил и работал в Камакуре, часто был в разъездах, но для них с Сабито он был лучшим наставником: понимающим, в меру строгим. Для Гию — почти отцом, которого у него никогда не было. И вот теперь он решил стать им по-настоящему. Вместо радости Гию ощутил страх: он станет обузой для сенсея. Шесть лет спустя. — А я тебе говорил, что ты ей нравишься! Как можно быть таким безынициативным ослом? — Сабито шёл рядом, сцепив руки за головой и перекатывая во рту жевательный леденец. Сабито сам не так давно начал встречаться с девушкой, а уже мнил себя экспертом в отношениях, чем изрядно раздражал Томиоку. — Не думаю, что я буду хорошим парнем для неё, — ровным тоном ответил Гию. В их класс недавно пришла новая школьница. Её семья переехала в Камакуру из деревни подальше. Девушка достаточно быстро влилась в школьный коллектив, практически сразу заинтересовавшись хмурым парнем с синими глазами. Для Сабито это стало очевидным сразу. Для Томиоки это не имело значения. Его интересовали тренировки и учёба. Учитель Урокодаки был в этом плане бдителен — очень переживал за будущее парня и поддерживал его дисциплину. — Она подарила тебе шоколад на День святого Валентина, уж не строй из себя скромника и пригласи бедняжку с плохим вкусом на свидание. И он пригласил. Было немного неуютно ловить её заинтересованные взгляды каждый день, находясь в школе. Наоми была красивой и популярной среди его одноклассников. Томиока не понимал, почему она положила глаз на самого незаинтересованного ею парня. Когда они начали общаться, она и правда стала ему нравиться. — Может, сходим куда-нибудь завтра? — спросила она, повиснув у него на руке, пока они сидели под глицинией на лавочке. — Куда хочешь? — спросил он, поворачиваясь к ней и сталкиваясь с зеленью больших глаз. Она улыбнулась так, будто выиграла в лотерею. — На море. Смотри, жара какая. Возьмём лимонад, чипсы, не будем делать ничего полезного. Ты хоть раз вообще валялся просто так? Томиока и правда давно не делал что-то «просто так». С Наоми можно и такое попробовать. Она действительно начала ему нравиться. Он не знал, что такое любовь, не понимал — она ли это, но его жизнь стала тихо меняться. — А у тебя губы сухие, — сказала она внезапно, стоя в пустом школьном коридоре рядом с ним. — А? — Вот, — Наоми достала из кармана вишнёвый бальзам и встала на носки. — Сейчас всё исправим. Гию не пошевелился. Дал ей намазать — немного неловко, боясь, что из класса выйдет учитель. Она смотрела на него снизу вверх. — Можно тебя поцеловать? Или ты, как Сабито говорит, «вечно в броне»? Томиока хмыкнул, почти согласившись с другом. Но позволил Наоми пройти через эту броню. Дни сменялись так быстро, что Гию даже не заметил, как стал пропадать с Наоми после школы, как проводил больше времени у неё дома, пропускал ужины и почти забросил тренировки со своим сенсеем, который, впрочем, довольно мягко реагировал на его «взросление». В один из дней Гию задержался у Наоми. Её мама была в отъезде, и дом оказался непривычно пустым. Они включили фильм, но не досмотрели его. Первая близость для Гию стала чем-то символичным — переходом на уровень выше, и поэтому, однозначно, он стал чувствовать себя увереннее. Дни шли друг за другом, и, вернувшись домой после нескольких дней, проведённых с Наоми у неё дома, пока родители были в командировке, он встретил звенящую тишину. Урокодаки не вышел на кухню. Не встретил его, не завёл разговор и не позвал на тренировку. — Сенсей? — Гию постучал к нему в дверь, но не услышал ответа. Он осторожно зашёл без приглашения и увидел, как старик лежит в постели с красным лицом и испариной. Одеяло сбилось, а на столе стоял недопитый остывший чай. В комнате пахло жаром и лекарствами. — Сенсей, — повторил Гию, подходя ближе. — Вам плохо? Тот приоткрыл глаза. — Просто простуда. Устал немного. Это не была обычная простуда — Урокодаки запустил тяжёлую пневмонию, которую Томиока мог бы заметить ещё в начале, если бы был более внимателен к человеку, который был для него семьёй. Долгое лечение и сложная реабилитация привели к тому, что его сенсей больше не мог проводить тренировки и заниматься делом всей своей жизни. Урокодаки старался не вмешиваться в жизнь Гию, при этом отдавая всего себя его заботе и воспитанию. Томиока чувствовал себя последним ублюдком, по вине которого вот уже не в первый раз дорогой ему человек что-то теряет. Он должен был быть благодарен и уделять больше времени стареющему учителю. Когда Урокодаки вернулся домой, Гию решил сосредоточиться на заботе об опекуне и его здоровье. С Наоми пришлось сократить всякое общение, из-за чего и сама девушка, и рассерженный сенсей часто злились на него. Наоми уехала внезапно — вернее, об этом знали, но Томиока как будто не слишком волновался. Её отец получил назначение в другой префектуре, и вся семья собиралась покинуть Камакуру. — Оставь старика и не обижай девочку! — Причитал Урокодаки. Гию отмахивался от слов, как от назойливой мухи. — Я не думаю, что нам стоит продолжать, — сказала она, встретив его за корпусом школы. — Ты и так не особенно присутствуешь в наших отношениях, Гию. Он был с этим согласен и уже давно сам думал о том, что пора заканчивать. Он не создан для любви и отношений. Как и для того, чтобы быть кем-то, приносящим другому счастье. Четыре года спустя. — Ох, Томиока-кун, я так рада снова тебя видеть! — просияла Канаэ и обняла его крепче, отчего Шинадзугава по-волчьи блеснул на него взглядом. Гию приехал на летние каникулы в родную Камакуру, пока учился в Фукуоке на спортивном факультете. Он не был дома около года, но за это время успел сдружиться со своими одноклассниками, правда, уже после окончания школы. Что забавно, учитывая то, что в школьные годы он почти ни с кем тесно не общался, кроме Сабито. Они решили собраться тесной компанией у Гию дома. Сейчас там уже никто не жил, только сам Гию время от времени приезжал на каникулы. Учитель Урокодаки уехал встречать старость в Осаку, как только Гию радостно сообщил ему о поступлении в университет. Томиока скучал по нему, хоть и понимал, что учителю в тёплом климате Осаки будет легче дышать. — Я тоже рад. Как вы тут, ребята? — Гию осмотрел компанию, которая уже успела расположиться на веранде: Сабито оживлённо спорил с Ренгоку о техниках спортивной борьбы, Санеми развалился на стуле и бросал колкие комментарии, а Макомо, как всегда, пыталась их утихомирить. — Мы хорошо, как видишь, почти без изменений! — тепло ответила Канаэ. Она училась в родной Камакуре на местном небольшом фармацевтическом факультете. Санеми — их общий друг и, кажется, не слишком тайный воздыхатель Канаэ — поступил на преподавателя боевых искусств вместе с Сабито. Ренгоку приехал на каникулы из Токио, а Макомо училась на медсестру в местном колледже. Они общались так живо и весело, что Гию даже не заметил разрывающийся от сообщений телефон. Время неумолимо шло к вечеру, и посиделки сворачивались на расхождение по домам. Все вышли на улицу, чтобы попрощаться и напоследок обменяться впечатлениями. Гию, стоя в стороне, всё ещё краем уха слышал оживлённые голоса друзей. Когда встреча подошла к концу, компания начала расходиться. — О, смотри-ка, кого я вижу, — голос Канаэ сразу стал теплее. Гию заметил Шинобу, идущую по тротуару в их сторону. Она остановилась, смерив их взглядом, в котором мелькнула тень насмешки. — Подожди меня, вместе пойдём! — крикнула Канаэ сестре, отчего та молча осталась стоять на месте. Гию позволил себе бросить короткий внимательный взгляд в её сторону. Младшая Кочо стала чуть выше и красивее. О ней всегда говорили, как о хорошенькой, но сейчас она казалась взрослее и женственнее. Шинобу стояла в пол оборота, не глядя в их сторону. Гию тоже не стал слишком задерживать взгляд. Попрощавшись, Томиока наконец достал телефон из кармана, чтобы проверить огромное количество пришедших сообщений. «Мы ещё не договорили по поводу Токио» «Ты игнорируешь меня» «Я уже устала добиваться твоего внимания, Гию» «Ты должен, наконец, выбрать и принять решение!» Гию стиснул зубы, блокируя телефон. Цунадэ давно хотела добиться от него ответа, который повлияет на её и их совместное будущее. Томиока не видел перспектив, он не знал, хочет ли быть с Цунадэ. Всё это давно уже мучило и раздражало его. Он не тот человек, который должен влиять на решение другого, особенно там, где зависит чьё-то будущее. Выбор пугал его. Он всё равно всё сломает. Так, может, и не нужно делать никакого выбора?

***

Шинобу не могла больше ни о чём думать, кроме того, что почти не знает, с кем встречается каждый вечер. Перед глазами всплывало разбитое лицо Ямаде, который при виде неё испытал животный ужас. А вдруг он её не узнал? Шинобу продумывала каждый вариант того, почему тот был так сильно побит и так странно на неё отреагировал. Она сидела в своей квартире, нервно сминая в руках плед и искусав губу до крови. И ещё её преследовало чувство незавершённости, будто в лаборатории она упустила важный ответ – это тоже придавало особый градус напряжения. Лицо Ямаде было изуродовано с таким зверством, что трудно было не спросить себя: кто мог так с ним поступить? Из-за чего? И на следующий день после того, как он пришёл к ней занести конспект. Интуиция её ещё ни разу не подводила. И сейчас, зная это, она испытывала животный страх просто потому, что внутреннее чутьё подсказывало ей: это может быть Доума. — Господи, ну какой бред! — злость на саму себя сорвалась в пустоту. Она вздрогнула, услышав звонок по мобильному, и отчего-то была уверена, что это не Доума. — Канаэ, — снова вслух подтвердила свои догадки. Она уже достаточно давно игнорировала звонки, не отвечала на сообщения, искать повод, чтобы избежать разговора с сестрой. Шинобу пыталась найти внятный ответ на своё поведение, но все объяснения сводились к одному: ей жутко стыдно перед Канаэ за всё, что творится с ней в последнее время. Ей казалось, что сестра всё сразу поймёт — как только пообщается с ней дольше двух минут. Поймёт, что её сестра уже не такая хорошая, честная, ответственная и сильная. Уже давно — не та. Но ответить всё-таки было нужно. Иначе Канаэ приедет в Токио с военным конвоем во главе с Санеми. — Привет! — Сестрёнка! Боже, как хорошо, что ты ответила. Я так соскучилась! Почему ты со мной так мало говоришь? — голос Канаэ был одновременно и радостным, и дико встревоженным. Услышав её голос, Шинобу ощутила болезненный ком в горле, а в глазах резко защипало. Она тоже безумно скучала. — Да всё… нормально, — Шинобу сжала плед ещё сильнее, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Учёба, дела… просто некогда. Это тоже сильнее вгоняло её в стыд: она обманывала Канаэ. Этого никогда раньше не случалось. — Нормально? — голос сестры источал недоверие. — Сестрёнка, а что с твоим голосом? Ты звучишь так, будто плачешь. — Глупости, — нервная усмешка сорвалась сама, сухая и неубедительная. — Просто устала. — Шинобу, пожалуйста, скажи, если что-то идёт не так… — Канаэ запнулась, подбирая слова. — Прошу тебя. — Я же сказала, всё у меня нормально! — Шинобу повысила голос, не сразу это осознав. — У нас в лаборатории завал, сплю по четыре часа. — Ох… прости, просто… завалы были и до этого… — голос сестры смягчился, но звучал виновато. — Я не хотела тебя докучать. Шинобу сжала зубы так сильно, что заболело в висках. Канаэ такая чуткая, добрая, нежная, любящая сестра. Она не должна слышать грубостей или повышенного голоса — она это точно не заслужила. Шинобу не знала, куда себя деть. — Канаэ, прости. Мне нужно идти. Не переживай за меня, — сдерживая слёзы, выдохнула Кочо и сбросила вызов. Телефон оказался на противоположном краю кровати. Было так мерзко и больно, что больше ничего не хотелось. На следующий день Шинобу снова не смогла отделаться от мыслительной жвачки по поводу личности Доумы. Ей было непонятно, какого чёрта она вплетает его в ситуацию с разбитым лицом Ямаде. Она ведь даже не знала, что произошло. — Слушай, Аой, а не дашь мне телефон Ямаде-куна? — Шинобу не стала ходить вокруг да около и действовать начала сразу, как только увидела подругу в лектории. Аой, казалось, не сразу поняла, о чём речь. Лишь спустя секунду по-лисьи ухмыльнулась. — Ого! А ты решила времени не терять? Понравился? — подмигнула Аой. — Понравился, — Шинобу постаралась улыбнуться искренне и тепло — настолько, насколько могла в данный момент. Номер телефона был получен, и Кочо, спрятавшись за стеллажом в библиотеке, решила сразу набрать Ямаде. В университете он так и не появился. У него нет её телефона, есть шанс, что он всё-таки ответит. Если дело действительно в ней. — Да, кто это? — голос Ямаде показался очень хриплым и испуганным. Она даже растерялась. Весь боевой настрой как рукой сняло, стоило услышать его голос — будто она и правда собралась пригласить его на свидание и жутко стеснялась. Она и сама не знала, с чего начать. — Ямаде-кун? Я… это Шинобу Кочо. Привет, — чуть сбив дыхание, проговорила она спустя секунду. В трубке послышалось тяжёлое молчание. Было ощущение, что разговор сейчас закончится по причине того, что он бросит трубку. — Кочо? Что… откуда у тебя номер? Зачем ты звонишь? — его голос слегка сорвался на последнем слове. Она не ожидала такой реакции. Вернее, она её боялась. Он определённо испытывал страх, зная, что разговаривает с ней. — Ямаде… я… я видела тебя вчера. Что случилось? Ты с кем-то… подрался? Скажи, я могу как-нибудь помочь? — вопросы вырвались разом, как из прорванной плотины. В телефоне снова возникло тяжёлое молчание, но добавились всхлипы. Сердце Шинобу пропустило удар. — Не надо мне звонить! Оставь меня в покое! Я урок усвоил! Не надо… — его голос сорвался на плач, и через секунду связь прервалась. Кочо сжимала телефон возле уха ещё какое-то время, не сразу поняв, что произошло. Ямаде был так сильно напуган. Он почти молил её больше не звонить. Он сказал, что усвоил какой-то урок. Ей срочно нужно было поговорить с Доумой. Увидеть его и убедиться в том, что все её мысли — больная фантазия из-за стыда и вины за эти отношения. А ещё тревога из-за того, что она почти не знает о нём ничего. Как же так сложилось, Кочо? Почему ты прыгнула в постель к тому, о ком у тебя нет и малейшего представления? Только то, что он сам тебе рассказал и позволил увидеть? Внутренний голос не был к ней бережен. Пальцы быстро набрали сообщение Доуме с просьбой встретиться раньше, чем договаривались обычно. Конечно, он с радостью предложил ей приехать прямо сейчас. Машина, как обычно, стояла недалеко от ворот. Дорогая и непримечательная. Доума не хотел светить этими отношениями так же, как и она. В этом они точно сошлись. В гостиной Доума ждал её, как всегда, с улыбкой и готовностью зажать её в крепких объятиях. Она не могла скрыть внутренней дрожи, которую он, разумеется, уловил. Шинобу старалась не подавать вида того, что рассматривает его. Анализирует реакции, слова, жесты. Он таким был с ней всегда, но почему он такой? Они заговорили о наболевшем. Доума будто не понимал всей серьёзности её амбиций, но при этом старался убедить её в том, что ничего такого не имел в виду. — Вот оно что! Ты так напряжена, потому что я не воспринимаю твою учёбу всерьёз? — Тебе не стоит об этом переживать. Он подошёл к ней ближе как раз в тот момент, когда она решила не верить его словам. Её взгляд не смягчился, и поэтому он пошёл по протоптанной дорожке тактильности. Кочо сидела почти неподвижно, стараясь просто наблюдать за ним. Доума возвысился над ней, глядя своими безумно красивыми радужными глазами и нежно заправляя прядь за её ухо. Внезапно Шинобу почувствовала аромат, который уже был ей знаком. Запах, который она определённо уловила днём ранее. Нотки древесного, корица, тёплый уют зимнего очага. Но при этом — стойкий химический шлейф, выдававший его настоящую природу. Прекурсор. Рука Доумы пахла этим запахом. — У тебя новый парфюм? — она старалась даже задержать дыхание, чтобы внимательнее услышать его ответ. Доума выглядел озадаченным. Было видно, что он не сразу понял, о чём вопрос. — Парфюм? Почему ты вдруг спросила? Шинобу схватила его руку и поднесла к носу, втянув воздух. Она не ошиблась. Это тот самый запах, который она уловила в лаборатории, держа в руках бутылёк с прекурсором. Не самым обычным веществом, как оказалось. — Приятный аромат. Раньше не замечала от тебя такого запаха. Было даже в этом что-то будоражащее — не знать, что именно он ей ответит. — О, это? Да, решил попробовать что-то новое. Правда, корица и древесность — не моё. Так что вряд ли буду снова так пахнуть. Вот как. Шинобу была уверена: хоть этот запах и напоминал парфюм, им он не был. Она чувствовала разницу с мастерством парфюмера, когда дело касалось химических запахов. Это не парфюм. Но тогда какого чёрта Доума пахнет прекурсором? В каких обстоятельствах он с ним контактировал? И если контактировал с прекурсором, почему соврал? Кочо решила сделать вид, что поверила, ответив ему ласковой улыбкой. — Ты прав. Этот аромат тебе меньше подходит. Он переплёл их пальцы, окидывая её недоверчивым взглядом и еле заметно улыбаясь в ответ. Доума будто увидел её сомнения, но промолчал. — Знаешь, ты всё-таки меня очень удивила, приехав ко мне раньше. Даже прогуляла занятия ради меня. Доума выглядел счастливым и восхищённым, глядя на неё. Будто весь день ждал только её сообщения. Шинобу не слишком верила этим мыслям. Он хоть и проявлял свои чувства и заинтересованность весьма открыто и восторженно, всё-таки не походил на человека, который зависит от близости другого. — Занятия закончились раньше, — поправила его Кочо. Доума отошёл к столику с выпивкой, чтобы налить виски и сесть в кресло напротив. — Это ложь, — слова прозвучали так легко и просто, словно не были обвинением. Шинобу не сразу поверила в услышанное, несколько секунд анализируя брошенное им слово. Доума поднёс стакан с виски к губам, пряча смех. Он выглядел так, словно наконец-то поймал в руки бабочку. — Ты ушла с занятий. Я ведь знаю твоё расписание, забыла? — он хищно улыбнулся. — Догадывалась. Не то чтобы знала, — со злостью ответила Шинобу сквозь зубы. «Старалась не думать об этом», — подумала про себя Кочо. Доума всегда вовремя присылал машину, знал наперёд, во сколько ей надо уйти, чтобы успеть в университет. Он не особенно скрывал тягу знать про неё каждую мелочь. И Кочо уже забыла, когда и в какой момент перестала считать это ненормальным. — И всё же… — Шинобу отвела взгляд, сглатывая тревожный ком, — ты будто знаешь слишком много о моём расписании. — А это плохо? — он улыбнулся, как будто речь шла о пустяке. — Мне приятно быть в курсе. Она пожала плечами, стараясь не показывать своего волнения. — Ты мог бы спрашивать меня, — сказала она тихо. — Нууу… не знаю, — он сделал глоток виски. — Вдруг ты соврёшь, как сейчас. От его игривого и легкомысленного тона по спине побежали мурашки. Казалось, он будто не понимал, что следит за ней. Университетское расписание не было её секретной информацией, конечно, но всё же контекст вызывал сильную тревогу. — Доума… что происходит? — спросила она прямо. Доума откинулся на спинку кресла, отставив стакан на столик. Его взгляд впервые за вечер стал серьёзным и холодным. Отчего-то казалось, что этот человек может уничтожить её в один щелчок пальца — и никто ни о чём не узнает. Впервые она почувствовала, что её жизнь может зависеть от чьего-то психического состояния. «Иррационально. Нелепо», — думала про себя Шинобу. — Скажи, милая, мы с тобой… — он сделал вид, что задумывается над словом, — вместе? Кочо опешила. Не потому, что вопрос был глупый, а потому что она не знала ответа. — Вопрос ведь несложный, верно? Мне это так интересно и уже давно! Он резко встал с кресла и подошёл к ней совсем близко. Его пальцы коснулись щеки Шинобу — обманчиво нежно и трепетно. Словно следующий жест будет противоположным. — Зачем ты спрашиваешь об этом? — спросила она резко, чуть повысив голос. — Хочу знать, как ты видишь нас с тобой, — он указал на неё и на себя пальцем, — относишься ли ты ко мне так же, как я к тебе. Кочо мягко отступила на шаг, возвращая себе пространство. — Ты будто устраиваешь мне проверку. Мне это не нравится. Мне хочется уйти. Доума снова резко изменился в лице, надев эту детскую и легкомысленную маску. Он прикрыл рукой рот, будто извиняясь за слова. — Шинобу-чан, мне бы так не хотелось, чтобы ты уходила. Поверь, всё, что я делаю и хочу делать, — это забота о тебе. Он снова преодолел короткую дистанцию между ними. — Я сделаю всё, чтобы ты была рядом. Ты нужна мне, Шинобу, как никто больше. Никогда и никто. Радужные глаза блеснули по-волчьи. Доума нависал над ней высокой тенью, не давая возможности отойти. Он не препятствовал, лишь смотрел, но Шинобу чувствовала, как сковало всё тело. — Поэтому ты его избил? — она резко решила спросить напрямую. — Ямаде. Парня-второкурсника. Доума даже бровью не повёл, лишь уставился на неё, слегка улыбаясь. — Так я поступаю с любыми помехами и опасностями, милая, — произнёс он так просто, словно говорил о том, что выбросил ненужную вещь. — Всё это для того, чтобы ничто и никто не помешал нам быть вместе. Он схватил её за руку, сжав кожу и запястье. Шинобу не почувствовала боли, но страх сковал горло. — Пойми, так будет со всеми, кто позволит себе намеренно или случайно посягнуть на тебя. Кочо вырвала руку из его хватки, коснувшись запястья пальцами. Кожа лишь слегка покраснела, оставив от его руки тёплый след. Стало вдруг ясно, что оставаться рядом с ним больше нельзя. Шинобу захотелось уйти, убежать и спрятаться. — Я не хочу говорить сейчас, — она обернулась в поисках своей учебной сумки, — ты пугаешь меня, я поеду домой. Схватив найденную сумку, Шинобу выбежала за дверь гостиной. Доума не пошёл за ней, и за это она была ему очень благодарна.

***

Доума не помнил, когда в своей жизни оказывался в ситуации, где желаемое ускользало от него. Было непривычно видеть её удаляющийся силуэт после почти прямого признания, чем именно она для него является. Шинобу бесила его и одновременно восхищала. Как такая маленькая, хрупкая бабочка смогла прогрызть в нём дыру и прорасти, словно сорняк, во внутренностях? Он ни к кому не испытывал столь сильной тяги. Почти на физическом уровне ощущал в себе потребность забрать её себе — всю, полностью, навсегда. Никто в мире не посмеет прикасаться к ней, кроме него. Никто не посмеет причинить ей страдания. Это под силу лишь ему, если Шинобу не поймёт, кому принадлежит. Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Боль — приятное чувство, возвращающее ясность ума. Его мотылёк так испугался, что решил сбежать. А ведь Доума знал: страх значит, что небезразлично. Шинобу не привыкла к такому миру, в котором он живёт. Нужно лишь дать ей шанс привыкнуть. Он стремительно вышел из гостиной, улавливая на ходу ноты предвкушения где-то в солнечном сплетении. Он слишком хорошо знал: страх — это не конец, а начало. Значит, ещё можно вытянуть нить, пока она не оборвалась. Он настиг Шинобу у входной двери, где Митсу уже подавала ей пальто. — Ты так и не ответила на вопрос, Шинобу, — её имя сладким вкусом перекатилось на языке. Кочо замерла на полшага. Почти сбежала и скрылась бы неизвестно на сколько. Но Доума простит ей эту ошибку и даст шанс на искупление. Она пока не понимает, как сильно нужна ему и почему должна остаться. — Я не хочу отвечать, — тоном, не терпящим возражений, сказала Кочо. Он сделал шаг, и она будто сжалась, стала меньше. Доума поймал себя на мысли, что с ней это ощущалось иначе. Страх других людей он обожал. С Шинобу — нет. — Неправильный ответ, — мягко произнёс он. Он обошёл её, становясь за спиной, и помог снять пальто. Шинобу, словно под гипнозом, послушалась. — Мы же не в детском саду, Шинобу. Когда я спрашиваю, я жду не «не хочу», а правду. Она молчала, сжав губы, а потом обернулась и посмотрела острым, как лезвие, взглядом. — Правда в том, что я не знаю, «что» между нами. Ты не дал мне возможности это обдумать, когда наседал. Он был рад услышать искренний ответ. Видно было, как она злится, и ему нравилось наблюдать, как рушится её маска учтивости. — Растерянные девушки бывают слишком задумчивыми и нерасторопными. Мне показалось, что, взяв инициативу в свои руки, я скорее добьюсь твоей взаимности. Она тяжело выдохнула, покачала головой и отошла от двери на приемлемое расстояние. «Значит, уходить передумала. Чудно». Со спины было не понять, о чём она думает. Шинобу обняла себя руками, поёрзав, словно замёрзла. — Ты должен понести наказание, — сказала она ровным тоном. Фраза показалась ему настолько абсурдной, что он не сдержал лёгкий смешок. Он, конечно, не был ангелом, но по отношению к ней ничего плохого не делал. — О чём ты, милая? — он попытался обойти её, чтобы встать лицом к лицу. — За что же? Шинобу обернулась сама, в глазах снова сталь. — За то, что избил его. Доума приподнял бровь, глядя с недоверием. Внутри распирал смех, хотя весело не было. Никто никогда, кроме отца, не говорил с ним о наказании. Никто не смел смотреть ему в глаза и утверждать, что он должен признать ошибкой то, что ошибкой не считает. Никто. Никогда. Не посмеет отнять у него Шинобу. Молокосос получил по заслугам за своё неведение, тупость и самоуверенность. Ему повезло, что отделался ссадинами. — Я не избивал его. Понятия не имею, о чём ты, — Доума пожал плечами так небрежно, словно речь шла не о переломанных костях. Он смотрел прямо, не мигая, выдерживая паузу, пока она, шокированная, молчала. — Но… — Шинобу нахмурилась, — ты сам сказал… — Что? — он чуть подался вперёд, ловя каждую букву. — Что я сказал? Она замялась, стараясь вспомнить детали их разговора. Её взгляд бегал по комнате, а сама она выглядела такой растерянной, что ему хотелось заключить её в объятия. — Ты… говорил, что так поступаешь с любыми… помехами. — М-м-м… — он склонил голову, губы тронула мягкая улыбка. — Вот как? Знаешь, это похоже на то, будто ты выдернула фразу из контекста и натянула на свою версию событий. Мне стало интересно, кто он. Хотел понять, почему ты вообще подумала, что этот… как его… Ямаде? — он сделал вид, что вспоминает, — что он для тебя кто-то значимый. И почему я вдруг должен был его избить. Он говорил ровно, уверенно, пока на его глазах в ней прорастала беспомощность. — Сначала я сказал об этом в шутку. Я не понял, о ком ты спросила, и по инерции решил подыграть. Не более того. Ты что, правда думаешь, что я трачу время на драки с… кем? Студентом фармацевтического факультета? — он чуть усмехнулся, и усмешка вышла снисходительной, как будто он смеялся над её наивностью, но и прощал её. Она на секунду отвела взгляд — и этого хватило. — Видишь? Ты уже сама не уверена. Может, ты просто испугалась за него и додумала остальное? Такое бывает, — он ласково коснулся прядки её волос. — Хотя, теперь мне тоже интересно, что это за Ямаде и почему ты решила, что я его избил. Шинобу неловко опустила взгляд, будто готовясь к признанию. Доуме было невероятно интересно услышать её версию. — Этот парень… он интересовался мной, как девушкой. Он молча смотрел, пока она собиралась с силами. — Я видела его в кампусе, — тихо сказала она, без прежней твёрдости в голосе. — Он был с разбитой губой, ссадинами на лице, с серьёзными гематомами. С кем-то он явно дрался. Я подумала, что ты узнал о его заинтересованности, ну и… Он чуть прищурился, обдумывая её слова, затем пожал плечами. — И этого хватило, чтобы связать его со мной? — мягкая, удивлённая интонация. — Милая, если бы я устраивал побоища, половина Токио ходила бы с таким видом. Он говорил медленно, давая ей почувствовать нелепость собственных подозрений. — Знаешь, это даже немного обидно, — он улыбнулся, и в улыбке слышалась показная уязвлённость. — Я-то думал, мы уже ближе, чем слухи и догадки. Шинобу неловко отвела взгляд, сжав пальцы на рукавах свитера. — Я… возможно, действительно… — она осеклась, но он уже видел, как в ней оседает нужное ему сомнение. — Вот и всё, — мягко подытожил он, легко коснувшись её щеки. — Не накручивай себя, Шинобу. Все твои сомнения — из-за того, что мы не знаем, кто мы друг для друга. Она едва заметно кивнула. Даже при всей строптивости и упрямстве его мотылька, иногда она становилась такой податливой, что он сходил с ума. В этот момент он уже знал: она поверила ровно настолько, чтобы перестать спорить. И этого было достаточно. — Переночуй снова здесь. Тебе ни к чему ехать обратно. Пальто вернули в гардеробную, камин в спальне был разведен, а Шинобу избавлена от тёплой одежды.