Невидимая

— Поэтому ты его избил? Ямаде. Парня-второкурсника. Постепенно рассеивающееся чувство сонной неги проступало всё больше, оставив позади глубокий сон. — Так я поступаю с любыми помехами и опасностями. Всё это для того, чтобы ничто и никто не помешал нам быть вместе. Шинобу поняла, что проснулась, но глаза всё ещё были закрыты. Тело только сейчас возвращало себе прежние двигательные функции. — Ты что, правда думаешь, что я трачу время на драки с… кем? Студентом фармацевтического факультета? Шинобу резко открыла глаза, поймав рискующую раствориться в потоке мысль. Она не говорила, с какого он факультета. Она упомянула о второкурснике, но слов о том, что он с фармацевтического, — не было. Откуда тогда Доума об этом знал? Она резко привстала с кровати, проверяя на телефоне время. Раннее утро, и рассвет только-только показывался сквозь узкие щели задёрнутых штор. Доума спал на другой стороне кровати за её спиной так крепко, что не подавал признаков жизни. Ей захотелось рассмотреть его спящее лицо, пока мысли в голове перемешивались по кругу. Его безупречно красивое лицо не выражало ни одной эмоции во сне. Ни театральность, ни экспрессивность, ни харизма сейчас никак не проступали, а линию рта не ломала хитрая, даже опасная улыбка. Шинобу подумала о том, что прошлым вечером так ничего о нём и не узнала, лишь добавила сомнений и опасений по поводу его личности. Он, может, и убедил её на короткое время в том, что ей не о чем волноваться, однако интуиция буквально продолжала кричать. А мысль о том, что Доума проговорил вчера лишнюю деталь, о которой не мог знать, лишь разжигала уверенность в том, что она права. Доума — опасен. И если он так опасен, почему она охотно идёт в его объятия, не обращая внимания ни на чутьё, ни на здравый смысл? Задуматься об этом стоило уже давно, но Шинобу отчаянно избегала рефлексии. Как и воспоминаний о последней встрече с Гию. Мысли о нём время от времени пробивались сквозь её титановую ментальную защиту, но не задерживались. Шинобу их гасила, убегала от них, переключалась. Всё что угодно, только не та встреча в университете. Как и сам Гию Томиока. Шинобу тихо собралась, не потревожив сон Доумы, чтобы незаметно для хозяина дома уехать к себе. Он, конечно, не любил, когда Кочо уезжала, не попрощавшись или раньше положенного времени. Но сейчас её не сильно пугала или интересовала его реакция, которая случится позже. Ей нужно было побыть одной и обо всём подумать. — Господин ещё не проснулся? — встревоженно спросила служанка. Они тоже знали, что Доума не будет в восторге от её самостоятельного решения уйти ни свет ни заря. — Я вспомнила, что мне нужно подготовиться к занятию, а всё, что нужно, дома. Поэтому прошу отвезти меня обратно, — чуть склонив голову, вежливо улыбнулась Шинобу. Машина приехала к воротам почти сразу, как Митсу оповестила водителя. Где-то в глубине сознания мелькала мысль, что без разрешения Доумы её никуда не отвезут, но, к счастью, это не оправдалось. Оказавшись в квартире, Шинобу почувствовала дикую усталость, будто не спала ночью и сейчас не утро, а поздний вечер после сложного дня. Она уже не так часто появлялась в своей квартире, как хотелось. Куда чаще она проводила и будни, и выходные у Доумы, что визуально заметно по её комнате. Вещи оставлены в том положении, как два дня назад. Какие-то полки и вовсе не были тронуты уже месяц. Холодильник давно пуст, а на кухне — ни единого следа жизнедеятельности. Даже в чайнике не было воды, потому что Шинобу уже давно не пила чай дома. Кочо отправилась в душ, чтобы взбодриться и прийти в себя после тревожного вечера и ночи. Очевидно, она не выспалась, и хоть у неё ещё было время, чтобы вздремнуть до начала лекций, Шинобу решила этого не делать. Струи воды окатили её холодом, вызвав табун мурашек. Она подставила лицо под постепенно нагревающиеся потоки и осознала приятность нахождения дома. Вот её ванная, душ, её шампунь и гель. Шинобу открыла колпачок бутылька с шампунем, втянув в себя аромат вишни, и вдруг вспомнила. Вернее, она и не забывала. Просто мысль на какой-то период перестала крутиться в сознании. Ложь от Доумы по поводу запаха. Она учуяла прекурсор на его рукаве, а он подтвердил, что это новый парфюм. Очевидная ложь. И уже, кажется, вторая за вчерашний день. Шинобу так и застыла с бутыльком шампуня в руках, вновь и вновь обдумывая произошедшее. Она вдруг поняла, что ей срочно нужно в лабораторию, где они занимаются исследованием по гранту отца Доумы. История с грантом и правда с самого начала показалась ей странной. Кибуцуджи Мудзан — известный токийский богач, в распоряжении которого сеть самых известных клубов. Зачем ему, даже в условиях благотворительности, заниматься таким сложным и многокомпонентным исследованием? Обычно богачи вроде Мудзана вкладываются в разработку лекарств от рака, Альцгеймера или ещё чего-то социально значимого. Конечно, вряд ли из чисто альтруистических целей — всё-таки это отличный репутационный ход. Прокручивая в голове эти мысли, Шинобу быстро высушила волосы и оделась, чтобы попасть в лабораторию. Волонтёрская работа начиналась с вечера, а сейчас там, скорее всего, никого не было. Отличное время, чтобы подробнее изучить имеющуюся документацию. Шинобу вышла из квартиры торопливо и внешне собранно. Утренняя свежесть казалась ей слишком резкой, а дрожь по телу не давала успокоиться. Внутри всё ещё стояло ощущение недосказанности. Ложь, услышанная вчерашним днём, зудела под кожей. Коридоры университета были полупусты. Несколько студентов, очевидно, не спавших всю ночь, что-то зубрили, сидя на подоконниках. Шинобу быстрым шагом дошла до нужного лестничного спуска, который вёл её в подвальное помещение — их выделенную специально для исследования лабораторию. Она отперла дверь, стараясь не думать о том, что чувствует себя вором. Дубликат ключа был предусмотрительно сделан, так как Шинобу знала, что может прийти сюда раньше или позже остальных. Лампы под потолком не мерцали и не горели. Щёлкнув выключателем, Шинобу прошла в уже светлое помещение, оживив запах спирта и резины. Всё выглядело обычно: вытяжка, колбы, аккуратно разложенные журналы. Но чем дольше она ходила между столами, тем сильнее ощущала, что за этим «обычно» прячется что-то не то. Она всегда старалась замечать нужные детали. И здесь их было полно, просто раньше она не придавала им значения из-за того, что творилось с её жизнью. Как волонтёр, Шинобу с пятью другими студентами-младшекурсницами занималась спектрами, составлением таблиц и синтезом некоторых веществ. Было интересно участвовать в столь увлекательном исследовании, но теперь она задумалась, что само исследование будто шито белыми нитками. Кочо села за компьютер, надеясь найти хоть что-то, что объяснит её подозрения. Экран ожил, и Шинобу стала по очереди открывать папки с документацией. Папка с названием «Хроматограмма». То, на что она жаловалась Доуме и с чем в последнее время никак не соприкасалась по просьбе главного лаборанта. График с идеально ровными пиками. Ровными до безупречности, как картинка из учебника. Ещё с прошлого раза она была этим так удивлена, что графики даже начали раздражать. В реальной практике всегда есть шумы. Колонки ведут себя по-разному, растворитель оставляет следы, примеси дают едва заметные отклонения. Но здесь — гладкая линия и чистый сигнал. «Зачем им такая стерильная картинка? Чтобы в отчёте смотрелось красиво? Нет… Это не для студентов. Это для того, чтобы никто не заметил лишних соединений. Чтобы спрятать следы того, что действительно синтезируется». Холод пробежал по позвоночнику. Она пролистала дальше — в каждой хроматограмме та же идеальная чистота. Нереальная для университетской лаборатории. Теперь сомнений не оставалось: кто-то сознательно маскирует следы. Шинобу откинулась на спинку стула, чувствуя, как в горле пересохло. После хроматограммы она пролистала папку с файлами, где студенты оставляли заметки. На каждом протоколе значилось одно и то же: «синтез ароматических соединений» и «тестирование нейроактивных свойств». Всё выглядело гладко, пока она не углубилась в детали. Реакция, которую они якобы ставили, должна была приводить к образованию простых ароматических эфиров. Но формулы промежуточных соединений, написанные рукой старшекурсника, выглядели слишком знакомыми. — Это не ароматика… это структура прекурсора. Он не может получиться в этой цепочке, если цель — лекарство. Зачем он здесь? — Шинобу уже даже не замечала, как говорила вслух, рассуждая сама с собой. Вдруг позади неё раздался треск открываемой металлической двери. В лабораторию вошёл старший лаборант, совсем не ожидавший увидеть внутри другого человека. — Кочо-сан, что вы здесь делаете? — строго уставился на неё сенсей. Он держал в руках какие-то папки и бумажный стаканчик с горячим напитком. Вид у него был сонный, будто он только что проснулся прямо в университете. Шинобу застыла, сидя за компьютером, судорожно придумывая предлог, почему она оказалась в лаборатории около шести утра. — Я оставила тетрадь с записями здесь вчера вечером, а сегодня утром она мне нужна для лекций. Вот и зашла, пока никого нет. Прошу прощения, сенсей, — Шинобу старалась скрыть сбившееся от волнения дыхание. Лаборант прошёл дальше, смерив её недоверчивым взглядом. Разумеется, сейчас будет спрашивать про включённый компьютер и откуда у неё ключ. Кочо уже готовилась к оправданиям, но он внезапно смягчил взгляд и, кивнув на её слова, прошёл дальше вглубь лаборатории. — Больше не теряйте. Жду вас вечером здесь, — бросил он, заходя за ширму в другой части помещения. Она быстро закрыла все вкладки и выключила компьютер. Из лаборатории она вышла с гулко стучащим сердцем и вспышкой адреналина. Нужно было пройтись, дав себе возможность успокоиться и всё обдумать. А обдумать нужно было многое. С самого начала её участия в якобы благотворительном исследовательском проекте, заказчиком которого была семья Кибуцуджи, её одолевали сомнения и несостыковки. Доума также с самого начала имел к ней какой-то нездоровый интерес. Вчера он звучал так, будто был на грани одержимости. Что он за человек на самом деле — ей не было известно. Она лишь знала, что он богат, он напрямую ведёт бизнес отца, интересуется проектами, которые могли приносить деньги и хорошую репутацию для семьи. И на этом всё. Что она знала о Мудзане? Тоже ничего. Лишь краткую информацию из интернета, где говорилось о создании его клубной империи. Несколько статей о светских похождениях. Слухи о связи с якудза — и больше ничего. Шинобу открыла браузер в телефоне, чтобы снова изучить имеющуюся информацию про Мудзана. Конкретно — его семейное положение. Доума никогда не говорил о своей матери, лишь об отце, как о главном человеке в его жизни. Но про мать он не говорил ни слова. Шинобу и не спрашивала, опасаясь реакции и ответа, прекрасно зная, что это такое, когда спрашивают о семье. Ведь своих мать и отца она давно потеряла. Шинобу пролистывала поисковую выдачу. Первые ссылки вели на фотографии Мудзана с мероприятий: он в дорогом костюме, рядом — стройная женщина с тёмными волосами. Подписано просто: «Супруги Кибуцуджи». Дальше попадались сухие заметки о расширении клубной сети с тем же снимком возле статьи. Чуть ниже — короткая новость: «Владелец империи “Двенадцать Лун” официально развёлся. Бывшая супруга покинула столицу». Без подробностей, без громких заголовков — пара строк, затерявшихся среди хроники светских разводов. А после — пустота. Ни фотографий, ни упоминаний, словно женщины вовсе не существовало. Это не было чем-то из ряда вон: пресса мало освещала подробности личной жизни супругов-бизнесменов. Такие подробности интересны скорее в звёздных семьях актёров. Но всё же, отсутствие какого-либо следа матери в словах Доумы настораживало. Ведь, судя по интернет-статьям, жена у Мудзана была. Сразу после этих размышлений мысли вернулись к избитому лицу Ямаде. Доума вчера очень убедительно уверил её в том, что ей показалось. Но сейчас, когда мелкие наблюдения ещё не срослись в единую картину, было всё равно не по себе: он очевидно ей наврал. И откуда он мог его знать? При ней они не пересекались. Его попытка пригласить её на свидание была без свидетелей. Однако Ямаде могли видеть рядом с ней на студенческой вечеринке. А после он мог делиться с кем-то из знакомых, что Шинобу ему понравилась и он пригласит её на свидание. Шинобу вспомнила, как видела якобы следящего за ней парня на той крыше, и снова почувствовала неприятный укол адреналина. Возможно, Доума действительно безумен настолько, что подослал кого-то за ней следить. А увидев рядом парня, заведшего с ней разговор, узнали и про него. Мысли проскакивали одна за другой, перегружая мозг так, что Шинобу оставалось лишь выдохнуть, чтобы успокоить разогнавшееся сердце. Она шла по набережной Токио, не замечая ничего вокруг и утопая в своих размышлениях. Внезапно в кармане её пальто раздался звук уведомления из Лайна. Мысль о проснувшемся слишком рано Доуме прострелила висок. Сердце пропустило удар, когда она увидела имя отправителя. Томиока Гию. Шинобу держала телефон и смотрела в него с раскрытым от шока ртом. Глаза раз за разом перечитывали имя отправителя, но упрямо не доводили сигнал понимания до мозга, отчего увиденное казалось нереальным. Трясущимся пальцем проведя по экрану, Кочо открыла сообщение от Гию. «Шинобу. Нам надо поговорить сегодня, а лучше сейчас. Я в Токио. Прошу, разреши мне зайти к тебе?» Она несколько раз прочитала сообщение, чтобы понять его суть. Томиока приехал в Токио. Он сейчас в Токио. Он просит встречи с ней, скорее даже срочной встречи. На ум сразу пришли различные страшные картинки того, что могло произойти с Канаэ. Возможно, Томиока приехал забрать её домой, потому что с Канаэ что-то случилось? Поспешив отправить ответ, Шинобу чуть не врезалась в прохожего, пока шла с опущенным взглядом в экран. «Что-то с Канаэ?» — отправила краткий вопрос. Ответ пришёл незамедлительно и на миг позволил ей выдохнуть в секундном успокоении. «С ней всё хорошо, ничего не произошло. Но нам надо поговорить. Пожалуйста». Всё утро её состояние напоминало не до конца рассеявшийся сон. Будто она до сих пор находится в параллельной реальности, не ощущая, что всё вокруг настоящее. Сообщение от Томиоки — ещё одна причина сомневаться в том, что она не спит. Горло сдавил тяжёлый ком, а в уголках глаз собралась влага. Томиока хочет с ней встретиться. Она не видела его уже несколько месяцев. Она безумно боится увидеть его, потому что… Потому что… Кочо бросилась со всех ног обратно к своему дому. Раннее утро морозило щёки и ветер бил в глаза, но сейчас погода совсем не имела значения. Дорога казалась бесконечной, хоть и до набережной от её дома идти минут пятнадцать. На бегу она печатала короткое слово в ответ на его просьбу о встрече. «Хорошо. Буду ждать тебя дома».

***

Минами лежала на его груди, мирно посапывая под монотонный тихий звук включённого на ноутбуке сериала. Она оставалась у него на ночь почти всю неделю и уже редко интересовалась его планами: вечера всё равно проходили вместе. Томиока понимал: дело было не в желании проводить время с Окадой. Ему попросту было всё равно. Просто ему практически на всё было плевать. После расставания с Шинобу чувство нейтральной тоски стало его базовым спутником на протяжении многих дней. Но всё изменилось со вчерашнего вечера, когда он убедился в своей интуитивной догадке, что с Шинобу может что-то случилось. Отдалившись от Канаэ, она подкрепила его переживания и сомнения в том, что не зря он в последнее время играл в шпиона — просматривал, как маньяк, её фотографии в фейсбуке и отслеживал активность в сети. Все последние два дня он не мог перестать думать о ней. Когда Минами целовала его, он вспоминал Шинобу. Пока Минами заваривала чай, он ловил себя на мысли: чем в этот момент занята Кочо? Когда Минами оседлала его бёдра в начале просмотра сериала, он видел лицо Шинобу, закрывая глаза. Всё это вгоняло его в стыд, потому что во всей ситуации пострадать могла именно Минами, с которой он обходился нечестно и подло. Обнимая её и давая надежду на развитие их отношений, он при этом вспоминал и думал о другой. Он всё ещё любит Шинобу. Это так очевидно. И даже если с её стороны никаких чувств не осталось — всё это неважно. Томиока понял, что ему жизненно необходимо узнать, всё ли с ней в порядке, и не влипла ли она в какую-то историю, боясь сказать об этом родне. Гию повернул голову и задержал взгляд на лице мирно спящей Окады. Он больше не мог продолжать эти отношения. С самого начала они казались логичными и правильными: она давно им интересовалась, он находил её интересной во всех смыслах. Время шло, но он так и не смог полюбить Минами так, как однажды полюбил Кочо. Что такого есть в Шинобу Кочо, что она так глубоко проросла и пустила корни в его сердце? Томиока размышлял об этом время от времени. Он не знал правильного ответа. Просто любил её всем сердцем и хотел, чтобы Шинобу была счастлива — с ним или без него. Томиока вспомнил свой внезапный приезд в Токио, когда Кочо захотела там остаться, а не приезжать на каникулы в Камакуру. Вспомнил, как было больно узнать от Сабито, что кто-то дарил ей книги с недвусмысленными посланиями. Всё это снова вызывало в нём обиду, злость и ревность, но теперь даже эти чувства меркли на фоне его переживаний о благополучии Шинобу. Он поедет в Токио — не возвращать отношения, а убедиться, что с ней всё в порядке. Если ей нужна помощь — быть рядом и помочь. Уйти, если попросит оставить её в покое. Но точно не оставаться в стороне и не идти на поводу привычных мыслей. Ведь ему всё ещё страшно сильнее всё испортить. Разрушить хрупкий мир Шинобу и не суметь исправить ошибки. Он не раз ошибался, и от его неловких, необдуманных поступков страдали другие. Поэтому возвращаться в чужую жизнь, когда тебя туда не звали, ужасно страшно и кажется глупо. Но поступить по-другому он не мог. — Гию… ты уже спишь? — сонным и хриплым голосом спросила Окада, не открывая глаз. Он высвободил руку из её объятий и укрыл одеялом. — Собираюсь спать. Спокойной ночи, — прошептал он, наблюдая, как дыхание Минами снова выровнялось и стало глубоким. Гию решил поговорить с ней завтра. Расставить все точки, объясниться и попытаться не слишком ранить её словами. В конце концов, так больше продолжаться не могло. Утро выдалось тревожным. Томиока проснулся раньше и решил привести мысли в порядок на пробежке, параллельно обдумывая слова, которые попытается сказать. Он бежал по пустым улочкам Камакуры, слушая в ушах глухой ритм дыхания и ударов подошв по асфальту. В голове, как заезженная пластинка, крутились одни и те же слова: нельзя тянуть, нельзя лгать, нельзя давать надежду там, где точно знаешь — ничего не выйдет. Осенний ветер бил в лицо, пока Томиока размеренно бежал по парку. Решение поехать в Токио в данном контексте казалось ему импульсивным. Обычно он так не поступал — не полагался на тревожные догадки. На обратном пути Гию уже не чувствовал усталости. Только тяжесть от предстоящего разговора. Он понимал: для них с Минами это будет непросто, и всё же молчать и плыть по течению — хуже. Когда он вернулся домой, Минами уже проснулась. В его футболке и с растрёпанными волосами, она ставила чайник. Услышав шаги, обернулась и сонно улыбнулась. — О, ты уже вернулся. Рано сегодня… Пробежка? Гию кивнул. — Да. Она достала из шкафчика две кружки, привычным движением насыпала чай. Всё выглядело так буднично и по-домашнему, что его кольнуло чувство вины. Он сел за стол, сцепив пальцы и какое-то время молчал. — Минами, — наконец произнёс он. Она подняла глаза, удивлённая серьёзностью его голоса. — Что-то случилось? Он вдохнул глубже, стараясь подобрать слова, но получилось просто и резко: — Прости меня, но… нам нужно расстаться. — Он поднял на неё взгляд, полный сожаления. — Я не могу продолжать эти отношения. Наступила тишина. Чайник выключился с характерным щелчком, но Минами не пошевелилась. Только моргнула, словно не расслышала. — Что? Ты о чём? Гию отвёл взгляд. — Я очень ценю тебя, Минами. Но я поступаю с тобой нечестно. Я всё ещё думаю о другом человеке. Она медленно поставила кружку обратно. Голос дрогнул, но она попыталась улыбнуться: — Тебе просто нужно время. Мы можем взять паузу. — Нет, — твёрдо сказал он, но тут же смягчился. — Время ничего не изменит. Я не смогу полюбить тебя так, как ты заслуживаешь. Минами напряглась, в глазах выступили слёзы. Она быстро смахнула их рукой, не давая упасть. — Значит, всё это время… — она осеклась и горько усмехнулась. — Всё это время ты думал о другой? Гию покачал головой. Вспомнил, как старался не думать о Шинобу. В начале отношений с Минами ему даже удавалось. Он вспомнил их последнюю встречу в Токийском университете и был уверен, что всё кончено. Но после слов Санеми и Канаэ, после накрученных мыслей — стало ясно: ничего не кончено. По крайней мере, с его чувствами. — Всё не совсем так. До недавнего времени я думал иначе. Старался думать. — Что изменилось? — резко бросила Окада. Гию посмотрел ей в глаза. Она стояла, обняв себя руками, скрывая слёзы. У него сжалось сердце. — Я перестал обманывать себя в том, что больше не люблю того человека, — сказал он твёрдо. Минами зажмурилась, вытерла слёзы и повернулась к нему спиной. С громким стуком поставила кружку в раковину. — Я догадывалась, что у тебя было тяжёлое расставание. Старалась не бередить твои раны и быть рядом. Наверное, в этом и была моя ошибка… Как же гадко ощущать себя чьей-то попыткой отвлечься. Чувство вины накрыло его. Он не был согласен с её словами, но не нашёл, как их отразить. — Ты не была отвлечением, Минами… это… — Ты уверен, что всё ещё нужен той девушке? — с усмешкой перебила она. Гию спокойно принял её колкость. — Наверняка — не нужен. Но это не важно. Он бы простил ей сейчас любую реакцию, даже если она обрушится на него с оскорблениями и пощёчинами. Окада посмотрела на него молча, затем оглядела себя и комнату, словно решая, что делать дальше. В его доме уже были её вещи, на ней — его одежда. Всё это делало расставание ещё тяжелее. — Не так я представляла наше совместное утро пятницы. Я поеду домой. Вещи заберу позже, если ты не против, — ровно сказала Минами. Ему хотелось стереть себя из её памяти, лишь бы не причинять боли и не становиться источником новых переживаний. У них бы многое могло получиться и эти отношения имели бы прекрасный потенциал стать чем-то по-настоящему серьёзным. Если бы… Если бы однажды Томиока не позвал одну саркастичную особу в кино. После стремительного ухода Минами Гию остался наедине с собой, продумывая дальнейшие действия. Горечь от разговора с Окадой всё ещё оседала в горле и грудной клетке, отчего мысли прыгали одна от другой, не давая собраться. Нужно было попросить Сабито подменить его на уроках. Такая практика уже случалась, и директор Убуяшики на это соглашался, если возникал форс-мажор. Томиока решил действовать быстро, поэтому вместо привычного сообщения в Лайне он сразу позвонил. — Какого хера, что случилось? — сонный и хриплый голос Сабито зазвучал в динамике после пятого гудка. Томиока зажал телефон между ухом и плечом, доставая одежду из шкафа. — Можешь подменить меня сегодня на занятиях? Проси что хочешь. Красноречивое молчание на том конце телефона продлилось около десяти секунд. — Томиока, ты в край охренел? Время… — в динамике послышалось шевеление и стук, — ШЕСТЬ УТРА! Я встаю в восемь! — Сабито был по-настоящему рассержен. Гию предполагал, что его ранний звонок именно так и обернётся. — Мне нужно уехать, — коротко бросил он, застёгивая пуговицы рубашки. — Тебе нужно уехать? — Сабито зло рассмеялся. — А ну тогда ладно. Вали ко всем чертям! Но не втягивай в это меня в шесть, мать их, утра! — Сабито, — в голосе Гию слышалась редкая для него настойчивость, — я прошу не просто так. Я еду в Токио. На том конце воцарилась пауза. Даже через динамик можно было ощутить, как друг сверлит его мысленным взглядом. — В Токио, значит… — повторил Сабито уже другим тоном. — К той, о ком я думаю? Гию молча переложил трубку к другому уху, обдумывая ответ. — Да. Обещаю, что обо всём расскажу позже. — Ладно, — сдавленно выдохнул Сабито. — Подменю. Но ты мне должен. И будь готов, что я припомню это. — Спасибо. Томиока отключился и на секунду застыл, глядя на собственное отражение в зеркале шкафа: серые тени под глазами, сжатые губы, напряжённые плечи. Гию вышел из дома быстро, словно опасаясь передумать. Холодное утро обжигало кожу и чуть отрезвляло, но в голове всё равно царил хаос. Подъезжая к нужной станции, он решил написать Кочо. Её быстрый ответ и предположение о том, что с Канаэ что-то произошло, немного пристыдили его. «Мог бы сразу предупредить, что с сестрой всё в порядке. Разумеется, она испугалась за неё». Оказавшись у порога знакомой квартиры, Гию занёс руку над дверью, но не успел постучать. Шинобу открыла сама, сразу отойдя, чтобы дать ему возможность войти. Она молчала, пока он снимал куртку и ставил обувь аккуратно в угол. В её движениях было что-то подчеркнуто сдержанное, словно она изначально решила не допускать ни одного лишнего жеста. Гию обернулся, заметив, как сильно она сжимает пальцы и избегает его взгляда. Он позволил себе рассмотреть её внимательнее: Кочо слегка похудела, волосы стали чуть ниже плеч. Глубокие аметистовые глаза выражали беспокойство и опаску. Нет, она вряд ли думала, что он причинит ей вред. Скорее, её волнение продиктовано самой их встречей и ожиданием его слов. Теплота и боль прорастали где-то глубоко внутри, сжимая лёгкие. Шинобу стояла рядом и казалась такой близкой и такой далёкой. Он мысленно отогнал наваждение и секундное желание прижать её к себе. — Я разбудил тебя? — осторожно спросил Гию, подмечая её усталый вид. — Нет, я давно не сплю, — тихо ответила она, направляясь вглубь квартиры. Гию последовал за ней, но не спешил начинать разговор. Шинобу села на диван, сложив руки на коленях, ожидая. Он подмечал её тревожность и старание не пересекаться с ним взглядом. Он опустился в кресло напротив и какое-то время молчал, будто собираясь с мыслями. Шинобу первой нарушила молчание, сдержанно улыбнувшись: — Признаться честно, я… сильно удивлена и встревожена тем, что ты написал и приехал. Гию отвёл взгляд в сторону, на мгновение задержавшись на окне, где утро окрашивало улицы в серо-золотой цвет. — Прости, что заставил волноваться насчёт сестры. Не подумал, когда писал, всё случилось в спешке. — Его пальцы дрожали, когда он провёл рукой по волосам. — Хотел скорее поговорить с тобой. Кочо склонила голову набок, немного опустив плечи. — Гию… зачем ты приехал? Он помолчал, проводя ладонью по колену. — Я… слышал, как Канаэ говорила, что переживает за тебя. Что вы почти не общаетесь последнее время. На секунду в её глазах промелькнуло раздражение, тут же сменившееся усталостью. — Канаэ слишком много думает обо мне, — мягко ответила она. — У неё своя жизнь, и я не хочу её грузить. — Всё дело в том, что эта деталь заставила меня усомниться… — упрямо продолжил он, стараясь не упустить нить. — В том, что у тебя всё хорошо. Шинобу отвела взгляд, тонкие пальцы на коленях сжались сильнее. — Не всё же обязательно рассказывать. Она не обязана знать каждую мелочь. Гию сжал губы. В его голосе не было обвинения, только осторожность: — Я вижу, что ты понимаешь, о чём я говорю, Шинобу. Я слишком хорошо знаю, что для тебя значит Канаэ и её переживания. Она подняла на него взгляд, и теперь в нём читалось не только удивление, но и страх. — Гию, — тихо сказала она. — Зачем ты приехал? Он вдохнул глубже и наклонился к ней, будто хотел поведать секрет: — Потому что я чувствую, что с тобой что-то не так. Не могу объяснить… просто ощущение. Оно какое-то время растёт во мне, и я не мог не проверить, всё ли с тобой в порядке. Шинобу замерла. В её взгляде мелькнула боль, такая короткая и острая, что он почти подумал, будто показалось. — Ты ошибаешься, — она улыбнулась самой фальшивой улыбкой, какую он только мог видеть. — Просто устала, много учёбы. Всё пройдёт. Она встала с дивана и прошла мимо него, облокотившись на стену позади. Томиока ощутил её взгляд спиной. Будто она хотела спрятаться, чтобы он не продолжал анализировать её улыбку, голос и взгляд. Всё внутри него кричало: он не ошибся. Шинобу действительно встревожена, насторожена и что-то скрывает. Если это переходный период — пусть так. Пусть скажет, что забросила университет из-за крышесносной влюблённости или передумала насчёт всех своих планов. Плевать. Неважно. Лишь бы сказала и убедила его в том, что она не в опасности и ей не требуется помощь. — Мне не всё равно, что с тобой происходит. Если тебе нужно с чем-то помо… — Ты что, мой папочка? — её слова были похожи на яд, который ей так интересен. Кочо потребовалось одно мгновение, чтобы измениться настолько, что его пальцы похолодели. Обернувшись к ней лицом, он увидел её холодный, стеклянный взгляд. Скованное тело и жуткую, изломанную, фальшивую улыбку. Перед ним стояла Шинобу — лишённая тепла и человечности, будто превратившаяся в восковую куклу с каменным сердцем. Она никогда не смотрела на него так. — Мы расстались, Томиока. Ты больше не должен интересоваться ни моей жизнью, ни моим благополучием. Ты ясно дал мне это понять тогда, в последнюю встречу, — Шинобу проговаривала каждое слово, будто вонзала в него нож. Она приблизилась на расстояние вытянутой руки, и эта близость принесла только волну отвержения. Томиока сжал кулаки и медленно выдохнул. Кочо так сильно изменилась всего за секунду, что всё это казалось нереальным и наигранным. — Я больше не люблю тебя, Гию. Он почти не вздрогнул. Эти слова были ожидаемы — он давно представлял себе такой исход и готовился к нему. И всё же, когда они прозвучали, сердце коротко кольнуло, словно от подтверждения собственной догадки. «Ну вот. Сказала», — мелькнуло в голове. Но вместе с этим пришло и другое: странное спокойствие. Даже если она больше не любит его — это не отменяет того, что с ней что-то не так. — Я предполагал, что так и есть, — выдохнул он, глядя ей прямо в глаза. — Но это ничего не меняет. Шинобу приподняла брови, её улыбка стала острее и язвительнее. — Ты что, не понимаешь человеческого языка? Я не хочу, чтобы ты лез в мою жизнь. — Шинобу… — он сделал шаг ближе, стараясь говорить мягко. — Замолчи, — её голос резанул воздух. Она шагнула вперёд, так близко, что он почувствовал запах её волос, но вместе с тем и холод, исходящий от неё. — Ты не понял? Ты мне не нужен! Ни ты, ни твоя помощь! Ты только мешаешь. Ты всегда мешал! Каждое слово она произносила, будто ударяя молотом. Эти слова обожгли сильнее всего. Он молча сжал кулаки, чувствуя, как дыхание становится тяжёлым. — Уходи. Последнее слово было сказано другим голосом. Будто настоящая Шинобу Кочо, которую он знал, прорвалась из заточения и вырвалась надрывом и болью в тоне этой копии. — Хорошо, — наконец сказал он низким и ровным голосом. — Если ты настаиваешь. Он сделал шаг к двери. Не оборачиваясь, потому что боялся: одно её движение разрушит всё его самообладание.

***

Утро не задалось с самого начала, когда Доума обнаружил возле себя лишь смятую простыню. Шинобу исчезла — судя по всему, ранним утром или даже ночью, учитывая холод остывшего спального места. Доума невесело усмехнулся. Всё-таки строптивая ему попалась бабочка — чуть что, сбегает прочь. Он смотрел в белоснежный потолок собственной спальни, размышляя о том, как проведёт этот день и как скоро снова встретится с Шинобу. Бизнес с экстази шёл в гору, и не было ни одной причины переживать о каком-то сбое. Все его мысли, если и были омрачены, то лишь сильным недоверием Кочо и её нежеланием признать очевидное. Внезапный стук в дверь вывел его из раздумий. Старшая служанка извиняющимся, неуверенным тоном попросила разрешения войти. Доума облокотился на изголовье, с интересом наблюдая, как Митсу боязливо проскальзывает в комнату. — Господин Доума, ваш отец прислал автомобиль и просит вас в срочном порядке приехать к нему в поместье, — заламывая пальцы, тихо проговорила служанка. Это было неожиданно и странно. А ещё — похоже на нечто, напоминающее критическую ситуацию. Доума мысленно вернулся к делам бизнеса и, прокручивая воспоминания на быстрой перемотке, попытался предугадать, что же всё-таки пошло не так, что Мудзан лично отправил за ним машину. В конце концов, у него ведь есть собственный автомобиль и водитель. — Вот как. Он что-нибудь ещё говорил? — Доума встал с кровати, разыскивая одежду. Митсу подхватила лежащие на полу брюки и с поклоном протянула ему. — Больше ничего не передавали, господин. Желаете новый комплект одежды? Доума скептически посмотрел на измятую после вчерашнего вечера рубашку и с лёгким кивком кинул её за плечо. — Да. Принеси что-нибудь другое, — бросил он, быстрым движением схватив телефон, чтобы написать Кочо. Со всей этой новостью про Мудзана и его, так некстати, срочное собрание он почти успел забыть о Шинобу и её раннем побеге. Проверил сообщения, но от неё ничего не было. Ощутив колючее раздражение, он повернулся на звук возвращающейся в спальню Митсу с новым комплектом одежды в руках. — Когда уехала Шинобу? Служанка вытаращила на него глаза в таком страхе, что ему на секунду стало неловко. — Около пяти утра, господин. Водитель отвёз её домой. «Чудно. Решила упорхнуть с первыми лучами солнца, как какая-нибудь демоница». Доума пообещал себе разобраться с этим позже, как только закончится непонятный сбор у Кибуцуджи. Его уже начинал злить этот день. Не сильно он волновался из-за бизнеса — там всё было лучше некуда. Скорее всего, дело в каких-то новых обстоятельствах, конкурентах или клиентах. Мудзан нетерпелив, поэтому и не стал дожидаться, когда сын соизволит проснуться. С этими мыслями Доума сел в присланный отцом автомобиль. Он удивился, когда его повели не в основной особняк, а в низкий строгий по архитектуре гостевой дом. Слуга, не поднимая глаз, торопливо отодвинул дверь. В лицо ударил запах табака и чего-то металлического. Внутри стояла тяжёлая тишина. Убранство гостевого дома ничем не уступало основной резиденции. В огромной гостиной стояли кресла, в одном из которых очень расслабленно сидел его отец. Доума бросил взгляд на него и понял: эта расслабленность не имела ничего общего со спокойствием. Рядом, чуть поодаль, молча стоял Аказа — руки за спиной, как верный палач, готовый в любую секунду исполнить приказ. А дальше — на коленях, со связанными руками, стояли трое: Азуми, личный помощник Доумы, бледный, но собранный; водитель, отвозивший Шинобу домой, со следами побоев на лице; и ещё один помощник, тот самый, что наблюдал за домом Кочо. Все они смотрели вниз, избегая взгляда хозяина. Доума застыл, не понимая. — И как это понимать, отец? — губы растянулись в улыбке, но глаза оставались настороженными. — Чем мои люди прови… — Молчать! — перебил его Мудзан. Голос прозвучал ровно и негромко, но именно этот тон всегда вызывал в людях животный страх и беспрекословное подчинение. — Я предупреждал тебя, Доума. Ты помнишь, о чём я говорил? Внутри его томился страх, переплетённый с дикой яростью. Мудзан умел угрожать, наказывать, заставлять слушать и повиноваться. Рядом с отцом Доума чувствовал себя выдрессированной собакой. Это восхищало когда-то, но не теперь. Он попытался собрать остатки терпения. — Ты так много всего говорил, папа. Всё и не упомнишь. Какую именно мудрость ты имеешь в виду? — медленно и со смехом спросил он. Его люди не разделяли желания поиграть с Мудзаном. Даже огромный Азуми сидел на коленях, словно наказанный ребёнок. Мудзан слегка наклонил голову, его алые глаза блеснули холодной сталью. — Я говорил тебе не путать свои увлечения и интрижки с делами семьи. Говорил, что это приведёт к тому, что ты забудешь о риске. Он поднялся с кресла. Каждое движение было неторопливым, но наполненным давлением. В руках он держал пистолет — тот самый, которым обычно вершил свой суд. — Слежка за девкой. Знаковые подарки. Каждый вечер твой водитель, твои люди знали, где ты, кто рядом с тобой, какие у тебя слабости. — Он медленно обошёл коленопреклонённых, как зверь вокруг добычи. — В Токио полно тех, кто мечтает вырвать у меня кусок власти или занять моё место. Ты прекрасно это знаешь. И всё же решил ослушаться. Радужные глаза Доумы следили за каждым движением отца. Он понимал, к чему всё идёт. Понимал ли, что Мудзан узнает всё про его отношения с Шинобу? Просто не задумывался. Сравнивая себя с ним, он позволил себе поступать так же: начать отношения с женщиной, которой одержим. — Не думал, что в моём возрасте я должен спрашивать разрешения у папы, чтобы дружить с девочкой, — резко бросил он. — Ты меня утомил, жалкое ничтожество, — Мудзан направил на него пистолет, прожигая взглядом насквозь. Вздрогнуть или испугаться было нельзя. Этот жест был скорее мигом потери контроля, чем настоящим намерением. Доума понимал, что отец вряд ли выстрелит. Он сделал шаг вперёд, едва сдерживая злость. — Мне бы правда хотелось узнать, по какой причине ты вызвал меня и связал моих людей? Тяжело исправить ошибку, когда не знаешь, где оплошал. — Чьих людей? — саркастично спросил Мудзан. Через секунду он выстрелил водителю, что возил Шинобу, в голову. Глухой хлопок — тело повалилось на бок, расплескав кровь по ковру. У Доумы перехватило дыхание. Губы всё ещё улыбались, но глаза вспыхнули яростью. Он будто снова стал десятилетним мальчишкой в отцовском кабинете. Показательное уничтожение — один из любимых способов донести урок. — Запомни… — Мудзан хмыкнул и двинулся дальше. Он выхватил нож с низкого столика и без колебаний вогнал его в горло помощнику, следившему за домом Кочо. Хрип, брызги крови — и тело завалилось вперёд. — У тебя нет «своих» людей. Все они — мои. Живы они или мертвы — решаю я. Доума сжал кулаки до боли. Сердце гулко билось, ярость поднималась, но ноги будто приросли к полу. Мудзан подошёл к Азуми. Его рука легла на плечо помощника. — Этот тоже твой? — тихо спросил он почти ласково. Не дожидаясь ответа, поднял пистолет и выстрелил в грудь. Тот рухнул и затих. Тишина навалилась тяжким грузом. Доума стоял, ошеломлённый и обжигаемый изнутри. Мудзан повернулся к сыну, в глазах — удовлетворение. — Нет никаких верных тебе людей. Есть только мои. Они будут рядом, будут следить за каждым твоим шагом. Хотел играть в самостоятельность? Всё кончено. С этого дня у тебя нет ничего, кроме того, что я позволю. Доума сжал челюсти, улыбка дрогнула, превратившись в оскал. — Отличный ход, отец. Я успел забыть, как ловко ты всегда отнимал мои игрушки. Что дальше? — он невесело хохотнул. — Рассчитываешь, что по-прежнему буду твоим рабом и послушным сыном? Мудзан отдал пистолет Аказе, а сам подошёл и резко схватил Доуму за горло. Нервный смех превратился в хрип. — Разумеется, ты будешь послушным сыном, — прошипел он сквозь зубы. — Я знаю: ты мой раб, моя марионетка. Ты сделаешь всё, что я скажу. Он резко отпустил его, и Доума ударился лопатками о стену. Было пусто. Оставалась только ненависть — впервые такая сильная и яркая. Предназначенная лишь одному человеку — его отцу. Что-то похожее он испытывал к названной матери. Но только теперь понял: эти чувства всегда были направлены на него. Он опустил голову, пытаясь вернуть хладнокровие, но услышал: — Отныне твоя девчонка — твой гарант послушания. Доума медленно поднял взгляд, полный презрения. — Прости? Разве ты уже не преподал мне урок показав мне то, что у меня не будет личных помощников? — с недоверием спросил он. — Конечно нет. Ты не из тех, кто понимает с первого раза, — с хищной улыбкой ответил Мудзан. — Она будет жить только потому, что я этого хочу. Каждый её вдох — моя милость. И пока ты исполняешь мои приказы, она будет цела. Один твой каприз — и её не станет. Он выпрямился, словно отрезав последнюю надежду. — Запомни, сынок: с этого дня её жизнь — твоя цепь. Не наглей и не выпячивай свой отвратительный интерес. Было даже удивительно, что он не решил убрать её сразу. Но всё оказалось сложнее. Доума всё острее ощущал потерю Бога — того, кем для него был Мудзан. Теперь не было трепета, желания угодить, даже гордость отца ничего не стоила. Оставалась лишь пустота и тихое понимание: Мудзан чувствует это. Чувствует и потому держит в руках самое удобное оружие — Шинобу. Она стала рычагом, тонкой болезненной связкой, за которую он мог дёрнуть в любой момент. Доума усмехнулся про себя: всю жизнь его учили скрывать слабости. И вот теперь именно Мудзан первым узнал о его уязвимости. Узнал — и не упустит возможности давить.