Невидимая

Работники дома, словно тени, растворились по периметру особняка. В этих стенах это не выглядело странным — именно так распорядился Доума, когда поселился здесь. Он предпочитал обходиться без лишних глаз и рук, оставив другим только кухню и уборку. Всё остальное он делал сам. Сегодня еда им с Шинобу была ни к чему, а вот выпивка — да. И готовить её он любил собственноручно, особенно на этой кухне. Его маленькая бабочка была оставлена в гостиной с возможностью прийти в себя и отдаться контролю хозяина дома. В этих стенах Доума находил особое удовольствие: ощущение свободы и независимости появлялось каждый раз, когда он переступал порог своей горной обители. Мудзан был здесь всего раз. Это единственное место, которое не было его территорией. — Как насчёт «Последнего слова»? — обернувшись, крикнул Доума в сторону гостиной. В ответ прозвучала неловкая тишина, затем — неразборчивые звуки движений. — Это название коктейля? — послышалось ближе. Шинобу появилась в широкой входной арке. Её взгляд быстро нашёл его возле кухонного островка, не задерживаясь на окружающей обстановке. — Верно, сладкая. Джин, зелёный шартрёз, мараскино, лайм. Тебе должно понравиться. — Хорошо, — бросила она ровным тоном и скрылась за стеной. Тем лучше. Доума хотел приготовить для неё напиток наедине с собой. Обдумать её слова, брошенные ему в лицо. «Я не чувствую к тебе того, чего ты ждёшь, Доума». Его это злило. Какая же упрямица ему досталась. Доума никогда в своей жизни не испытывал дефицита женского внимания. Женщины, которые хоть на толику его интересовали, восхищались им, боготворили его. Ждали звонка, следующей встречи или любого другого проявления его драгоценного внимания. Но, к несчастью для них же, — все они были смертельно скучны. Страх Шинобу тоже работал иначе. Даже сейчас, стоя в его гостиной, в отрезанном от цивилизации доме, она не вела себя с ним так, как другие, когда им страшно. Возможно, ему и не нужен был её страх. Всего лишь привязанность и желание остаться рядом — вот что было важно от неё видеть. В глубоком кармане брюк лежали маленькие вспомогательные инструменты с цветком ликориса на оболочке. Доума приберёг их на вечер, когда они поговорят, и он узнает больше. Шинобу говорила с ним так, будто решила больше не сближаться. И это не могло появиться просто так, без чьей-то помощи. — Держи, — протянул он бокал с чуть изумрудной жидкостью. Пальцы сомкнулись на прохладном стекле, но губы так и не коснулись напитка. Она сидела молча, погружённая в собственные размышления, не встречаясь с ним глазами. — Знаешь… — начала она, — я не хочу оставаться здесь. Ты привёз меня сюда, не спрашивая, и почти насильно. Доума отпил свой напиток, внимательно слушая. Таблетки, которые сделают её более сговорчивой, придавали ему успокоение. Если бы он не взял их с собой, её слова вызвали бы в нём волну сжигающей ярости. — Я лишь хотел поговорить с тобой и побыть вместе вдали от всех, разве это плохо? — Доума склонил голову вбок, ожидая ответа. — Плохо. Ведь я говорила, что не хочу. И ты наврал мне, чтобы выманить из дома, — её взгляд прожигал в нём дыру, а голос сочился холодом. — Ты правда не понимаешь? Он смочил губы ещё одним глотком напитка и затем отставил его в сторону. В голове вырисовывались различные идеи и образы того, как и куда можно было бы завернуть этот разговор. Несмотря на то, что в начале он застал Шинобу врасплох, сейчас она держится слишком отстранённо и холодно для испуганной бабочки. — Мне казалось, тебя всё устраивает, дорогая. Отчего такие перемены в поведении и чувствах? — с наигранной мягкостью поинтересовался Доума. Шинобу, казалось, задумалась. Лицо её приобрело знакомые черты какой-то скорби и тяжести. Доума не мог понять, где именно видел эту смесь чувств. Эту задумчивость и холодную стойкость. Внутри скрутился гадкий узел. Отчего-то резко захотелось выпрыгнуть из собственной кожи. Исчезнуть или раствориться. — Сложно объяснить, — спустя недолгое молчание ответила она. — Ничего страшного, я предпочёл бы всё равно послушать, — с металлическим оттенком проговорил Доума. — Даже сейчас ты… — её голос был ровный, но в нём слышалась скрытая дрожь. — Хорошо. Я больше не могу притворяться. Я будто себя предаю и наказываю каждый раз, когда подчиняюсь тебе. Слова звучали тихо, но в тишине дома отдавались, будто удары. Улыбка на его лице дрогнула. — Интересные выводы. А я помню, как тебе было хорошо. Ты ведь не жаловалась, когда проводила ночи у меня дома, разве нет? Шинобу подняла глаза, позволяя рассмотреть в них её тревогу и растерянность. Эта смесь эмоций была ему больше по вкусу. Если сомневается — значит, ничего ещё не решено. Если боится — значит, он ей не безразличен. — Знаешь, забавно… — он улыбнулся, будто делился шуткой. — Я всегда чую чужие сомнения. Они для меня, как для акулы — кровь. Никогда не ошибался, когда люди начинали тонуть в них. Так что же заставило тебя внезапно решить, что мы с тобой… как это говорят? «Не подходим друг другу»? Шинобу молчала и выглядела как отчитываемая школьница. Былая уверенность и отстранённость сменились явным сомнением. — Неужели дело в каком-нибудь бывшем? Боже, Шинобу, это так банально, что даже неприлично. Лицо её окрасилось явной паникой. Она резко подняла на него свой взгляд, в попытке найти в его хищной улыбке ответы на вопрос, который ещё не прозвучал. — О чём ты? — с дрожью в голосе спросила Кочо. — Неужели я прав? Доума даже испытал что-то вроде восторга. Он обожал угадывать, не имея на руках оснований. Он будто выигрывал в лотерею каждый раз, когда находил ответ на свои предположения в глазах, лицах и обличающем страхе. Тишина на секунду будто вытянула воздух из комнаты. Доума сидел неподвижно, но в его плечах чувствовалось напряжение — словно каждую секунду он боролся с желанием сжать её до боли. — Нет, — неуверенно начала она свой лживый ответ, — раньше я думала, что мне нужно это… что твоя сила, твой мир помогут мне заглушить то, чего мне самой не хватало. Но я вижу: всё держалось не на выборе. Не на свободном выборе. Слова — пустой звук. Попытка сотрясать воздух, чтобы не бояться. Доума чувствовал, как ему становилось дурно. Шинобу до боли напоминала кого-то. Она раздражала и смертельно бесила. Он осушил свой бокал с оставшимся напитком одним глотком, поморщившись. Горькая сладость перекатывалась на языке. — Мне нужно ещё выпить. Почему ты не пьёшь? — резко поинтересовался он, указав взглядом на её нетронутый бокал. Шинобу, будто опомнившись, бросила взгляд на напиток. — Не уверена, что алкоголь сейчас хорошая идея. — Выпей безалкогольный, — он раздражённо сжал переносицу. — Знаешь, меня начинает убивать твоя холодность, сладкая. Раз мы решили окунуться в мир важных разговоров, могу я хотя бы не пить один? Она вздохнула и повела плечами. Такие слова запросто могли вызвать в ней укол вины, уж ему-то это известно. — Хорошо. Буду безалкогольный. Прекрасно. — Отлично, — мягко выдохнул он, будто его просьба не имела под собой никакой подоплёки. Доума покинул гостиную, оставив Шинобу одну. Он ловко вытащил из шкафа нужную бутылку сладкого ликёра и лимонада. Стекло в его руках звенело особенно звонко в тишине дома. В голове продолжали крутиться сказанные ею слова. Надо же, какая чудесная рефлексия. Он добавил каплю густого сиропа. Алое пятно растеклось по стенкам и медленно растворилось в прозрачной глубине, придавая напитку оттенок летнего заката. Пальцы потянулись к нужному карману. Доума на секунду замедлился и поймал холодное сомнение. Что-то внутри больно кольнуло его, заставляя на мгновение замереть. Тонкий пакетик с раздробленной в мелкую крошку таблеткой на ладони — растворилась ли она в бокале или так и осталась спрятанной, его разум предпочёл не доводить до осознания. — Вот, — он галантно подал бокал ей в руки, — без капли спиртного. Только для тебя. Взяв бокал с тёмно-алым напитком, Шинобу сделала лёгкий глоток. Выражение её лица ясно дало понять — спиртного там не оказалось. Она сделала ещё один маленький глоток, будто проверяя вкус. Доума, склонив голову набок, наблюдал внимательно — за каждой тенью на её лице, за тем, как её дыхание стало чуть глубже. — Слишком сладко, — пробормотала она, отворачиваясь. Он усмехнулся. — Иногда мне кажется, что тебе не угодишь, милая. — Я же не прошу переделать, — возразила с лёгким укором. Доума усмехнулся, поудобнее располагаясь на широком диване. Его гостья сидела напротив, делая небольшие глотки и смотрела куда-то в пол. Их разговор прервался на самом важном, по его мнению, месте. Доуме до смерти хотелось узнать — прав ли он в своих догадках. Глядя на неё, он вспоминал начало их общения: она, как и сейчас, старалась держаться особняком и сопротивляться их взаимному влечению друг к другу. Сейчас, когда между ними уже сложились определённые отношения, Шинобу всё равно не даёт ему приблизиться. Что-то всегда мешало ей. Возможно, с этого дня эта преграда будет разрушаться. — Странно, что ты не расспрашиваешь меня про нашу небольшую махинацию с грантом, — он покрутил в задумчивости свой коктейль. — Мне казалось, тебя это, мягко говоря, удивило… Кочо заметно напряглась, будто вспомнив. — Сейчас я… не хочу об этом говорить. Всё это слишком. — Хорошо. Тогда поговорим про твоё упрямое желание не признавать наше очевидное совместное будущее? Она нахмурилась, собираясь что-то возразить, но слова застряли у неё в горле. Доума это заметил: в глазах мелькнула растерянность, взгляд задержался на нём чуть дольше обычного. В её пальцах бокал едва заметно дрожал, и Доума понял — не от страха. Что-то начинало действовать. Тело её будто отозвалось быстрее, чем разум: она выпрямилась, но в следующую секунду плечи опали, дыхание сбилось. — Всё… слишком ярко, — тихо сказала она и откинулась на спинку кресла. Доума сдержал рвущийся наружу смешок. Нет, он не станет спешить. Слишком красиво наблюдать за тем, как внутри неё постепенно рушатся стены. Её фиолетовые глаза блеснули иначе — словно свет изнутри погас и взгляд заволокло дымкой. — Тебе нехорошо? — с притворной заботой спросил он, наклоняясь ближе. Она резко повернула голову, словно хотела бросить колкость… но взгляд её задержался на его губах. Зрачки расширились, дыхание стало слышнее, а в уголках рта проступила тень улыбки, которая совсем не вязалась с прежней холодностью. Доума почувствовал, как всё внутри него разливается ликованием. Её тело знало его правду раньше, чем сама Шинобу решится её признать. Он быстрым движением переместился к ней ближе. Она прикрыла глаза на пару секунд, и на ресницах дрожали крошечные тени. Когда открыла — в её взгляде не осталось ровного безразличия. Только мягкость, в которой он прочёл обещание: скоро она забудет, что пыталась держать дистанцию. — Ты… какой-то… — её голос сорвался, она осеклась, язык будто не поспевал за мыслью. — Какой? — прошептал он, касаясь её лица. Она снова посмотрела на него, и в этот раз взгляд был откровенный, слишком долгий. Его сердце сладко кольнуло — вот оно, то, ради чего он готов был рисковать всем. Шинобу провела языком по губам, смачивая пересохшую кожу. Её пальцы крепче обхватили бокал, но вместо того, чтобы отставить его, она сделала ещё один глоток. — Ты… тоже это чувствуешь? — спросила она чуть хрипловатым голосом, поворачиваясь в разные стороны в попытке рассмотреть обстановку. — Да… — соврал он на выдохе. Смотреть на неё такую было по-настоящему диким блаженством. Шинобу не понимала, что с ней, но состояние её не пугало. Наоборот, она будто проснулась от долгого сна и пыталась рассмотреть мир, который до этого представлялся ей иначе. Доума почувствовал, как пересохли его губы, а возбуждение накрывает его медленной и тягучей волной. Доума протянул руку ближе, касаясь костяшками пальцев её щеки. Кочо моментально отреагировала, развернувшись к нему всем телом. На ней была лёгкая рубашка, верхние пуговицы которой она быстро расстегнула, обнажая изящные ключицы. Он не выдержал и прильнул к ним губами, ощутив тепло и нежность её кожи. — Доума… — голос почти срывался на стон. Шинобу упёрлась ладонями в его плечи, но силы в этом жесте было всё меньше. Теплота её дыхания ощущалась на его шее, а пальцы дрожали так, будто тело уже решило за неё, как реагировать. Доума усмехнулся и скользнул ниже — его губы сомкнулись на ямке под ключицей, а язык оставил влажный след на её коже. Она судорожно вдохнула, выгибаясь навстречу, но тут же зажмурилась. Видно боялась признать, что ей это нужно. Её руки дрогнули и, вместо того чтобы оттолкнуть его, сомкнулись на его рубашке, сжимая ткань. — Не нужно так не доверять своему телу, милая, — прошептал он ей в кожу, прикусывая, оставляя алые отметины. Он раздвинул ткань рубашки шире, пальцы скользнули вниз, касаясь мягкой линии живота. Шинобу вздрогнула, губы сорвались в тихий стон. Доума уловил его и словно упивался этим звуком, надавив сильнее, заставляя её оседлать его бёдра. Её дыхание стало частым, сбивчивым, и каждый его толчок ближе к ней отзывался в её теле. Он раздвинул её колени, втянул носом запах её кожи, смешанный со сладостью напитка и её цветочного парфюма. Пальцы Шинобу цеплялись за его волосы, когда он скользнул губами вниз по шее, к ложбинке между грудей, ловя вкус соли на коже. Он оттянул ткань лифчика и обнажил уже напряжённый сосок. Обвёл его языком и втянул в рот. Шинобу резко выдохнула, сжав пальцы сильнее и ловя губами воздух. — Постой… — голос её дрогнул, но бёдра сами рванулись навстречу, прижимаясь к нему. — Снова вижу это противоречие, — хищно ухмыльнулся он, скользнув ладонью между её ног, задирая юбку. Тонкая ткань трусиков была уже влажной. Он провёл пальцами по мокрому следу, нажал чуть сильнее и почувствовал, как её тело отозвалось судорожным движением. Шинобу прикусила губу до крови, но не отстранилась. — Чувствуешь, как ты меня хочешь? — он поцеловал её подбородок, уголок рта, добираясь до губ. — Не верь своим мыслям, Шинобу. Она дёрнулась, но поцеловала его первой — жадно, беспорядочно, вцепившись пальцами в его шею. Горечь ликёра и её собственный вкус смешались на его языке. Он раздвинул ткань и скользнул пальцами внутрь. Её тело дёрнулось, колени сильнее сжались вокруг его бёдер. Она застонала прямо ему в рот, отчего сам он испытал сносящую голову жажду. Доума чувствовал, как его тело ломит от возбуждения. Он вытащил пальцы и, не дав ей времени опомниться, уложил её на спину, прижав лопатками к кожаной поверхности дивана. Он навис над ней, стягивая остатки одежды. Её глаза — затуманенные, влажные — встретились с его. И в них не было больше отказа, только растерянность и желание. Пальцы дрожали от нетерпения, когда Доума справлялся с ремнём на своих брюках. Сжав в руке свой член, он окинул взглядом лежащую перед ним Шинобу. Безупречная. Именно это слово возникло в его затуманенном похотью мозге. Он вжал её в диван и вошёл резко, одним толчком. Её тело выгнулось, стон сорвался с губ, выражая в этом звуке расплавляющее наслаждение. — Вот так… — выдохнул он сквозь зубы, начиная двигаться в ней глубже, сильнее. Каждый его толчок вбивал в неё его собственную истину: что она принадлежит ему, что никакие слова уже не имеют веса. Что никто и ничто не сможет ему помешать. Его богиня будет рядом, а он сам станет Богом, которого потерял. Шинобу пыталась ухватиться за край дивана, ногти царапали ткань, дыхание рвалось криками и стоном, но её бёдра сами тянулись к нему. Она прижималась к нему, теряясь в ритме, и чем сильнее теряла контроль, тем жаднее становилась. Доума вцепился в её бедро, удерживая, чувствуя, как она под ним растворяется. С каждой секундой её сопротивление превращалось в желание, а желание — в подчинение, и это было именно то, ради чего он жил. Он вбивал в неё ритм, пока её тело выгибалось под ним, то прижимаясь, то будто пытаясь уйти. Но он не дал ей шанса — резко вышел, потянул за талию и перевернул лицом вниз. Шинобу выдохнула, упёрлась ладонями в диван, но не сопротивлялась по-настоящему. Доума развёл её бёдра, вошёл сзади и глубоко застонал, ощущая, как она сжалась вокруг него. — Чёрт… — хрипло выдохнул он, навалившись всем телом. Он вцепился зубами в её плечо, почти прокусывая её насквозь. Шинобу вскрикнула, но этот крик перерос в прерывистый стон, от которого у него закружилась голова. Он продолжал кусать её — плечо, шею, ухо, оставляя следы, как метки. Её тело отзывалось жадно, толчок за толчком, но он чувствовал и другое: как в её движениях прорываются неровные рывки, будто она сама себя удерживает от окончательной сдачи. Он старался не думать об этом, но, уловив этот мимолётный бунт, больше не мог его не замечать. — Ты всё ещё пытаешься… бороться с собой? — прошептал он ей в затылок, глухо рыча на выдохе. Она не ответила, только дёрнулась, запрокинув голову в сторону, и он уловил в её лице странную смесь — страсть, отрешённость и горечь. Будто где-то глубоко она всё ещё стояла на границе, и эта граница ломалась сейчас, под его руками. Доума на мгновение замедлился. Внутри всё болезненно скрутило: то ли злость, то ли странное узнавание. Этот взгляд — его не должно быть тут. Лекарство, которым он поделился с ней, должно сгладить её сомнения. В следующий миг он сжал её сильнее, прижал бедром, вбиваясь глубже. Доума впился зубами в её кожу, чувствуя солоноватый вкус пота и крови. Его движения стали резче, жёстче, пока воздух наполнялся влажными ударами и срывающимися стонами. И в каждом её судорожном движении он видел то, от чего не мог отвести глаз: она терялась, ломалась и всё равно отзывалась на него с безумной страстью. И именно это — её дрожь между болью и удовольствием, её попытка сопротивляться себе — разрывали его самого. Каждое её всхлипывающее дыхание отдавалось болью внутри него, смешанной с яростным, жадным наслаждением. Он снова перевернул её лицом к себе, чтобы встретиться взглядами. Доума держал её за талию, вбиваясь всё глубже и быстрее, и чувствовал, как она уже не в силах сопротивляться. Каждое движение отзывалось в её теле дрожью, её стоны сливались с его тяжёлым дыханием. Её тело само поднималось навстречу его толчкам. — Отпусти себя, милая… — прошипел он ей в губы, срываясь на хрип. Она выгнулась, её крик сорвался в воздух, когда оргазм накрыл её. Бёдра дрожали, мышцы сжались вокруг него так резко, что он сам выругался сквозь зубы. Она билась в этом сладком надломе, словно в судорогах, и он чувствовал каждую её дрожь, каждую сломанную ноту голоса. Он не сдержался — толчки стали яростными, рвущими, и когда он кончил, его собственный стон прозвучал как рычание. Некоторое время он просто нависал над ней, тяжело дыша. Её грудь вздымалась под ним, дыхание было рваным. Шинобу не отталкивала его, но и не тянулась. Лежала тихо, словно выжженная изнутри. Разве так должен выглядеть этот хвалёный эффект привязанности? Доума провёл ладонью по своему вспотевшему лбу. Захотелось разорвать в клочья и профессора Токи, и Мудзана, и всю лабораторию. Доума выпрямился и отодвинулся от лежащей на спине Шинобу. Она бесцельно смотрела в потолок в попытках привести дыхание в такт. Ему захотелось уйти. Его телефон очень кстати прозвонил где-то на краю маленького кофейного столика. Резко встав с дивана и заполучив в руки мобильный, Доума резко выругался. Как же он его ненавидел. Снова и снова он пытается влезть в его жизнь даже сейчас. — Да, отец, — ровным голосом ответил на звонок.

***

Аой нетерпеливо покачивала ногой, сжимая возле уха мобильный. Человек, которому она пыталась дозвониться, никак не хотел брать трубку, чем изрядно раздражал и саму девушку, и Томиоку, сидевшего напротив неё. Они сидели в первом попавшемся кафе возле дома Кочо. Придя к общему выводу, что Шинобу может быть не в безопасности прямо сейчас, было решено общими силами попробовать понять, куда она пропала. — Что за болван, — бросила она с раздражением, сбросив вызов. — Вряд ли он будет отвечать, раз даже из университета ушёл, — заметил Гию, глядя на раздражённую Аой. Подруга Шинобу действительно переживала за неё, чем сразу подкупила Томиоку. Девушка настойчиво добивалась хоть какой-то информации и хотела получить её от предполагаемого пострадавшего — парня с другого факультета, который, к своей беде, был заинтересован в Шинобу. — Видать, напугали его не на шутку, — с раздражением отозвалась Аой. — Но… есть ещё вариант. Ямаде живёт здесь, в Токио. Можно сразу пойти к нему. В любой другой ситуации Гию наверняка бы отказался от такой затеи. Но только не сейчас, когда даже кожей чувствуется напряжение и страх за человека, которого любишь. Даже если выяснится, что с Шинобу всё в порядке: она счастлива в новых отношениях, ей ничего не угрожает, а все мысли и предположения оказались пустым звуком — всё его действия прямо сейчас имели смысл. Он будет рад, если всё хорошо. Но пока не узнает точно — не уедет из этого ненавистного им города. — Идём. Не будем терять время, — поднимаясь из-за стола, он решительно кивнул в сторону выхода. Аой семенила рядом, то и дело эмоционально реагируя на сложившуюся ситуацию. Такое вовлечение и беспокойство всё сильнее располагало. Действовать в одиночку, тем более без каких-либо зацепок, было бы совсем тяжело. Ему повезло встретить Канзаки с её пробивной настойчивостью и знанием некоторых деталей жизни Кочо, которые ему до этого дня были неизвестны. Доума. Имя отдало горечью на языке. Он не знал, что из себя представляет этот человек, но уже ненавидел его. Отчего Шинобу чувствовала, что заслуживает всего плохого? Что именно это «плохое» представляло собой и в чём заключалась опасность от этого человека? Аой пересказала ему то, чем поделилась с ней Шинобу, заливаясь слезами. Это случилось почти сразу после того, как она оттолкнула его резко и бескомпромиссно. Он не ошибся. Если бы всё было в порядке — она сделала бы это по-другому. — Мы пришли. Они оказались почти в том же месте, где жила Кочо. Жилой дом неподалёку от кампуса. — Ты знаешь, в какой именно квартире он живёт? — уточнил Томиока, рассматривая россыпь окон. Канзаки уверенно кивнула, направляясь к нужному сектору. — Одногруппник Ямаде знает. Он поделился со мной адресом, пока мы шли из кафе, — Аой помахала телефоном в руке для убедительности. Томиока слегка улыбнулся. Аой напоминала ему Кочо, когда та была ещё школьницей. Бойкость и эмоциональность прослеживались буквально в мелочах. Наверняка, Шинобу вела бы себя так же — окажись Канзаки в подобной ситуации. Они поднялись на нужный этаж и постучались в дверь. Тишину в секции прерывало лишь лёгкое шуршание листьев, доносящееся из приоткрытого окна. Наконец, спустя несколько минут, после третьего стука, дверь всё же открылась. Перед ними стоял молодой парень, лицо которого было покрыто жёлтыми синяками. Чуть заплывший глаз уже был в процессе восстановления, что лишь подтверждало одно — в день, когда его избили, он наверняка выглядел хуже некуда. Парень, которого Аой назвала Ямаде, выглядел испуганным и дёрганым. Было видно, как ему не хотелось принимать «гостей». Увидев Канзаки, он заметно напрягся, после чего его взгляд скользнул по лицу Томиоки, отчего испуг на лице заметно вырос. — Что вам нужно? Аой, кто это? — хрипло спросил парень, указывая взглядом на Томиоку. «Объяснять придётся долго», — про себя подумал Гию. — Помоги нам найти Шинобу. Расскажи, кто и почему тебя избил? — сразу с главного начала Аой. Ямаде с ужасом посмотрел на неё, сжав дверную ручку. Было заметно, как он судорожно продумывает пути отхода и запирания двери прямо перед их носами. Канзаки, предугадав такой поворот, заранее чуть облокотилась на дверь. Решимость и встревоженность в их с Томиокой глазах, должно быть, подкупили Ямаде. — Не могу, — на выдохе произнёс парень. Или не подкупили. — Прошу, — вмешался Гию, не став дожидаться реакции Канзаки. — Нам нужно знать, правда ли то, что тебя избил именно тот человек. Шинобу может быть в опасности. Ты очень поможешь нам, если скажешь. — Гию смотрел прямо в глаза растерянного парня. — Не хочу быть избитым ещё раз, — с болезненным раздражением бросил Ямаде. Аой недобро хмыкнула. — Ты же понимаешь, что уже этим самым ответил на наш вопрос? — Она чуть склонила голову. — Ямаде, помоги нам. Скажи всё, что знаешь, — почти с мольбой проговорила Аой. — Проходите. Ямаде отошёл в сторону, пропуская незваных гостей. Небольшая квартира как нельзя лучше отражала своего владельца-студента. Внутри пахло растворимым кофе и фастфудом. Вокруг валялись вещи: от мятых рубашек до сумки на полу с вывалившимся содержимым. Квартира Ямаде создавала ощущение, что её житель находился либо в учебной запаре, либо в депрессии. Зная от Аой, что он бросил учёбу внезапно и никому не сказал, второй вариант казался более правдоподобным. — Предупреждаю сразу: я ничего не знаю про этого парня, кроме того, что он какой-то мажор. — Почему он тебя избил? — вмешался Гию. Ему было нестерпимо важно узнать всё быстрее. Глядя на лицо этого парня, было страшно представить, каким оно было в первые дни после расправы. Помимо избиения, Ямаде был сильно напуган. Его решение бросить университет, кажется, было продиктовано как раз этим. Чем можно так сильно напугать человека, что он решает прекратить учёбу и замкнуться в себе? — Если честно, я без понятия и разбираться уже не хочу, — резко ответил Ямаде, обращаясь к Томиоке. — Тебе и не нужно. Просто расскажи, как было, — ответил Гию. Парень шумно выдохнул, сел на диван и опустил голову. Аой села рядом, по всей видимости, стараясь оказать хоть какую-то поддержку. — Да ничего и не было такого. Мы познакомились с Кочо-сан на студенческой вечеринке. На той, что на крыше, — он повернулся к Аой за подтверждением. Та сразу поняла, о какой вечеринке шла речь. — Разговорились, и она мне понравилась. Миленькая. Гию подавил в себе такой неуместный укол ревности. Сейчас было совсем не время для подобных чувств. Особенно в ситуации, где бедный парень жестоко поплатился за свой безобидный интерес. — Что было дальше? — спросил Гию. Ямаде неловко повёл плечами, будто отгоняя непрошенные мысли. — Да ничего. Некоторое время я просто на неё смотрел. В библиотеке, в коридорах. Понял, что ни с кем из университета она не встречается, и решил попытать удачу. Парень тяжело вздохнул, прежде чем снова начать говорить. Аой, сидевшая рядом, не издавала ни звука. — Увидел, что она кое-что забыла в библиотеке, и решил занести к ней под этим предлогом. Мы, как вы видите, соседи. — Ямаде невесело усмехнулся и продолжил: — Зашёл, позвал на свидание. Она отказалась. Тяжёлая пауза продлилась какое-то время, заставив Томиоку нетерпеливо поёрзать. — И что потом? — в нетерпении спросила Аой, чуть подвинувшись к рассказчику. Ямаде сжал кулаки, долго молчал. В уголках глаз будто собирались слёзы, но он резко моргнул и выдавил: — Потом… они пришли сюда. Он вскинул взгляд на Гию и сразу же опустил его, словно боялся снова вспомнить подробности. — Кто «они»? — сухо уточнил Томиока. — Белобрысый парень, лет двадцати с лишним. Одет так… как богач, мажор какой-то. За ним ещё двое — будто охранники или типа того. Стояли в стороне, даже пальцем не пошевелили. А этот… — он осёкся и провёл рукой по лицу, словно стирая невидимую грязь. — Этот подошёл ко мне. Паузы между словами создавали особое напряжение. Сухой смешок, больше похожий на судорогу. — Знаете, самое странное — говорил он ласково. Как будто я его друг. И бил. Так, что дыхание перехватывало. Улыбался при этом. Я не мог ни вдохнуть, ни слова сказать. Аой невольно сжала руку Ямаде. Гию молча наблюдал, не перебивая. — Я уже не помню, как оказался на полу. Только его голос. Он совсем не кричал и даже не повышал тона… — парень осёкся и хрипло добавил: — «Если ещё раз подойдёшь к Шинобу или вздумаешь дышать с ней одним воздухом — убью». Тишина после этих слов была вязкой и неприятной. Гию наблюдал за парнем, замечая, как тот при воспоминании будто зарывается обратно в раковину. Ужаснее всего было то, что причину такой расправы сложно было назвать хоть сколько-нибудь обоснованной. — Ты знаешь, где он может быть или с кем сейчас Шинобу? — после долгого молчания спросил Томиока. Парень испуганно поднял глаза. — Я не имею понятия ни на один из заданных тобой вопросов. И знать не хочу. И тебе, если честно, с этой девицей связываться не советую. Вот что бывает, — Ямаде почти кричал, указывая пальцем на своё разбитое лицо. Томиока промолчал, с сочувствием глядя на сорвавшегося на крик парня. Канзаки пыталась подобрать слова поддержки, но Ямаде лишь отмахнулся, жестом указывая на выход. Они поблагодарили его за информацию и вышли из квартиры под угрюмое «пока» самого Ямаде. Некоторое время они шли молча, переваривая услышанное. Томиока снова и снова прокручивал в голове слова этого парня. Каждый раз, вспоминая описание Доумы, он ощущал, как ярость сжимает кулаки. Казалось, тот человек уверен, что ему дозволено всё. Богатый, жестокий, опасный — и к тому же болезненно привязанный к Шинобу. Такая одержимость могла сулить ей одни лишь неприятности. Вместе с Аой они снова поднялись к квартире Шинобу, но дверь им всё ещё никто не открыл. — После этого рассказа я всё больше убеждаюсь, что нам нужно срочно узнать, где она и что с ней, — с тревогой заметила Аой. Томиока не мог с ней не согласиться. Чем больше проходило времени, тем сильнее его сердце сжималось в страхе за Кочо. — У моего друга брат служит в полиции. Конечно, у нас нет оснований обращаться туда, но лишние руки в поисках не помешают, — Гию говорил и одновременно искал в Лайне нужный контакт. Аой кивнула, соглашаясь. Томиока отошёл дальше, отстранившись от Аой, и набрал нужный номер. Гудки тянулись дольше, чем хотелось. Наконец, на том конце подняли трубку. — Внимательно слушаю, — голос Шинадзугава был резким, будто он уже заранее раздражён. Томиока вдохнул глубже, стараясь подобрать слова. — Это Гию. Я сейчас в Токио и… это насчёт Шинобу. Тишина на том конце заполнилась напряжением. — Она связалась с человеком, который может ей навредить. И я боюсь, что всё серьёзнее, чем кажется. Проблема в том, что её нигде нет и телефон не отвечает со вчерашнего дня. В трубке повисла короткая пауза, потом Санеми тихо фыркнул. — Скажи прямо — что за мразь вокруг неё крутится? — Местный токийский богач. Слишком увлёкся ею, — Гию говорил нарочито спокойно, но голос выдавал напряжение. — Нужна помощь. Но… не говори Канаэ. Если она узнает, то поднимет панику. Здесь же, в Токио, служит твой брат? Санеми раздражённо цокнул языком. — Ага, точно. Он патрульный. Как тебе, сойдёт помощник? — со злым смешком спросил Санеми, а затем резко выдохнул. — Ладно. Сейчас поеду к Токио. Канаэ что-нибудь навру. По пути напишу Генье. — Спасибо, — тихо сказал Томиока. — Не благодари раньше времени, — отрезал Санеми. — Ты же знаешь, от моего братца толку в таких делах — ноль. Томиока промолчал, обдумывая сказанное. — Ладно, — уже спокойнее произнёс он. — Не паникуй тоже. Мы её найдём. Связь оборвалась резким щелчком, оставив Гию в тревожном ожидании.

***

Доума нервно накинул на плечи халат, желая выйти на воздух. Мудзан нечасто «радовал» своими звонками, предпочитая улаживать все вопросы и давать поручения на личных встречах. Если отец пожелал говорить по телефону, значит, он находится в нетерпении. — Нечасто ты радуешь меня своим звонком, отец, — с лёгким раздражением произнёс Доума, поспешно выходя на балкон своей спальни. Шинобу осталась внизу. Лежала на диване в гостиной, приходя в себя после их интенсивной страсти. — Кажется, ты решил устроить себе небольшой отдых в своей отдалённой глуши? — голос Мудзана был по-прежнему лишён интонаций, сохраняя привычную сталь и отвращение к тем, с кем он вёл разговор. Ни намёка на тепло. Ни разницы между сыном и наёмником. — Это проблема? — Доума лениво оглядел зелёное пространство сада вокруг дома, стараясь держать голос в привычно насмешливых тонах. — Проблема снова в твоей шлюхе, — холодно перебил его Мудзан. — Мне передали, что видели её в лаборатории. Очевидно, старалась узнать то, что ей знать не положено. Доума замер, сжал перила балкона, будто проверяя их на прочность. Разумеется, сейчас она уже обо всём знала. Он сам ей сказал — и уже после того, как Шинобу начала догадываться. — Лаборатория… — протянул он, пытаясь выиграть секунду. — Наверное, просто любопытство. Девочка любит яды и формулы. — Ты просто фантастический идиот, — голос Мудзана стал тише, но от этого ещё яростнее. — Просто удивительно, как ты в канаве ещё не сдох. — Отец, — с натянутой улыбкой Доума провёл ладонью по лицу, — ты слишком драматизируешь. Она ничего не поняла, я уверен. Не было никакой разницы для Мудзана, знает Шинобу об их бизнесе или нет. Она всё равно ничего не сможет сделать с этой информацией. Но вот стать ближе к Доуме благодаря этому знанию — ещё как. В этом для него и был смысл. Его влияния и власти хватит, чтобы задавить её в случае любого бунта. Но она точно не выберет исчезнуть. Она останется с ним, делая Доуму ещё сильнее. — Твоя уверенность не стоит ничего, — металл в голосе перебил мысли Доумы. — Выбора у тебя нет. Либо ты покончишь с этой девицей, либо докажешь, что тебе нет места рядом со мной. Доума прикусил губу, взгляд его скользнул в сторону двери спальни. — Ты хочешь, чтобы я… избавился от неё? — Да, — в голосе Мудзана мелькнула почти издевательская насмешка. — И тогда будем считать, что со всей этой историей покончено. Ты вернёшь моё доверие и снова получишь людей для своих нужд. Докажи свою преданность семье, Доума. Тишина повисла над балконом. Доума почувствовал, как холодный пот скользнул по спине под лёгкой тканью халата. Впервые за долгое время ему стало трудно подобрать ответ. — Я сделал для тебя достаточно, — выдохнул он, стараясь сохранить привычный смешок в голосе. — Сколько тел я закопал ради твоего спокойствия. Но разве ты заметил хоть раз? Разве сказал спасибо? Слова сами вырвались из его рта, отчего он испытал шок. Казалось, всё это должно было остаться лишь в его мыслях. — Благодарности ищут те, кто чувствует себя недооценённым, — спокойно произнёс Мудзан. — Считай, это будет моя благодарность. Избавься от проблем и ненужных зависимостей — и будешь на том же месте. Доума будто потерял почву под ногами, слушая голос отца. — Ты единственный, кто достоин этого шанса. Любой другой на твоём месте был бы уже в могиле после первой же оплошности, — Мудзан перешёл на доброжелательный тон. — Мы семья. Поэтому ты заслужил искупления. Искупления. Казалось, это слово никогда не сможет сорваться с уст его отца. Искупление, шанс, прощение — всё это противоречило самой сути Мудзана Кибуцуджи. Быть избранным невероятно сладко. Быть избранным Богом — будто напитаться всеми существующими благами и навсегда забыть про жажду и голод. — Хорошо, отец. Я понял тебя, — отрешённо и почти не осознавая себя, ответил Доума. — Надеюсь, — сухо ответил Мудзан. — Потому что в моей семье нет места для никчёмных. Линия оборвалась. Доума остался стоять на балконе, потеряв счёт времени. Впервые за долгое время он оказался почти в милости отца. Нужно лишь доказать свою преданность — и всё будет как прежде. У него снова будут свои люди. Восстановлена репутация. А самый могущественный человек Токио снова станет его покровителем и отцом. Взамен на жизнь Шинобу. Жизнь с Шинобу. Доума вернул взгляд на дверь, плотно закрывавшую спальню. Он решительно направился в сторону гостиной, где его гостья наверняка ждала его. Зайдя обратно, он заметил её оголённую спину. Шинобу сидела на диване, уставившись в вытянутое окно. Она не двигалась и будто не дышала, её тело и поза напоминали восковую куклу, лишённую жизни и эмоций. Он приблизился к ней, в попытке заглянуть в глаза. Действие наркотика не должно было пройти так быстро. Доума предположил, что её заторможенность и замирание — результат побочных эффектов от первого употребления. Он рассчитывал, что открытость, страсть и желание продержатся немного дольше. — Как ты, сладкая? — ласково обратился к ней Доума. — Хочешь ещё выпить? Шинобу, казалось, не слышала его, продолжая сверлить взглядом сад за окном. — Может… — он коснулся губами её обнажённого плеча, — хочешь ещё раз? — ласково провёл кончиком языка по коже. Он мгновенно завёлся снова. Кожа Шинобу, её запах — вся она буквально в секунду могла зажечь в нём страсть и желание. Отказаться от этого было невозможно. Слова Мудзана снова набатом звучали в висках. Кочо резко отпрянула от него, будто от заразы. Доума в удивлении вскинул брови и попытался придвинуться ближе, но она выставила вперёд руку, уперев ладонь ему в грудь. — Не подходи, — резко бросила она. — Что такое, милая? Эффект экстази словно растворился. Шинобу не выглядела опьянённой или в изменённом сознании. Со стороны она была похожа на озлобленного зверя, яростно защищающего своё пространство. Его это разозлило: почему-то захотелось раздавить череп профессора Токи в своих руках. Как может товар быть сколько-нибудь хорошим, если эффект не длится нужное ему время? — Ты. Ублюдок, — сквозь зубы проговорила Кочо. Доума сверлил её взглядом, не веря в услышанное. — Почему ты так говоришь? — с обманчиво детским недовольством спросил он. Шинобу вскочила и отпрянула в сторону. Сжав на плечах лёгкий плед, она тревожно обводила глазами комнату, пытаясь отыскать свои вещи. Доума начинал закипать. Ему совершенно не нравилось то, как вела себя сейчас Шинобу. — Тебе не стоит так переживать, ми… — Заткнись! — перебила его Шинобу, пытаясь надеть свою юбку. — Ты просто чудовище, Доума. Что ты наделал? Она стояла перед ним потерянная, помятая и охваченная такой яростью, какой он ещё ни разу в ней не наблюдал. Зрелище было и завораживающим, и недопустимым. То, какими словами она называла его, стоя в его доме после их близости, — никогда никому не было позволено. Кочо буравила его презрительным взглядом, пытаясь отойти, убежать. Доума сделал глубокий вдох, цедя воздух сквозь зубы. — Успокойся, цветочек. Ты на что-то разозлилась? Не стоит называть меня такими словами — это не позволено даже тебе, — притворно ласковым тоном говорил он. — Ты действительно думаешь, что это похоже на любовь? На привязанность? — с надрывом произнесла она. — Подсыпать наркотик в бокал, ждать, пока я потеряю контроль… Ты же знал, что это будет против моей воли. Она подошла ближе к нему, будто забыла, что минутой ранее пыталась отстраниться. Доума смотрел на неё, не в силах связать ответ. В груди медленным пятном разрасталась болезненная ненависть. — Это грязь! Это насилие! Ты делаешь это против моей воли — и ещё умудряешься улыбаться, будто совершаешь что-то правильное! Её дыхание сбилось, губы дрожали, но каждое слово било, как удар. Хотелось сжать её в своих руках до хруста, чтобы все слова, сказанные ею, растворились и больше никогда не были озвучены. Доума чувствовал покалывание в пальцах и жгучую потребность свернуть ей шею за то, что не понимает очевидного. — Ты чудовище. Мне противно даже смотреть на тебя. Доума нервно улыбнулся, плавно подходя ближе. — Это пока. Пойми, дорогая, всё уже давно решено ещё с того момента, когда ты сама пришла ко мне, — он приблизился вплотную, с усмешкой отмечая, что она не отпрянула. — Всё кончено, — металл в её голосе так забавно напоминал кого-то. — Нет, — покачал он головой, — а будешь капризничать — значит, буду кормить тебя своим лекарством до тех пор, пока не привяжешься окончательно. Взгляд Кочо заволокло льдом. Она посмотрела на него так, что Доума невольно съёжился. Во взгляде уже не было ненависти или отвращения. В нём была… жалость? — Тогда тебе придётся всю жизнь накачивать меня наркотиками. Потому что без них не будет ничего. Она сделала короткую паузу, словно подбирая самые точные слова. — Ты будешь жить с оболочкой. С телом, которое откликается не тебе, а химическому воздействию. С человеком, которого уже нет. Она выдохнула — резко, почти как смех, но без тени веселья. — Это всё, что ты способен удержать рядом, Доума. В эту же секунду перед глазами развернулась другая сцена. Ему девять лет. Он слышит точно такие же — или слишком похожие — слова от той, что исчезла после сказанного. Он не был тем, к кому обращались эти слова. Но он всё отчётливо помнил, потому что стоял там, рядом с ним.