Невидимая

Осознание настигло её сразу, едва Шинобу в спешке переступила порог квартиры. Её или прослушивают, или следят за её домом, или всё вместе – это, кажется, очевидно. Возможно, она уже впадает в паранойю, и психика не выдерживает череды странных и тревожных звеньев одной цепочки. Мозгу надо объяснить все странности логичным и рациональным выводом? Пожалуйста: твой любовник – следящий за каждым твоим шагом психопат. Кочо горько усмехнулась. Доума – эксцентричный, властный и импульсивный человек. Теперь, когда она собирает по крупицам разные доказательства его опасной натуры, история со слежкой и прослушкой уже не кажется выдуманным сюжетом из нуарного детектива. Она металась по комнате, заламывая пальцы и скользя взглядом по стенам. Если всё это верно, то Гию, прямо сейчас придя к ней домой, рискует повторить судьбу Ямаде. Страх окутал с ног до головы. Как проверить, что догадки верны? Мысли хаотичным потоком переворачивали нутро. Внутри боролись между собой две противоположные идеи: нужно срочно понять, где и с какого времени Доума может получать о ней информацию, против «Ты совсем сошла с ума, Шинобу Кочо? Паранойя – отличный повод заглянуть в лечебницу». «Нужно предупредить Гию», — в голове пронеслась единственная здравая мысль. Даже если всё не так, оградить его от гнева Доумы было самой главной задачей. Опасный человек не выбирает методы устрашения. Телефон в срочном порядке был найден на дне сумки. — Чёрт, чёрт, чёрт, чёрт… Телефон безнадёжно разряжен. Тёмный экран отражал лицо с проступающей паникой. Зарядное устройство легкомысленно оставлено в доме Доумы, пока Шинобу в спешке собиралась покинуть его с первыми лучами солнца. Отбросив бесполезный мобильный в сторону, Кочо поспешила выбежать из квартиры, чтобы встретить Томиоку на улице и скрыться от предполагаемых следящих глаз в любом другом месте. Шинобу открыла дверь и встретилась с синевой знакомых родных глаз. Томиока стоял перед её дверью с занесённой рукой, очевидно, не успев постучать. Шинобу молча отошла, с чувством полного провала. Гию здесь, в её квартире. Рискует здоровьем и, возможно, даже жизнью из-за неё. Страх сковывал движения, и проступал знакомый неприятный тремор в руках. Гию мимолётно рассматривал её, что не укрылось от прозорливого взгляда Кочо. Он был так встревожен и так близок. Они не виделись несколько месяцев, и последняя встреча обернулась для неё глубокой болью и кровоточащей раной, которая ещё не зажила. И вот он здесь, в её квартире. Будто и не было ничего из произошедшего: их расставания, боли, ссоры, её новых отношений, его отношений. Шинобу ощущала в себе сильную тягу прижаться к нему, расплакаться, уткнувшись в его грудь. Зарыться в его волосы и не отпускать никуда. Она внутренне с силой одёрнула себя. Это невозможно. — Я разбудил тебя? — Нет, я давно не сплю. Их разговор начался так обыденно, что происходящее казалось почти нереальным. Параллельно с его словами и её репликами Шинобу думала лишь о том, как их встреча слышится со стороны. Вдруг прямо сейчас Доума может их слышать? — Прости, что заставил волноваться насчёт сестры. Не подумал, когда писал, всё случилось в спешке. Хотел скорее поговорить с тобой. Независимо от того, о чём хотел поговорить с ней Гию, Кочо чувствовала надвигающуюся бурю. Мозг хаотично подкидывал страшные картины разбитого лица Томиоки. Ямаде был избит Доумой. Или его помощниками – неважно, Шинобу теперь была уверена в этом на сто процентов. Нужно было поскорее что-то сделать. Его слова про Канаэ и её беспокойство даже немного разозлили. Томиока и правда знал её, степень их с сестрой привязанности и то, что для неё значит благополучие старшей сестры. Он здесь, потому что переживает. Чувствует, что она в опасности. Но сейчас он может оказаться в ловушке. Рискует попасть в лапы мстительного ревнивца – и всё из-за неё и беспокойства Канаэ. — Ты ошибаешься. Просто устала, много учёбы. Всё пройдёт. Время было на исходе. Кочо лихорадочно перебирала в голове варианты того, как сгладить возможные последствия. Решение пришло к ней в тот момент, когда Томиока оказался не в поле её зрения. Отойдя к противоположной стене, она ощутила, что стало легче. Не видя его глаз, его встревоженного и заботливого выражения лица, полностью его самого – намного легче оттолкнуть и тем самым смягчить последствия. — Ты что, мой папочка? Тело покрылось льдом, и в глазах защипало. Кочо увидела, как синева глаз Томиоки застилалась болью с каждым её словом. — Мы расстались, Томиока. Ты больше не должен интересоваться ни моей жизнью, ни моим благополучием. Ты ясно дал мне это понять тогда, в последнюю встречу. Шинобу решила напомнить ему их предыдущую встречу. Ей было так больно и гадко. Она разбивалась на сотню осколков каждый раз, когда вновь вспоминала его слова о том, чтобы она оставила его в покое и забыла о его существовании. Если ему хоть наполовину было так же больно – значит, это поможет его оттолкнуть прямо сейчас. — Я больше не люблю тебя, Гию. Отвратительная ложь, сорвавшаяся с губ и разрывающая её изнутри. Томиока не выглядел шокированным или разбитым: он будто уже принял эту неприкрытую ложь за чистую монету. Шинобу хотелось выть от бессилия. Гию ушёл, забрав с собой проблески надежды на счастье. Она оттолкнула его, чтобы не смешивать Томиоку с её грязным миром, в котором она охотно поселилась. Только ли потому, что Шинобу опасалась ревности Доумы и предполагаемой слежки, она окончательно решила разорвать надежду на примирение? Пришло время признать в себе страшную вещь: Шинобу Кочо – отвратительна. Она сползла на пол в бессилии и беспомощности. Руки и ноги не слушались, а из глаз хлынули горячие слёзы. — Отвратительная, грязная, тупая, шлюха! — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! — Я пошла к нему. Я хотела этого. Я сама всё разрушила! Шинобу била себя по рукам и царапала кожу. Уже было всё равно, слышит ли её сейчас кто-то и какие выводы делает. Мнимый контроль над собой стёрся в труху, развеялся пеплом, оставив после себя зловонный гниющий труп. С самого начала Шинобу не была достойна ничего хорошего. Притворство и ложь так мастерски прикрывали её натуру, создавая иллюзию всегда собранной, правильной, сильной и заслуживающей любви. Шинобу закрыла лицо ладонями, но это не помогало — слёзы жгли, дыхание сбивалось, а в ушах стучало одно: ненавижу, ненавижу, ненавижу. В памяти всплыло что-то старое, давнее: она боится заснуть и увидеть кошмар. Она сдерживает и давит горькие слёзы, чтобы Канаэ не слышала и это не сделало ей больно. Какой же сильной её считала Канаэ, какой замечательной и смелой. Но какой же она была смелой? Шинобу только плакала, дрожала, хваталась за сестру, пока та держалась как скала. Канаэ всегда улыбалась, всегда прикрывала её, всегда поднимала с пола. Они должны были быть друг другу опорой, но на деле опорой была только Канаэ. — Жалкая, тупая размазня, — Шинобу зарылась пальцами в волосы, туго сжав их и рискуя выдрать клок. «Я тянула вниз. Я была слабой, бесполезной, лишней». — Ты всегда такая, — прошептала Шинобу сквозь рыдания, — жалкая. Прячешься за чужой спиной. Даже Гию… даже его я потеряла. Она ударила себя по лицу, по груди, будто хотела выколотить изнутри всю эту слабость. В памяти возник Томиока: его молчаливые глаза, когда она лгала, что больше не любит его. Как он не стал спорить, не стал бороться и всё понял. «Он принял эту ложь и поверил в неё, потому что я именно такая: вру, отталкиваю, прячу правду. Он лучше меня — он всегда был лучше». Шинобу сжалась, обхватив колени. Её трясло. Внутри всё кричало и опустошалось. Она больше не пыталась остановить этот поток, наоборот — будто нарочно разворачивала рану пошире, чтобы выжечь всё до конца. — Прости меня, Канаэ… я не смогла быть такой, как ты. С самого начала в ней бурлило столько злости и ненависти. Ещё с того момента, как погибли родители. Шинобу чувствовала, как мир её предал – лишив почти всего, что она любила. Она ненавидела их. Отца и мать. За то, что оставили их так скоро. За то, что выбрали рисковать, отправившись на далёкий континент вдвоём и одновременно оставив девочек одних. О чём они думали? Глупые, безответственные, лишённые всякой дальновидности люди. Кочо ненавидела себя за эти мысли и за эти чувства. Она не имела на них права, но всё равно они сжигали её дотла. Если бы кто-то узнал, каким человеком она является – никто бы не смог её любить. Шинобу посмотрела на свои трясущиеся руки – кожа будто была покрыта грязью. Можно пытаться отмыть, соскрести – но клеймо всё равно останется. Она будет его ощущать каждой клеточкой. Гию полюбил не её, а копию, фальшивку: улыбчивую, ответственную и правильную куклу, которая тщательно скрывала своё гнилое слабое нутро. Только теперь она впервые ясно ощутила, что всю жизнь жила чужой ролью: примеряла улыбку сестры, правильность и силу, которых в ней самой никогда не было. Внутри же всегда копилась злость, зависть, желание рвать и ломать. И с Доумой она наконец позволила этому выйти наружу. Впервые кто-то хотел разбередить в ней эту рану. Что ещё удивительнее: он увидел её сразу. Учуял, словно хищник тухлую спрятанную дичь. Доума не просто этого не боялся — он лелеял и гладил её развороченное нутро, пытаясь вытянуть наружу. И как же это было соблазнительно — идти ему в объятья, зная, что он сможет выдержать и поглотит её вместе с этой гнилью. Возможно, Доума единственный, кто видел её насквозь. Он и сам был и остаётся таким же, как она. Доума мог её разрушить и уничтожить, а ей так сильно этого хотелось. Потому что Шинобу заслуживает исчезнуть. Стать невидимой и брошенной. Потому что неблагодарная и слабая. Злая и эгоистичная. Родители умерли, а она их ненавидела за то, что бросили. Какая же тварь. Узнай об этом сестра — разочаровалась бы в ней в ту же секунду. Узнай Канаэ, чем она занимается в Токио и с каким человеком ложится в постель, бросив любящего её Гию, – почувствовала бы омерзение. — Не он был настойчив, а я этого захотела. Слова вышли почти шёпотом, но они обожгли сильнее, чем крики. Это было признание, которое уже было очевидно: она сама стремилась к этому разрушению. Слабая, завистливая, злорадная, грязная — в этом был её настоящий портрет. Шинобу тяжело выдохнула, обессиленно перевернувшись на спину. Холодный пол обжигал лопатки через тонкую футболку. Потолок казался ещё выше, а окружающий мир словно вертелся в разные стороны. Внутри не осталось ни слёз, ни переживаний. Лишь ровное и почти безразличное понимание действительности. Гию любил фальшивку. Она давно должна была его отпустить. Он заслуживает быть счастливым, любящим и любимым рядом с той, кто будет равной ему. Шинобу медленно, будто собирая себя по осколкам, поднялась с пола. Голова гудела, а тело не слушалось. Опустошённая и обессиленная, она решила, что самое время вернуться туда, откуда сбежала сегодняшним утром. Рядом с Доумой Кочо будет на своём месте. Она вдруг поняла, что даже если он опасен, даже если он делает неправильные вещи – она никто, чтобы осуждать это. Очевидно, что Шинобу нужна ему. Любит ли он её – вопрос, который меньше всего её волнует. Вспомнив о том, что телефон разряжен, а зарядка где-то в богатом районе Токио, Шинобу почти безразлично ушла на кухню. Стакан воды был опустошён за несколько секунд, как будто это оживило бы её состояние. Она не знала, что делать дальше. В университет не хотелось возвращаться, тем более заниматься проектом, который наверняка являлся прикрытием каких-нибудь незаконных махинаций. Кочо горько усмехнулась вслух. — Если так, то я и в этом случае на своём месте, — хриплым голосом сказала она сама себе. Плохие люди занимаются плохими вещами. Пускай. Доума не должен бояться рассказать ей обо всех тонкостях этого проекта. Она всё примет. А потом отдастся ему в объятья – наградит его за понимание и принятие. Кочо полезла в шкаф, чтобы сменить одежду на ту, в которой она не обливалась слезами и соплями и не старалась выдрать на себе волосы. Самой от себя было противно и брезгливо. Но ничего не поделаешь — такова цена встречи лицом к лицу со своей грязью. — Прости меня, Гию, — прошептала она в пустоту. Томиока настрадался из-за неё. Переживает из-за неё. Шинобу внутренне молилась непонятным и невидимым богам, чтобы он наконец нашёл в себе силы отпустить её и жить дальше – счастливым, рядом с любящей его женщиной. Он как никто этого заслуживает. Шинобу знала это: в отличие от него, она любила хорошего человека.

***

Ноги сами несли его куда попало. Токио – огромный мегаполис, поэтому было где разгуляться, чтобы поставить мозги на место и обдумать свои дальнейшие действия. Возвращаться в Камакуру пока не имело смысла, ведь самую главную цель достичь ещё не удалось. Да, Кочо оттолкнула его самым болезненным способом — сказав, что не любит и что он всегда мешал ей. Он и так об этом догадывался, её слова не оказались для него сюрпризом. И в чём он действительно уверился, так это в том, что Шинобу вляпалась в какую-то историю и теперь замкнулась в себе настолько, что даже родная сестра не может до неё достучаться. Плевать он хотел на её слова и попытки оттолкнуть. Гию не собирался возвращать её любовь – это невозможно. Но вот понять, что с ней, и как он может помочь – запросто. Весь разговор получился скомканным и очень быстрым: сначала Кочо казалась растерянной, а потом резко заледенела, превратившись в злого холодного двойника. Томиока шёл медленно, засунув руки в карманы, перекатывая невысказанные слова на языке. Как же он скучал по ней. Такая злая, колючая и далёкая – даже такая Шинобу была им любима. Гию понятия не имел, сколько продлится эта привязанность с учётом его односторонних чувств, но сейчас они были ещё живы. И пока они живы, он постарается разузнать о ней и если понадобится, защитить. Томиока не заметил, как прошёл не один километр, раздумывая о настоящем и погружаясь в прошлое. Оглядев обстановку, он обнаружил, что находится в нескольких кварталах от знакового места. Знакового не для него, а для Цутако. Она когда-то рассказывала — между делом, готовя его ко встрече-знакомству с Харуки. Тогда Гию был совсем мелким пацаном и весь кипел от злости, не желая слышать подробности о её новом парне. Ведь это означало, что сестра скоро о нём забудет. Всё же он запомнил. — В Уэно-парке. Я тогда только закончила дела в университете, устала, пошла пройтись по аллеям. Осень, листья шуршат, всё такое красивое… — она чуть улыбнулась своим мыслям. — И вдруг он буквально врезался в меня, несущийся с кофе и какими-то бумагами. Всё, конечно, пролилось, я вся в пятнах… — Он стал извиняться так искренне, что я растерялась. Потом настоял купить мне новый кофе и… мы разговорились. Сначала про погоду, потом — про книги, музыку, учёбу. Казалось, мы знакомы давно. Уэно-парк действительно был красивейшим местом. Эта история сестры прочно засела в его голове, как напоминание о том, как счастливы могли бы быть Цутако с Харуки, если бы не роковой случай из-за несдержанности Томиоки. Он вдруг вспомнил, как спустя несколько лет пытался узнать о дальнейшей жизни жениха сестры. Возможно, из-за продолжающего грызть его изнутри чувства вины, ему хотелось верить, что у Харуки в конечном счёте всё хорошо. Его опекун и наставник, Урокодаки, как-то обмолвился, что сам интересовался судьбой несчастного парня. — Уехал в Токио и там поселился. Оставь свои переживания, Гию. Парень справится с горем и без твоего самобичевания. Гию невесело усмехнулся. Все дороги ведут в Токио. Он не знал, почему вдруг так сильно углубился в воспоминания о той трагедии. Шинобу всё ещё стояла перед его глазами, но одновременно с этим призраки прошлого выстраивались с ней в один ряд. Томиока отвлёкся от невесёлых воспоминаний на звук нескольких уведомлений. Сабито начал свою атаку сообщениями в Лайне. «Ну че.» — Первое сообщение без знака вопроса. Гию слегка улыбнулся привычной манере друга. Хоть кто-то в его жизни оставался узнаваемым и неизменным. «Убуяшики сказал, что сегодня в твоём расписании целых шесть уроков.» «Сечёшь, о чём я? Должен будешь за все шесть адовых часов.» «И жду рассказа про твоё странное путешествие к бывшей!» Нахмурив лоб и переводя взгляд на улицу, Гию решил, что в Токио он задержится на несколько дней, вплоть до понедельника. Его преподавательская деятельность, конечно, пострадает, и школьная администрация наверняка повесит на него отработки за внеплановый отпуск, но уехать без ответов он не сможет. — «Выходные проведу в Токио, не теряй. И спасибо», — быстро набрал ответное сообщение другу. Множество сообщений-предположений о том, что Томиока помирился с Кочо и теперь навёрстывает упущенные деньки вместе, он решил игнорировать. Он не за этим приехал и уже не надеется на возвращение Шинобу в его жизнь. Первый попавшийся недорогой отель был найден в течение пяти минут. Сбросив вещи у порога, Томиока обессиленно упал на кровать, оставшись наедине с мыслями о дальнейшем плане действий. Что он собрался делать дальше? Следить за ней? Гию невесело усмехнулся: игра в сталкера не вариант. Но что тогда вариант? Томиока уже чувствовал себя чокнутым параноиком. Он не привык встревать в чужие жизни, особенно в личную. А теперь целенаправленно, ломая все свои убеждения, пытается играть в сыщика, чтобы убедиться в безопасности девушки, которая его отвергла. Он перевернулся на бок, уперевшись задумчивым взглядом в стену. Пока единственный вариант – побыть рядом физически, мельком наблюдая за Шинобу. Без фанатизма, естественно. Скрываться тоже не станет, если она его заметит. — Что ж, — проговорил он вслух. План – ужасный, непродуманный и тупой. Но пока единственный. Просто посмотреть со стороны, просто держать руку на пульсе и, если всё спокойно, – уехать и не возвращаться. Он вспомнил, как каждый вечер они ужинали в одном небольшом кафе-бистро в период его приезда к ней в Токио. В те вечера Шинобу не раз говорила ему, как обожает то место и старается ужинать там каждый день, даже на выходных. Воспоминание оказалось словно подсказкой: план на вечер складывался сам собой. Томиока отправится в это кафе, и, если ему доведётся хотя бы краем глаза увидеть Шинобу — в привычной для неё атмосфере, спокойной и лишённой следов проживаемого ужаса, — сердце его обретёт долгожданное облегчение. Гию вышел заранее. Он помнил обычный распорядок дня Шинобу и во сколько примерно она приходила ужинать. Узкая улочка, знакомая вывеска с мягким светом фонаря и то самое кафе, где когда-то они вместе проводили вечера. Дверь звякнула колокольчиком, когда он вошёл. Всё было почти по-прежнему: запах жареных овощей, мягкий свет ламп, несколько студентов за столиками, официантка в неизменном белом фартуке. Он выбрал отдалённый столик, где было хорошо видно главную дверь. Горячий чай был заказан сразу, позже — лосось с тушёным редисом, хотя аппетита не было. Томиока сидел, не спеша, делая вид, будто просто отдыхающий клиент. Его взгляд всё время скользил к двери, ожидая, что Шинобу вот-вот зайдёт. Но время шло. За окнами небо темнело, люди приходили и уходили, менялись разговоры и запахи блюд, а она так и не появилась. Гию выпил уже достаточное количество чая, а тарелка давно пустовала. В груди стало пусто и тяжело. Его план казался ему глупым и детским. Не навязываясь и скрываясь, вряд ли можно точно узнать, всё ли у неё в порядке. — Приходите к нам ещё! — вежливо прощебетала официантка. Гию попрощался и вышел в холодный, влажный вечер. Город уже жил вечерней жизнью: витрины сияли, машины проносились с шумом. Гию свернул к Уэно-парку. Лёгкая прохлада и запах листвы немного остудили голову. «Какая-то чушь», — снова промелькнуло в мыслях. Все его скитания по Токио, надежда на случайную встречу – инфантильный бред отчаявшегося. Гию зажмурил глаза и медленно выдохнул. Пора признать, что приехал зря. Он задержался у пруда, глядя, как рябь воды размывает отражение фонарей. Совсем близко за спиной послышался смех ребёнка. Гию обернулся, увидев пятилетнего мальчишку, бегающего вокруг неспешно идущих родителей. Что-то в этой картине показалось ему знакомым и тревожным, отчего его взгляд задержался на идущей паре. Он заметил, как его затянувшееся наблюдение увидел, судя по всему, отец семейства. Резко отвернувшись обратно к пруду, Томиока почувствовал себя идиотом, пялящимся на других людей непонятно по какой причине. Он снова вспомнил о Харуки – несостоявшемся муже его сестры. Наверное, место, в котором он сейчас находился, вновь и вновь напоминало тот рассказ о первой встрече Цутако с человеком, которого она любила. Пальцы в кармане машинально нащупали телефон. Мысль, которую он отгонял годами, обожгла так сильно, что стало трудно дышать. Найти его и написать. Сейчас, пока не передумал. Он открыл Фейсбук и быстро набрал в поиске фамилию, которую отлично помнил. Поиск выдал несколько профилей, но был один – с фотографией, на которой изображён человек со знакомым лицом. Горло сжалось в тиски, а адреналин побежал по венам. С чего вдруг он решил это сделать прямо сейчас? Томиока понятия не имел, что именно с ним происходит – но, кажется, отступать было нельзя. Он печатал медленно, выверяя слова так, будто от них зависело его право жить дальше: «Здравствуйте, Харуки-сан. Меня зовут Томиока Гию и, возможно, вы меня помните. Прошу, не воспринимайте моё сообщение за обязательство мне ответить. Я пойму, если вы проигнорируете. Мы не виделись много лет, но мне бы хотелось встретиться с вами для разговора, который, пожалуй, был мне нужен много лет. Если у вас будет время, я был бы благодарен поговорить лично в любом месте Токио, какое вам будет удобным». Он перечитал текст несколько раз, удаляя лишние слова, смахивая проступившие в глазах слёзы. Через несколько минут Томиока увидел, как его сообщение было прочитано. Гию сжал телефон до побелевших костяшек, а сердце тяжёлым и быстрым набатом пробивалось сквозь грудную клетку. Пауза длилась мучительно, но ответ пришёл достаточно быстро. Текст в нём был хаотичным и будто встревоженным. Харуки писал построчно. — «Гию, конечно, я помню тебя!» «Боже» «Признаться, я не ожидал» «Конечно, давай встретимся!» «Так много времени прошло». Он писал и писал сообщения по одной строчке, отчего Гию стало значительно легче. Кажется, Харуки совсем не против этой встречи. Они договорились встретиться на следующий день, сразу после работы Харуки, недалеко от Синдзюку в тихой парковой зоне. Этой встречи он ждал и боялся много лет – увидеть воочию человека, который, возможно, был несчастен по его вине. Харуки покинул их дом и уехал из Камакуры сразу после смерти Цутако, больше не возвращаясь обратно. Томиока перечитывал переписку несколько раз, анализируя и пытаясь предугадать, что его будет ждать на этой встрече. И всё же — завтра. Завтра ему придётся встретиться лицом к лицу с человеком, который в его памяти остался призраком прошлого, утратой и немым укором. Ночь прошла беспокойно: Томиока долго ворочался, то засыпая на несколько минут, то снова просыпаясь в холодном поту. Казалось, время тянется нарочно, чтобы мучить его ещё сильнее. К назначенному часу он приехал к парку возле Синдзюку раньше, чем стоило бы. Тихая зелёная зона утопала в полумраке вечернего города. Он сел на скамью, стараясь замедлить дыхание. Внутри всё сжималось от страха. Когда он увидел мужчину, идущего по аллее, сердце едва не остановилось. Лицо изменилось — чуть шире плечи, больше усталости в глазах. Но это был он. Харуки. Тот раздражающий молодой парень, что проводил вечера в их доме слишком часто, по мнению маленького Гию. Харуки, который пытался наладить с ним отношения и которого Томиока всеми силами пытался отпугнуть от своей сестры. Он тоже заметил его и остановился на несколько секунд. В глазах мелькнуло нечто похожее на шок, затем — на тепло. Гию поднялся. Горло сжало и руки затряслись. Надеясь, что его сильный страх не очень заметен со стороны, Томиока сделал шаг навстречу. — …Харуки-сан, — сказал он тихо, кланяясь, и голос дрогнул. — Томиока… — в ответ прозвучало имя, и оно будто разрезало все годы молчания. Они стояли напротив друг друга, не зная, с чего начать. Первым заговорил Харуки, неловко проведя рукой по волосам. — Давно мы… давно мы с тобой не виделись. — Он переминался с ноги на ногу, не решаясь подойти ближе. — Кажется, пятнадцать лет? Гию пугала эта цифра. Уже пятнадцать лет прошло с того дня, а боль и вина остались такими же неизменными чувствами. Видеть Харуки было больно. Он выглядел как уставший мужчина средних лет, с морщинами вокруг глаз и чуть сгорбленной осанкой. До этого дня, в воспоминаниях Гию Харуки оставался улыбчивым двадцатилетним парнем, смотревшим на Цутако полными любви глазами. — Так и есть, — подтвердил Гию. Он жестом пригласил Харуки присесть на свободную скамью. — Непривычно видеть тебя взрослым. В моей памяти ты оставался совсем мальчишкой. — Лёгкий и неловкий смешок вырвался изо рта Харуки. Гию чуть сильнее сжал пальцы, чувствуя, как теряет почву под ногами. Его собеседник выглядел растерянным, тревожным, может, даже напуганным. Стыд окутывал с ног до головы – ведь это он должен чувствовать себя неуютно. Это он должен опасаться взгляда Харуки и его непрощения за изломанную судьбу. Вместо этого мужчина пытался сгладить неловкость и начать разговор. Томиока решил не тянуть с очевидным. Он резко вдохнул, сжав до белых костяшек пальцы. Его собеседник с тревожным удивлением заметил его попытку успокоиться. Мысли хаотичным роем сменялись одна за другой, не давая возможности выбрать, с чего начать и что именно говорить. — Я много думал… о вас с Цутако. О том, как могла бы сложиться ваша жизнь, если бы я не разозлился в тот день, и она не пошла меня искать. — Он перевёл взгляд в сторону, стараясь не смотреть на реакцию Харуки. Казалось, человек на другом конце лавочки застыл и не подавал признаков жизни. Он просто слушал и давал Гию возможность говорить. — Я был эгоистичным и глупым, боялся, что сестра оставит меня. Выйдет замуж и уедет, а я останусь один. — Голос охрип, и Гию резко зажмурил глаза до боли. — Всё это на самом деле неважно и не оправдывает меня. Я создал ситуацию, в которой Цутако погибла. Тишина со стороны его собеседника была логичной, но убивающей. Гию хотелось, чтобы он сорвался в гнев и высказал всё то, что чувствовал, наказал его за совершённое и подтвердил все те слова, которые он сам про себя знал. Но Харуки молчал и тем самым вызывал в Томиоке ещё большую вину и боль за произнесённое. Гию собирался продолжить говорить, когда ощутил на своём плече тяжесть чужой ладони. — Ты ни в чём не виноват, Гию. — Хриплый голос Харуки казался ему нереальным. — Я никогда так не считал. Это ложь. Ложь. Ложь. Как он мог так не думать? Харуки был убит горем, выглядел таким несчастным и подавленным. После её смерти Гию видел его лишь раз, после чего он исчез из города. Те, кто видел его больше – все как один вспоминали его боль, слёзы и горечь. Томиока не верил в слова Харуки, он просто не мог его не ненавидеть. Но тот продолжал говорить обратное. — Я не знаю, что сказать, — он неловко хмыкнул, будто извинившись, — Я правда… Было очень страшно идти на эту встречу, Гию. Все эти пятнадцать лет я не забывал о том, что у неё был брат, который остался один. Слова больно резанули в груди. Это совсем не то, что он ожидал. Гию осторожно развернулся к Харуки, заметив, как его глаза застилали слёзы. — П-почему… — Гию, я так виноват перед тобой. Рука Харуки соскользнула с его плеча, а голова тяжело опустилась вниз. Он выглядел подавленным и виноватым. Перед Томиокой. Это было немыслимо и неправильно, это он, Гию, разрушил жизнь двоих людей из-за своего детского гнева и обиды. — Я хотел оформить опеку и забрать тебя в Токио, ведь знал, что кроме Цутако у тебя никого не было. Твой опекун связался со мной и убедил, что позаботится о тебе. — Харуки вытер проступающую в глазах влагу и сжал переносицу. — Я уехал и так зарылся в собственном горе, что даже не связывался больше ни с кем из Камакуры. Томиока уже ничего не понимал. Слова об опеке и желании Харуки взять его к себе, когда тот остался один, что-то разбили внутри него. — Ты хотел… забрать меня? — голос Гию дрогнул. — Разве ты не ненавидишь меня? Разве не осуждаешь? Я – причина того, что случилось с ней. Харуки покачал головой, прикрывая лицо ладонями. — Это был несчастный случай, Гию. Это нужно принять. Я тоже злился на судьбу, на себя, даже на Цутако за её неосторожность, — Харуки опустил взгляд, словно стыдясь признания. — Но это произошло так, что ни ты, ни я, ни она не могли предвидеть. Слова врезались в сознание, лишая привычной опоры. Все годы он наказывал себя мыслью, что именно он разрушил жизнь сестры и Харуки. Но теперь выходило так, что всё это время Харуки чувствовал и думал совсем другое. — Ты был всего лишь ребёнком, напуганным переменами. А мы, взрослые, должны были тебя поддержать и развеять эти страхи. Но мы не заметили их… потому что сами были ещё слишком молоды. Его слова были понятны, но в то же время казались нереалистичной дымкой, заполняющей пространство. Всё это время в его голове образ жениха сестры был для него самым карающим критиком. Палачом, что заносил острие над его шеей, приговаривая, что Томиока всегда будет всё разрушать. Образ Харуки после смерти Цутако стал его демоном, холодным кинжалом и тягучей массой вины и стыда. И сейчас он сидит рядом с ним, как и сам Гию, чувствуя боль, вину, сожаление и утрату. Держит его плечо, словно отец, который раскаивается перед сыном. Говорит ровно противоположное словам внутреннего палача-демона. — Я ведь… отпустил её. Цутако была моим ангелом, самой первой сильной любовью. После её смерти я долго был один. Он замолчал после этих слов, дав возможность Томиоке понять смысл сказанного. — Я женился спустя пять лет. У меня есть семья, дочь. Моя жизнь меня радует. Я любил твою сестру и долго жил в этом горе. Но никакие страдания и вина не вернут Цутако к жизни. Гию сжал колени, чувствуя, как тяжесть оседает где-то под рёбрами. — Ты… смог её отпустить? — слова прозвучали почти шёпотом. Харуки кивнул, печально улыбаясь. — Это было самым трудным в моей жизни. Я захлёбывался своей болью — пока не понял, что всё это только убивает меня, а её уже нет. Цутако хотела бы, чтобы мы жили, а не хоронили себя рядом с ней. Гию закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. — Я… я не могу. — Ты не обязан отпускать это сразу, — мягко сказал Харуки. — Но знаешь, я понял одну вещь. Мы виним себя, потому что так проще переносить боль. Когда есть «виновный» — даже если это ты сам — появляется хоть какое-то объяснение, будто хаос можно упорядочить. Но правда в том, что некоторые вещи от нас не зависят. И твоя сестра не хотела бы, чтобы ты жил в этом бесконечном самонаказании. Гию с трудом поднял взгляд. Харуки по-отцовски прижал его к себе, сжав плечо. Слёзы скатывались и застывали мокрыми дорожками по щекам, обжигая кожу. Томиока не сразу заметил, как сжимает на спине Харуки его плащ, цепляясь словно ребёнок, чтобы спастись от кошмара. — Ты ни в чём не виноват. Не виноват, Гию. Его слова создавали эхо и уже, казалось, будто они отпечатывались у него внутри. В его мозге, в грудной клетке и на изнанке век. — Не виноват.

***

По всему полу были разбросаны осколки от разбитых статуэток, ваз и каких-то бутылок. Доума лежал на диване своей гостиной, сверля взглядом потолок. Никого из прислуги видно не было, и слышно тоже – вот и славно, не будут отвлекать его от невесёлых мыслей и попыток справиться с поглощающим всё его нутро гневом. Вернуться домой ему позволили на машине отца. Доума никогда ещё не чувствовал себя так унизительно. Все, кто ему подчинялся, теперь либо убиты, либо не являются «его» людьми. Мудзан ясно дал ему это понять, наказав за то, что когда-то совершал сам. Ублюдок. Приехав обратно в свой дом, на него нашла такая испепеляющая ярость, что он не заметил, как начал разрушать собственную гостиную, распугав всю обслугу. Предметы декора, всё стеклянное, хрупкое – оказывалось в его руках, а затем было брошено в стену, на пол или раздавлено ногой. Доума сжал зубы до скрипа. Хотелось стереть весь мир в порошок, уничтожить всех, кто видел и был свидетелем его падения. Вчерашний день навсегда разделил его отношение к отцу на «до» и «после». Его божественная сила, не терпящая возражений и сомнений, рухнула вместе с иллюзией, что Доума чем-то для него является. Всю свою жизнь он считал, что он единственный, кто хоть как-то был приближён к Мудзану Кибуцуджи. Он – непостижимый идеал, сверхчеловек. Ему чужды человеческие слабости, и раз Доума является его продолжением не по крови, но по сути – значит, и он такой же. Мудзан вернул его с небес на землю. В глубину его личного ада, где он – ничего не значащий кусок дерьма, не имеющий своей власти, веса, силы и права на выбор. Конечно, отец и раньше не был любящим и терпеливым, но сейчас он пытается отнять у него то, что в единственном, в этом сраном мире экземпляре вызывает в нём чувства, незнакомые ему до этого. И если это так просто у него отнять, что же он тогда сам по себе значит? Какой тогда смысл всего, если не чувствовать эту силу, страсть, сладкую муку рядом с тем, кто сам выбирает идти в его сети? Он горько усмехнулся про себя. Сейчас у него нет его личных подчинённых, которые могли бы доложить ему, что сейчас с Шинобу, с кем она общается и что делает. Злость и тревога заполняли его лёгкие, отсутствие гарантий и контроля ощущались потерей твёрдой земли, пропастью над горячим пеплом. Раз его лишили игрушек и инструментов – значит, всё сделает сам. И раз Мудзан так плохо реагирует на его долгую интрижку с Шинобу, значит, он отвезёт её в укромное место, где она будет жить, ждать его и принадлежать только ему. — Митсу! Служанка появилась так быстро, что было даже неожиданно. Доуме казалось, что все живые души спрятались на другом конце дома. По-видимому, его гнев в ответ на промедление был бы для них страшнее. — Я тут, господин, — опустив глаза в пол, прохрипела служанка. Доума встал с дивана, расправив плечи. По телу прошёлся лёгкий будоражащий ток. Ему надо развеяться, проехаться в центр, проследить за Шинобу, увидеть её. — Пусть подготовят машину. Без водителя. Давно не практиковался, знаешь ли, — зло и сквозь зубы процедил последнюю фразу. Служанка глубоко поклонилась и исчезла так же быстро, как появилась. Пока он собирался в свою размеренную прогулку по центру, Доума прокручивал в голове случившееся вчера. Всё та же сцена, где Мудзан с лёгкой руки показывает ему, что Доума ни на что не влияет. И тут он понял, что именно прямо сейчас придаёт ему сил. Доума оказался в ситуации, очень похожей на ту, в какой когда-то был Мудзан. Он встретил женщину, которой захотел владеть. Она спустя время стала его. Но отец так и не смог приручить свою птичку, которая в итоге что? Предпочла ему другого? Какого-то недоразвитого мальчишку из лаборатории, который пускал на неё слюни. За это он её убил? Да, Доума прекрасно помнил те ссоры, когда был ребёнком. Сплетни слуг в доме, газетные статьи про развод. Но что ему больше всего запало в память – так это всепоглощающий гнев такого обычно хладнокровного Мудзана на простое произнесение имени. Значит ли это, что отец не смог заполучить то единственное, к чему питал страсть? Ведь в его жизни не было страсти. Был расчёт, выгода, власть и влияние. И Тамаё была, пожалуй, единственной, к чему Мудзан питал слабость. И она же единственная, кто не подчинился его требованию. — Как же, наверное, злит, правда, дорогой отец? — Доума начал говорить сам с собой, представляя Мудзана, стоящего рядом. — Видеть, как у кого-то получается. Завистно, правда? Доума впервые захотел пойти против него. Не просто не подчиниться, а стереть самодовольство и его уверенность в том, что у него нет конкурентов по силе. Он сел в машину, на непривычное место водителя. Руль под пальцами ощущался так инородно, что это вызвало нервную улыбку. Доума уже знал, куда ехать. Он поедет прямиком к Шинобу домой и обо всём расскажет – об отце, о наркобизнесе и о том, как не желает её отпускать от себя. Он чувствует к ней слишком много, чтобы упустить. Ничего на свете не имело смысла без неё. Это понимание вызывало в нём почти наэлектризованное предвкушение. Дорога по ощущениям не заняла больше десяти минут, на деле же он просто практически не ощущал времени, находясь в потоке мыслей. Дверь в её квартиру так же быстро оказалась перед его радужным взглядом. — Шинобу, милая! Я так соскучился! — кричал он в дверь, пока стучал. Она открыла ему почти сразу. Шинобу выглядела так, будто весь день посвятила страданиям и слезам. Он непременно разберётся с этим и узнает, что послужило слезам его бабочки. В нём кипел настоящий огонь и азарт. Хотелось сразу рассказать ей о своих планах. Об их планах на будущее. Доума говорил, словно бредил наяву. Его слова вырывались слишком быстро, слишком много, одно обещание наслаивалось на другое, превращая всё пространство комнаты в хаотичный искрящийся куб. Он рассказывал, что увезёт её за город — в дом, где она будет просыпаться под пение птиц, а не под шум улицы; где всё будет для неё: сад, книги, музыка, её любимые цветы в каждой комнате. Где она не будет ни в чём нуждаться, потому что у него хватит сил, денег, страсти и власти, чтобы открыть для неё любую дверь. Любую, какую она пожелает. — Мы будем так счастливы, милая! — его голос дрогнул, глаза блестели болезненным восторгом. — Я сделаю тебя такой счастливой. Никто и никогда не сможет подарить тебе такую жизнь! Только я! Он почти навис над ней, ощущая возле себя её запах, её кожу, солёные слёзы. Доума говорил и говорил, слыша свой голос будто со стороны и радуясь тому, что она тоже его слышит. Шинобу не может не ощутить его поток, страсть, его могущество. — Я… не могу, — сорвалось с её губ неожиданно резко, перебивая его очередное обещание. Доума застыл. Его улыбка дрогнула, но он не отступил. Должно быть, ему послышалось? — Что значит — не можешь? — он прищурился и не отступил ни на шаг. Шинобу медленно подняла на него глаза. Усталый взгляд, красные капилляры и влага, собравшаяся на ресницах и уголках глаз. Доума попытался коснуться её щеки, но она отстранилась. — Я кое-что поняла, — её голос был тихим. Атмосфера начинала сжимать его виски. — Что же ты поняла? — он старался говорить медленно, скрывая клокочущую злость. Она замолчала, глядя в пол, сжимая в кулаках ткань своего домашнего платья. Потом медленно выдохнула и продолжила тихим, уставшим голосом: — Я всё время искала объяснение тому, что со мной происходит, — произнесла она негромко. — Думала, что, может быть, это и есть то, что мне нужно. Что волнение, дрожь, страх, когда рядом… Она на секунду замолчала, подбирая слова. — Ты действительно умеешь заставить чувствовать слишком многое. И меня тянуло к тебе, но… это не то, что я могу назвать правильным. Она наконец посмотрела на него — взгляд был не злым, не холодным, а отчаянно усталым. — А что же правильно, м? Скажи мне, и я это сделаю. Доума пытался сохранить самообладание, глубоко дышать и не поддаваться на крючок мыслей о том, чтобы просто заткнуть её своими губами и отнести в постель. Она покачала головой, сжав губы в ровную линию. — Я не знаю. Доума улыбнулся. Он чувствовал: если останется здесь ещё миг — он схватит её, сожмёт, ударит, уничтожит. Всё внутри кричало, выло зверем. Дело ведь в ком-то другом, верно? Доума сразу понял, что пока Мудзан показывал ему свою строгую отцовскую власть, на горизонте мог появиться кто-то, кто оставил в его Шинобу сомнения. Он заставил себя сделать шаг назад. Губы сложились в мягкую улыбку, голос стал шелковым и ласковым: — Я понимаю. Тебе нужно время. Ты, наверное, устала? Он склонился, легко коснулся её щеки губами, словно прощаясь. — Я дам тебе это время. Доума не стал дожидаться её реакции и ответов. Всё, что ему было сейчас нужно, – это отойти на расстояние, чтобы не сорваться в импульс, который пускал по его коже ток. Мысли захлёстывали, как хлынувшая в лёгкие вода. Увезти её и запереть. В загородном доме, где никто не найдёт. А потом узнать, что или кто послужил причиной её сомнений в их отношениях. В голове сразу возник образ человека, за которым он так или иначе поглядывал в целях подстраховки. Гию Томиока. Давно о нём он не узнавал деталей. Может, он здесь, в Токио? Приехал к его Шинобу, посадил зерно сомнений в её умную головку и теперь ходит по земле безнаказанным? Он сел в машину, и руль под пальцами ощущался липким от его пота. И впервые в жизни Доума чувствовал, что теряет контроль не только над собой, но и над всем миром вокруг.