Невидимая

Глаза Санеми налились кровью. Для Томиоки подобное явление было хорошо знакомо: это означало, что его друга может разорвать от нахлынувшей ярости в любую секунду. Да, не в прямом смысле, но гнев Шинадзугава Санеми — разрушительное явление. Томиока и сам был на взводе. Наблюдать, как последняя ниточка чужого контроля натягивается, превращаясь в невидимую линию, удручало ещё сильнее. — Я ещё раз повторяю, — Генья в эту минуту был похож на брата, как никогда, — для поиска такой личной информации должен быть повод. По-вод! Санеми медленно выдохнул сквозь зубы, обманчиво успокоившись. — Так найди хренов повод! Скажи, что он в парке развлечений гениталиями о карусели тёрся! — закричал Шинадзугава. Несколько гражданских обернулись на крик. Они стояли в одном из переулков, где Генья заканчивал свой рабочий день. Томиоке было плевать, кто и что подумает. Его надежды на Генью с доступом к базе адресов таяли на глазах. Это злило Гию так же сильно, как и Санеми. Было видно, как Генья хотел помочь им. Их резонное беспокойство и в нём самом рождало тревогу. Они сразу написали заявление о пропаже, которое приняли в участке, но честно сказали, что искать Шинобу Кочо будут только спустя какое-то время. — Они не видят причин для паники. Угрозы для жизни не предусматривается, — бесцветным голосом повторил Генья то, что уже говорил минутой ранее. — Это мы поняли. Мы и сами можем поехать куда надо. Нам адрес нужен! Адрес! — Санеми снова перешёл на крик, наступая на младшего брата всё ближе и ближе. Генья не успел отклониться, когда старший резко схватил его за рубашку. — Всё, заткнитесь! — не выдержала Аой, моментально перехватив внимание братьев на себя. У Санеми только глаз не задёргался для подтверждения потери терпения. Он посмотрел на синеглазую девчонку так, словно хотел уничтожить её вместе со своим младшим братом. — Вы правда не понимаете? У такой богатой семьи наверняка есть связи в полиции, поэтому они не будут сразу бросаться на поиски, а скорее всего уточнят у самого этого Доумы. При звуке его имени и Гию, и Санеми мгновенно встрепенулись, словно прямо сейчас начнётся драка. Томиоке всё сложнее было выдерживать накатившую ярость и страх за Шинобу. Он каждую минуту проверял её в Лайн и других соцсетях. Пытался звонить, но всё без толку. Ничего не менялось уже много времени, и чаша переживаний грозила перевернуться в любую секунду. — Очевидно, нужно действовать иначе, — Аой перевела взгляд на Генью, — можно ведь сделать это в обход начальства, так? Санеми перевёл взгляд обратно на брата, продолжая держать его за грудки. Гию сжал кулаки, с надеждой глядя на Шинадзугаву-младшего. Словами Аой Генья, очевидно, был недоволен. Томиока предполагал, что подобные выкрутасы караются сокращением, а младший брат Санеми буквально молился на полицейскую академию. Попасть в участок Токио было из ряда элитных благ. Рисковать таким местом, конечно, не хотелось никому. Вот только для Гию иных решений не существовало. — Вы понимаете, что меня погонят к чертям собачьим, если узнают! — с чувством выплюнул слова младший патрульный. Его старший брат уже собирался выбить ему парочку зубов, когда Томиока вмешался, схватив Санеми за плечо. — Если этого не сделать, всё может закончиться бедой, — Гию старался смотреть Генье прямо в глаза, желая вложить в свой взгляд всю боль и переживания. Шинадзугава-младший знал семью Кочо и, можно сказать, был её частью. Он не ладил со своим братом, но Канаэ относилась к нему как к родному. Возможно, Генья всё-таки захочет им помочь, невзирая на все риски. — Пожалуйста, — с мольбой в голосе проговорил Томиока. — Ладно, — рявкнул Шинадзугава-младший, вырываясь из тисков брата, — в участок не пойдёте. Будете ждать, где скажу. Все трое кивнули, соглашаясь. Гию смог медленно выдохнуть. О каком-либо расслаблении и успокоении не было и речи, ведь в таких ситуациях ждать — самое невыносимое занятие. — На кривой козе не подъехать, чёртов кретин, — сквозь зубы процедил Санеми, свирепым взглядом провожая своего брата. — Главное, что он согласился помочь. Остальное — не очень важно, — ровно подытожил Томиока. С приездом Шинадзугавы поиск пошёл быстрее, но настроение внутри их маленькой группы становилось всё менее стабильным. Санеми не мог сдерживать эмоции, что создавало между ним и Томиокой видимую разницу. Гию не чувствовал, что волнуется за Шинобу меньше. Просто Санеми никак не мог держать себя в руках, то и дело матерясь на всю улицу или вымещая злость на несчастной пластиковой бутылке из-под воды. Они завернули в непримечательное кафе, чтобы скоротать там время. Аой уткнулась в телефон, будто что-то усиленно читала, а Санеми нервно крутил карточку с кофейным меню в руках, прожигая взглядом стол. — К слову, никакой информации про этого Доуму, кроме нескольких фоток и одной статьи про Мудзана Кибуцуджи, нет, — оторвавшись от телефона, протараторила Аой. Томиока лишь внутренне горько усмехнулся. Вряд ли про этого человека будет какая-то внятная информация. Весьма логично, что он не светится в светских хрониках, если он и его отец занимаются чем-то нелегальным. Гию снова ощутил прилив злости к себе. Велика вероятность, что Шинобу связалась с опасным человеком, который причинит ей боль. Этого могло не произойти, будь Гию более внимательным к её переживаниям. Томиока снова мысленно одёрнул себя: «Хватит винить себя во всём. Это не поможет делу». Куда важнее, что он сейчас готов всё узнать и исправить, если опасность действительно есть. Никто не мог предугадать такого поворота, а значит, и винить себя незачем. — Какой у нас план? — спросила Аой, выдернув Томиоку из размышлений. — У тебя — вернуться к себе и готовиться к… чем ты там занимаешься? К химическим экспериментам, — почти скучающим голосом ответил Шинадзугава. Канзаки с недоумением покосилась на Санеми. — В смысле? Зачем мне возвращаться? Синие глаза Аой наполнились раздражением и непониманием. Гию хотел бы объяснить слова своего друга, преподнося их сдержаннее, но Шинадзугава не дал ему это сделать, сверкнув глазами-молниями. — Девчонкам на разборках делать нечего. А вдруг там будет какая-то потасовка? За тобой ещё следить, чтобы тебе не досталось? — ответил Санеми, глядя на Аой в упор. — Потасовки не будет, — влез Гию в набирающий обороты разговор, — если мы увидим или иначе узнаем, что она в опасности, решать мы это будем не только своими силами. Шинадзугава зло ухмыльнулся. — Да, но… вдруг будет возможность начистить кому-нибудь рыло. На глазах у наивных студенток это делать? Нет уж, увольте. — Это я-то наивная? — оскорблённо возмутилась Аой. — Хватит! — рявкнул Гию, и оба собеседника от неожиданности вздрогнули. — Давайте сначала найдём Шинобу. Думать, что делать дальше, будем исходя из обстоятельств. Томиока в раздражении сжал переносицу, опустив взгляд вниз. Он и так не находил себе места и буквально тонул в переживаниях. Буйный нрав Шинадзугавы, может, и был сейчас в помощь, но в моменты ожидания и поиска только нервировал. Канзаки, хоть и удивительно быстро влилась в беседу с ними, тоже обладала похожим нравом, оттого их споры рисковали перетечь в откровенную ругань. А это бы только мешало. — Канаэ звонит, — Санеми встрепенулся, глядя на свой мобильный, и мигом поднялся из-за стола, чтобы выйти за пределы кафе. Гию проводил его взволнованным взглядом. Он так и не спросил, что именно Шинадзугава сказал своей девушке и почему ему срочно понадобилось отбыть в Токио. Конечно, старшая сестра Шинобу имела право знать всё, что сейчас происходит. Но и Гию, и Санеми молчаливо согласились друг с другом, что пока ничего неизвестно, и переживания Канаэ сейчас совсем ни к чему. — Шинобу очень переживала за Канаэ. Чувствовала себя виноватой перед ней. Она говорила это, когда мы разговаривали с ней, — грустно поведала Канзаки. Гию с грустью посмотрел на неё, отмечая, как сильно изменился её тон и как сгорбились плечи. Он снова отметил про себя, как сильно переживает за Шинобу её подруга. — Уверен, когда мы её найдём, всё наладится, и она расскажет сестре то, о чём переживала. Одновременно с этим Гию подумал о том, как будет развиваться их с Шинобу общение, когда они найдут её и всё наладится. В то, что найдут и всё будет хорошо, он верил почти бескомпромиссно. Возможно, Кочо не захочет вообще с ним разговаривать и хоть как-то общаться. Возможно, поддержит поверхностное, формальное общение. Возможно, он будет видеть, как она живёт дальше, заводит новые отношения, выходит замуж, становится той, кем хочет. И всё это — без него. Эти мысли приносили боль. Шинобу вправе строить свою жизнь так, как захочет. Они расстались, и прошло уже значительное время. Томиока принимал внутри себя мысль, что как только с Кочо всё будет в порядке или он убедится в том, что ей ничего не угрожает — он уйдёт и не будет маячить у неё перед глазами. Санеми вернулся ещё более угрюмый, чем до звонка. Было видно, как нелегко ему врать Канаэ. — Чувствую себя куском дерьма, — с чувством пробасил Шинадзугава, — Канаэ ни о чём не подозревает. Кстати, она думает, что я в Осаке, так что… Гию кивнул. Так даже лучше. Знай Канаэ, что Санеми в Токио, наверняка настояла бы зайти к Шинобу или поехала бы с ним, чтобы проведать самостоятельно. — Ты же знаешь, что так лучше, — ответил ему Гию. Шинадзугава понимающе кивнул, откинув телефон в сторону. Его терпение уже подходило к краю. После разговора с Геньей прошло уже много времени, но от него всё ещё не было никакой информации. Телефон Шинобу всё ещё был отключён. Она не появлялась нигде: ни в Лайне, ни дома. Аой несколько раз ходила к ней и стучала в дверь, натыкаясь на тишину. Гию старался не думать о плохом, убеждая себя и Санеми в том, что причина её пропажи может быть до банального простой. Просто это было не похоже на Кочо. Совсем. Просто исчезнуть, подвергая волнению близких даже при самой большой ссоре — не было на неё похоже. Колокольчик на входе в кофейню громогласно прозвучал, впуская внутрь взлохмаченного Генью. Сейчас он как никогда был похож на старшего брата: взгляд метал молнии, и сам он выглядел весьма перевозбуждённым. Он увидел их сразу, стремительно направившись к их столу. — Вот, — он хлопнул ладонью по столу рядом с братом, чуть помяв листок, который до этого сжимал в руке, — добыл ваши сраные адреса и номера машин. У него несколько домов и машин, к слову. Гию первым выхватил лист, опережая Санеми. Аой, сидящая слева, вытянула шею, чтобы разглядеть написанное на бумаге. — Как всё прошло? — обеспокоенно спросила Аой. Генья хмыкнул, пожал плечами. — Это я узнаю чуть погодя. Если вскроется, что я незаконно полез в базы без повода, да ещё и вам, так называемым, третьим лицам передал — то, сами понимаете… — Не ссы, — перебил его Санеми, выхватывая лист из рук Томиоки, — иначе нельзя было, сам знаешь. — Знаю уж, — буркнул Генья, — но, если уволят — буду у тебя на шее сидеть, так что советую навести марафет в комнате для гостей. Томиока уже не слушал братскую перебранку, вбивая в строчку поиска названия улиц. Этот мажор владел несколькими видами недвижимости. Возможно, это не всё, но уже что-то. В одном из этих домов может быть сам Доума вместе с Шинобу. — Куда сперва? — спросил Санеми, указывая на лист. Канзаки, до этого сидевшая тихо, тоже выхватила лист и внимательно вчитывалась в написанное. — Судя по всему, есть дом в богатом районе Токио, есть ещё один особняк в противоположной стороне и… это что за префектура? — Аой сощурила глаза, вчитываясь в почерк. — Окутама, — ответил Генья, — в паре часов отсюда. Горная местность, ехать по серпантинам. — Значит, поедем, — с готовностью пробасил Санеми, вставая из-за стола и бросая взгляд на Томиоку, — разделимся? — Да, — кивнул он, перевёл взгляд на Аой, — нужен кто-то, кто будет время от времени приходить к квартире Шинобу. Вдруг она вернётся. Канзаки, может, и хотела что-то возразить, но посчитала его слова обоснованными. Вероятность, что пока они ищут Кочо, она возвращается домой и выясняется, что причина её отсутствия банальна, была не равна нулю. Аой чуть нахмурилась, но с решением согласилась. — Тогда так. Ты едешь по вот этому адресу, — Санеми ткнул пальцем в лист, — а я сюда. Томиока сфотографировал написанное, чтобы иметь с собой всю информацию. — Договорились. Все четверо вышли из кофейни, разбредаясь в нужную каждому сторону.

***

Восемнадцать лет назад. Этот день с самого начала был слишком утомительным для всех обитателей особняка. Доума ещё с утра чувствовал себя отвратительно: в последнее время его мучали кошмары и бессонница. Служанки то и дело пичкали его разными травами и отварами, желая помочь восстановить сон, но это не приносило эффекта. В свои девять лет Доума не помнил, чтобы его когда-либо мучила настолько сильная усталость от недосыпа. На бессонницу обычно жалуются взрослые: служанки, перешёптывающиеся между собой, или гости отца за бокалом тёмных напитков. Но именно в этот день всё было особенно мрачно. За окнами дул завывающий ветер, напоминая о начале промозглой погоды и близкой зимы. В доме все будто ходили на цыпочках, стараясь не шевелить гнетущую атмосферу, чтобы не навлечь беду на себя в виде гнева хозяина дома. Доума устало зевал, уткнувшись в книгу. Камин озарял страницы оранжевым светом, подрагивая и окрашивая атмосферу скрипучим звуком накалившихся дров. Звук открываемой двери отвлёк Доуму от книжных строк. Заискивающей походкой помощник Хантенгу пытался всеми силами успокоить ярость своего хозяина. Хантенгу скулил, молил и почти срывался в унизительный плач, расшаркиваясь перед Мудзаном. Доума внимательно вгляделся в лицо отца, пока тот даже не бросал мимолётного взгляда на своего помощника, намереваясь идти дальше, к выходу. Его лицо не отражало практически ничего, лишь холод и безразличие. Для Доумы это не было в новинку, но всё же в его алых глазах отражалось нечто иное — то, чего он раньше никогда не видел. — Господин, она ускользнула от нас хитростью. Никто не понял, как она покинула дом. Прошу, дайте нам шанс найти её и всё исправить. Хантенгу молил Мудзана, перебирая шаги и увязываясь за Кибуцуджи, словно брошенная псина. Доума брезгливо поморщился от такого зрелища. Было удивительно, почему Мудзан всё ещё держал такого слабого и никчемного человека возле себя. — Мы уже отправили за ней людей, её ищут. Господин, я не виноват! — Заткни пасть, — с холодным безразличием бросил Мудзан, уходя дальше вглубь дома. Их голоса растворялись в стенах, пока Доума окончательно не перестал их слышать. Он прокрутил в голове события последних дней, пытаясь понять по обрывкам услышанных фраз, что же именно произошло. Доума догадывался, о ком шла речь. Кто ещё мог так взбесить отца своим непослушанием и бунтом, как не Тамаё. Эта женщина всей своей сутью отравляла жизнь семье Кибуцуджи. Доума мало что ещё понимал в этой жизни, но одно он знал точно: Тамаё вызывала в нём жгучую ненависть. Это, пожалуй, второе чувство — наравне с благоговением перед отцом — которое было столь интенсивно. И несколько недель назад выяснилось, что его ненавистная мачеха беременна. Об этом он узнал почти случайно: слуги в доме отличались длинными языками и любовью к сплетням, а слух Доумы — особой чувствительностью. Служанки кудахтали, словно курицы, обсуждая то, как изменился хозяин дома. Как он счастлив, наконец завести родного ребёнка, ведь Тамаё годами отказывалась от материнства. Служанки раз за разом упоминали, как взгляд Мудзана чуть смягчился, как он иначе стал смотреть на свою жену. И как Тамаё совсем не изменилась. Доума скривился от воспоминаний подслушанного разговора. Тамаё действительно, в отличие от Мудзана, в своём поведении почти не изменилась. Стала лишь непокорнее и истеричнее. Отец, напротив, не замечал подобной дерзости, окружив жену большим количеством прислуги и не выпуская её из дома. А сегодня, стало быть, мерзавка сбежала. Доума с шелестом перевернул страницу, уперев взгляд в чёрные буквы. Если Тамаё исчезнет из их дома, из их жизней — всё станет гораздо лучше. Отец снова будет уделять Доуме своё внимание в той мере, в какой оно было изначально. А Тамаё перестанет нервировать своим присутствием, отвлекая отца от по-настоящему важной роли. Будущее появление гадкого придатка Тамаё сильно нервировало Доуму. Он думал об этом каждый день и каждую ночь с тех самых пор, как услышал об этой новости. День близился к своему завершению, когда в доме поднялся шум голосов. Беглянку нашли и привезли обратно в дом — так было сказано одной из служанок другой, пока обе стояли на втором этаже, прислушиваясь. — Доума-сан, вам пора ужинать, — сообщил его личный смотритель, приставленный отцом. — Где сейчас отец? — резко спросил он, не обращая внимания на сказанное. — Боюсь, сейчас он занят разговором с госпожой Тамаё, — ровно ответил мужчина. Улыбка тут же натянула уголки губ. Доума представлял, как зол будет на неё Мудзан. Было очень интересно, как именно отец накажет эту змею. — Не хочу есть, — бросил Доума, не оборачиваясь. У него были дела важнее — ему хотелось быть сейчас рядом с отцом. Быстрым шагом, проходя бесконечно длинные коридоры, он наконец дошёл до нужной двери. За ней уже были слышны голоса, и было ясно, что разговор больше похож на ругань. Дверь внезапно открылась, заставляя голову вжаться в плечи. Он не собирался быть таким шумным. Мудзан оценивающе посмотрел на него, будто даже удивившись присутствию сына за дверью. — Я уж думал, это пронырливая слуга, — бросил Мудзан, разворачиваясь обратно вглубь кабинета. — Заходи. Тебе будет полезно. В глубине кабинета царил полумрак. Несколько настольных торшеров освещали тёплым светом бледные лица двух взрослых. Доума прокрался внутрь, словно зверёк, ощущая биение собственного сердца. Быть здесь всегда было большой честью. Кабинет отца — святыня. И сейчас здесь будет происходить суд. Тамаё стояла подобно статуе в отдалённом уголке. С как всегда ровной осанкой, холодным взглядом и раздражающим отстранением. Будто происходящее её совсем не касалось. Доума легко представлял, как это злило отца и как хотелось встряхнуть эту женщину и сбить с неё спесь. Она не выглядела напуганной. И очень зря. Мудзан переместился к своему столу, прислонившись к его краю. Он долго буравил взглядом свою жену, будто ожидая раскаяния, которое, впрочем, вряд ли бы последовало. — Мы все переживали за тебя, дорогая. Твой сын тоже здесь ради тебя, — Мудзан сложил руки на груди, властным тоном начав разговор. Доума лишь на мгновение замер. Конечно, он не переживал за эту женщину. Наоборот, ему хотелось, чтобы она навсегда исчезла. Но перечить отцу даже в этом было нельзя. — Не начинай этот цирк, — со злым смешком отозвалась Тамаё, сцепив руки перед собой. — Как ты посмела это сделать? Словно раскатистый гром после тихого дождя — голос отца прокатился по кабинету, рождая мурашки на коже Доумы. Его восхищала власть Кибуцуджи и пугала также сильно. — Как ты посмел решать за меня, когда я говорила тебе, что этого не будет! Не со мной! Тамаё перешла на крик и потеряла свою хвалёную сдержанность. Глаза не были больше покрыты льдом и безразличием. Она позволила себе кричать на его отца. Доума сжал кулаки, но продолжал быть молчаливым свидетелем. Нельзя было влезать или показывать свои чувства. Отец всегда жестоко наказывал тех, кто говорил без спроса и надобности. Даже если ты на его стороне, пока Мудзан не спросит и не позволит — молчи и слушай. Во многом благодаря этому правилу Доума становился умнее. Он знал, что всё больше похож на него с каждым днём, и это очень радовало. После её слов Мудзан резко выпрямился: его голос больше не был просто громом — это была угроза, яд и безграничное желание уничтожить. Доуме были знакомы эти ноты. Так он разговаривал с теми, кто ошибся. Видимо, отец впервые звучал так рядом со своей женой. — Ты избавилась от моего ребёнка. Моего, — губы его дрогнули, но в глазах не было ни крупицы тепла. — Ты думаешь, это сойдёт тебе с рук, как всё до этого, и я позволю снова надеть на меня этот позорный хомут? Тамаё не отвела взгляда, но её губы дрожали. «Плачь. Плачь перед ним. Покажи, как ты покорна. Ну же», — думал про себя Доума. Эти мысли удивили его. Будто он ждал, что Тамаё сдастся и отец сжалится над ней. — Это был не ребёнок. Это было твоё очередное оружие против меня. Я не позволю тебе использовать моё тело, чтобы привязать меня окончательно. Слова, казалось, хлестали сильнее, чем плеть. В груди Доумы всё задрожало — он даже не понял, от чего именно: от её дерзости или от восхищения отцовской властью. А может, от страха? Чего же он боялся, если ему ничего не угрожает? Он ждал расплаты за холод и отвержение, и вот оно. Случится сейчас. Так чего же он боялся? Мудзан шагнул ближе к потерявшей контроль Тамаё. Его лицо не изменилось, но воздух вокруг стал колючим. Рука отца метнулась, словно сама собой. Тело Тамаё ударилось о книжный шкаф — с гулом посыпались тома. Глухой треск, запах пыли. У Доумы сердце ухнуло вниз. Он невольно сделал шаг назад, вжимаясь в кресло. Никогда прежде отец не поднимал руку на неё. Это было… впервые. Он видел, как книги обрушиваются ей на плечи, и испытывал странную смесь восторга и ужаса. — Ты совершила очень большую ошибку, Тамаё, — голос отца звучал ровно, но в нём вибрировала ярость. — Я слишком долго был к тебе терпелив. Ты больше не часть семьи. Тамаё прижала ладонь к виску, кровь тонкой линией стекла к скуле. И всё же её взгляд был твёрд. — Наконец-то ты сказал правду, Мудзан. Я никогда не была частью твоей семьи. И этот мальчик… — её глаза на миг скользнули в сторону Доумы. — Ты уже почти убил в нём всё человеческое. Доума ощутил, как внутри что-то рвётся. Этот взгляд — холодный, словно сквозь него. Словно он не был сыном, человеком, даже существом. Просто пустота. — Вот как? — Мудзан зло усмехнулся. — Если я пожелаю и дальше — ты никуда от меня не денешься. Будешь послушной, любящей женой, как раньше. Тамаё опустила взгляд, касаясь лица дрожащей рукой. — Не было никакого «раньше». Я ошиблась с самого начала, принимая свои чувства за любовь. Я не могла любить такое чудовище. Она медленно поднялась на ноги, пошатываясь и держась рукой за пустые книжные полки. — Тебе придётся привязать меня или удерживать силой. Но с тобой не будет человека. Лишь оболочка. Только её ты способен удержать, господин Мудзан. Обращение к нему она произнесла с ядовитым отвращением, отчего Доума замер, ожидая реакции отца. Но тот лишь стоял, уперевшись взглядом в лицо напротив. Будь это кто-то другой — в эту же минуту он бы лежал на полу, истекая кровью. Но Тамаё даже это сойдёт с рук. Доума ещё раз прокрутил в голове сказанное. Эта женщина избавилась от ребёнка. Он не понимал, что это значит, но слишком хорошо помнил, как Мудзан хотел ещё одного ребёнка. Ведь Доума не был его родным сыном. — Лживая сука. Я дал тебе всё, что у тебя есть! Без меня ты — никто! — Мудзан дёрнулся вперёд, сократив расстояние до миллиметров. Тамаё никак не отреагировала. Лишь подняла на него свой уставший, потухший взгляд, в котором минуту назад горела ярость. — Может и так. Мне уже всё равно, Мудзан. Я не способна чувствовать к тебе даже ненависть. Кибуцуджи схватил её за шею и поволок из кабинета, под хилые попытки Тамаё вырваться. Доума пригвоздило к полу. Было страшно выходить из кабинета, чтобы узнать, куда отец повёл Тамаё. Казалось, если он увяжется за ним — его ждёт участь похуже. Руки невольно сжались в кулаки, а в ушах всё ещё стоял звук падающих книг и слова его названной матери. Она сказала, что отец убьёт в нём всё человеческое. Что это значит? Почему она так сказала? Почему так брезглива к их семье, частью которой ей посчастливилось быть? «Ты уже почти убил в нём всё человеческое.» Человеческое. Доума сжал виски, пытаясь заглушить свербящее чувство. Захотелось лечь спать и забыть этот день. Голоса отца и Тамаё стихли где-то внизу, оповещая о том, что они покинули дом. Он не помнил, как заснул и оказался в своей комнате. На утро служанка собрала его к завтраку, дежурно спрашивая о самочувствии. Доума не знал, что сказать. Было интересно, чем закончился вчерашний разговор его отца с Тамаё, и ответа долго ждать не пришлось. Тамаё исчезла. Не появилась ни на следующий день, ни через неделю и месяц, ни через год. Никто из слуг не знал, куда она делась, но все понимали: Мудзану её судьба известна. Теперь их семья состояла из двоих людей. Доума стал видеть отца реже, а его внимания получать всё меньше и меньше. Но в те мгновения, когда мальчику удавалось быть похожим на отца — Кибуцуджи это отмечал. Доума понял, что без Тамаё стало лучше. Она исчезла и больше не раздражала его своим холодом и безразличием. У него остался один отец — самый могущественный человек, рядом с которым ничтожеств быть не могло. Быть на месте Тамаё никак не хотелось. Исчезнуть так глупо? Кусать руку, которая кормит? Рядом с Мудзаном можно было вкусить всю яркость жизни и получить все блага — это Доума понял уже в свои девять лет. Настоящее время. Воспоминания эхом прокатились по комнате. Доума обнаружил себя посреди гостиной с телефоном в сжатой руке. Напротив него стояла полуобнажённая Шинобу, завернутая в тонкий плед. Глаза её были полны ненависти и такого гадкого… отвращения. В нос ударил запах пыли и старых книг. Доума внутренне поморщился: призрачный запах отцовского кабинета свербел в ноздрях и отдавал в виски. Он не был в его кабинете, но воспоминания многолетней давности заставили мозг ощутить то, чего здесь быть не могло. — Шинобу. Неужели ты не видишь, как сильно я в тебе нуждаюсь? — Это неважно, Доума. Снова этот тон голоса, как будто она уже всё решила. Ровный и холодный, лишённый колебаний. Доума обнаружил в себе разрывающий на части страх услышать этот тон от неё. Его пальцы крепче сжали телефон. Сердце болезненно сжалось и тут же раздалось тяжёлым стуком, будто поднималось из глубин. Он сделал шаг к ней — достаточно стремительный и резкий, чтобы уловить в ней едва проскальзывающую внешне панику. Шинобу почти не дрогнула. Лишь повела плечами и сильнее вжалась в плед, прижимая его к ключицам. — Ты не понимаешь, — слова застревали у него в горле, но он силой проговаривал каждый звук. — Вместе мы будем счастливы. Ты и я дополним друг друга. Станем хозяевами всего! Она покачала головой. — Не со мной. У нас с тобой разное понимание счастья. Его дыхание сбилось, воздух в комнате загустел. В голове набатом повторялись слова о том, как сильно она заблуждается. Не понимает. Не хочет понимать. Разрушает его на куски своим упрямством. — Замолчи, — прошептал он. — Прошу тебя… не говори так. Она смотрела всё так же прямо. Была так похожа на его названную мать — пропавшую, наверняка истерзанную и разорванную на мелкие кусочки. Она также смотрела на его отца: сначала с ненавистью и отвращением, а затем с болью и усталостью. Доума не понимал этих чувств тогда. Сейчас они, словно в зеркале, отразились в глазах той, к кому он посмел почувствовать эту мерзкую привязанность. Доума потерял своё божество, которому не было до него дела. Впервые ощутил к нему жгучую ненависть. А теперь снова видит его в отражении глаз Шинобу, возвращая себе ощущение собственной ничтожности. Доума рванулся вперёд. Его ладонь с силой вцепилась в её плечо, заставив ткань пледа съехать. Он прижал Шинобу к себе, почти впечатывая в своё тело, будто так мог доказать, что она является его частью. — Я не тот… — срывающимся голосом бормотал он, нависая над её лицом. — Кто причинит тебе боль. Она резко выдохнула и попыталась вырваться, но его хватка только усилилась. — Посмотри на себя, Доума, — её голос зазвенел, острый как стекло. — Прямо сейчас ты именно так и поступаешь. В груди вспыхнула пустота, готовая заполнить все внутренности. Всё, что он хотел — доказать обратное, заставить её увидеть. Но вместо этого движения стали резче, руки — грубее. Он прижал её к стене, плед соскользнул на пол. Внутри Доумы всё кричало: удержать, не отпустить, растворить её в себе, чтобы никогда больше не услышать этого тона. Шинобу упрямо смотрела ему в глаза, и именно это безмолвное сопротивление сводило его с ума. Сейчас он уже не видел в ней страха, только отвращение — то же самое, что когда-то застыло в глазах Тамаё. — Замолчи… пожалуйста, — голос сорвался на шёпот, в котором впервые проступила отчаянная мольба. Он почти не понимал, обнимает ли её или держит как пленницу. Внутри всё смешалось: желание, ненависть к самому себе, жгучая потребность, чтобы хоть один человек в этом мире сказал ему обратное. Её глаза резали хуже любого ножа. Доума держал её, но впервые в жизни ощутил, что удерживает пустоту. Ни тепло, ни страх, ни ответ — только глухая пустота, которой он не мог насытиться, как бы близко ни прижимал. Внутри что-то рухнуло. Вспышкой пронеслось: книги, кровь, пыль, усталый взгляд Тамаё. Отец, чья тень всегда висела над ним. И теперь — она. Его единственная опора, его живая одержимость. И её голос звучал так же, как у той, кто бросил его. Не смог полюбить и принять. Та, что не считала его человеком. Его пальцы разжались сами собой. Он отшатнулся, будто от ожога, и Шинобу мгновенно отстранилась, натягивая плед обратно к плечам. В груди стало пусто, а в голове глухо. Как после разрушительного урагана — пустая тишина и обломки. Он сделал шаг назад. Потом ещё. Каждое движение было словно разрыв, будто с мясом отрывал от себя то, что считал жизнью. — Уходи, — выдохнул он. — Просто уходи. Он не знал, кем станет после этого. Знал только одно — он больше не мог продолжать быть тем, чем его вылепил Мудзан. Шинобу молчала. Сейчас ему трудно было понять, что она испытывает и о чём думает. Она сделала шаг к лежащим на полу вещам, чтобы аккуратно поднять их. Дверь закрылась почти бесшумно. Комната опустела мгновенно. Её дыхание, её взгляд, даже ненависть — всё ушло вместе с ней. Остался только он сам, и собственное тело вдруг стало тесной клеткой. Он шагнул к стене и опёрся ладонями, но пальцы дрожали, не слушались. Голова гудела, как будто внутри разом обрушились сотни томов с книжного шкафа. Пыль, кровь, запах старины — прошлое снова рвалось в настоящее, а зацепиться было не за что. У него ничего нет. Ни отца, которому он больше не мог поклоняться. Ни женщины, в которой он пытался утолить жажду. Он остался один, лишённый маски, лишённый «божества», лишённый даже ненависти, которая до сих пор хотя бы придавала вкус.

***

Шинобу смогла прийти в себя уже на выходе, поспешно застёгивая пуговицы. Всё вокруг казалось нереальным: разговор, дом, в котором она находилась, сам Доума и безликие слуги и охрана. Всё было как во сне, и причина этого ощущения была непонятна: остатки ли опьянения, стресс, или она правда сейчас спит? А может, всё вместе. Кочо ощущала своё сбитое дыхание и скачущее сердце. Она не знала, куда бежать. Дом, в который её привезли, находился в скалистой глуши, куда добираются на машине. Просить кого-то из работников или, тем более, Доуму — не было хорошей идеей. Внутри всё ещё сидел страх, что он передумает, вернётся за ней и запрёт в этом доме. Прокручивая в голове происходящее, Шинобу всё ещё не до конца в это верила: Доума стал пугать её, стал похож на одержимого. Он не был таким с самого начала, но каким тогда она его знала с самого начала? А знала ли? Разве их знакомство не было с самого начала странным, окутанным совпадениями и его напором? Руки скрестились на груди, тонкие пальцы вцепились в ткань рубашки — жест, похожий и на попытку согреться, и на отчаянное желание вернуться в настоящий момент. Нужно было понять, куда идти и как вернуться домой. Телефон лежал дома: забытый и безнадёжно разряженный с того самого дня, как она уехала из дома Доумы ранним утром. Кочо тяжело выдохнула. Нутро пронзила мысль о Канаэ. Наверняка она пыталась ей дозвониться, а сейчас волнуется и места себе не находит. Их последний разговор был наполнен раздражением, отчаянием и попыткой отвертеться, чтобы не расстраивать сестру. Канаэ не заслуживала такого отношения, и сейчас Шинобу больше всего хотелось с ней поговорить. Четыре года назад. — Завтра у меня будет свидание, — Шинобу отвела взгляд на цветочный горшок и почувствовала, как сестра замерла с цветком в руках. — Свидание? — переспросила Канаэ. Шинобу подавила внутри глупый смешок, чтобы не показаться грубой. Конечно, Канаэ всё расслышала с первого раза. Её шокированное выражение лица очень забавляло и заставляло уголки губ предательски ползти вверх. — Ты правильно услышала, сестрёнка. Канаэ медленно поставила горшок со свежей землёй на пол, чуть отряхивая руки от остатков грунта. Разумеется, подобная новость была в новинку. Нет, Кочо-младшая была популярна среди сверстников: старшеклассники или знакомые парни из школы то и дело пытались ухаживать, но Шинобу всегда ставила в приоритет учёбу. Все это знали, и особенно Канаэ. Сестра часто это отмечала и даже иногда настаивала всё-таки переключиться и попробовать сходить куда-нибудь с красивым парнем. И вот она говорит о том, что у неё будет свидание. Канаэ выглядела очень удивлённой. — Это… это замечательно, Шинобу! — Удивление на её лице сменилось восторгом. — Я так рада, кто же он такой? Вопрос, конечно, самый интересный. Шинобу сдержанно улыбнулась, встретившись с теплотой глаз своей сестры. Стало немного волнительно от её возможной реакции. Всё-таки Гию был старше, он учился с Канаэ в одном классе, и они, можно сказать, друзья. Не самые близкие, но всё же. Вдруг она будет против? Или расскажет про него что-то такое, чего Шинобу не знала и что может её сильно расстроить? До этого момента она не сильно переживала за возможную реакцию, пока напрямую не столкнулась с тем, что собирается всё рассказать. — Тебе так интересно? — решила начать с вопроса на вопрос Шинобу. Канаэ в удивлении вскинула брови, снимая перчатки и пододвигаясь совсем близко. — Ну, конечно! Ты ведь всегда не сильно интересовалась общением с парнями. Вовсе на свидания не ходила, хотя тебя приглашали. — Всего несколько раз… — Шинобу поспешила почти оправдаться. — И всё же, — перебила Канаэ, — очень интересно посмотреть на этого парня, ради которого ты решила поступиться собственными приоритетами! Для Шинобу это тоже было удивительно. Подготовка к поступлению и учёба всегда были на первом месте. Жертвовать сном, чтобы потом клевать носом на уроках или забыть важную формулу — никогда! Но вот теперь она уже две недели забывала об отдыхе, отдаваясь велению собственного сердца и переписывалась с… тем, кто её даже слегка раздражал. Если не сказать, что вывел из себя на той судьбоносной встрече, неудачно прокомментировав её рост. — Ты можешь немного удивиться, — начала Шинобу с некой настороженностью в голосе. — О боже! Значит, я его знаю? Кто же он? — воскликнула Канаэ. Сестра была такой искренней и звонкой. Она так оживилась этой новостью про свидание, что сердце невольно наполнилось согревающей теплотой. Шинобу так важно было радовать сестру и быть её гордостью. Было страшно столкнуться с её непониманием или… разочарованием. Такого, конечно, никогда не было. Но от одной мысли становилось плохо и страшно. Канаэ — самый родной и любимый человек, Шинобу обязана быть безупречной ради неё и ради того, что сестра для неё сделала. — Это Томиока-сан. Гию, — ровным тоном ответила Шинобу, чуть задержав дыхание после своих слов. Возникла пауза. В этой тишине мысли лихорадочно подбрасывали различные варианты дальнейших событий. Прошла всего секунда после брошенных слов, а мозг уже придумал тысячу причин замереть от напряжённого ожидания. — Томиока-сан? Наш Томиока-сан? — неуверенно произнесла Канаэ. — Чей? — с улыбкой переспросила Шинобу, — он теперь ваш Томиока-сан? — с искренним тёплым смехом произнесла она. Реакция старшей сестры была не до конца понятна, но всё же успокоила тревожное сердце. Было бы странно не увидеть на её лице столько искреннего удивления. Шинобу и сама до сих пор не до конца верила в то, какое именно общение её связывает с Гию Томиокой. — Как… как давно вы…? — начала Канаэ. — Мы пока не встречаемся. Вернее… мы это ещё не обсуждали. Он нравится мне, — последние слова Шинобу произнесла особенно тихо. Для неё самой это было откровение, которое она впервые произнесла вслух. Сердце сжалось от трепета и уязвимости момента. Канаэ смотрела на неё с такой искренней теплотой. Как же важно было оставаться рядом со старшей сестрой, когда признание сорвалось с губ и превратилось в тихое осознание чувств. — Что думаешь? — вдруг спросила Шинобу. Канаэ некоторое время молчала, очевидно задавая этот же вопрос самой себе. Как ей к этому относиться? — Ну… не сказать, что я этого ожидала. Всё же… Гию достаточно молчалив, обособлен и… старше тебя, — она подняла на сестру взгляд. — Но… он хороший человек. И то, что тебе он нравится, это только подтверждает. Шинобу медленно выдохнула. Тревога, сковывающая сердце, ослабила свои путы, освобождая грудную клетку. Канаэ неожиданно мягко рассмеялась, прижав ладони к щекам, чем напомнила маленькую девочку. — Надо же… моя сестра встречается с Гию Томиокой. — Погоди, Канаэ, это ещё не… — Чего-о-о-о? Сёстры одновременно вздрогнули, резко обернувшись на громкий возглас. На заднем крыльце дома стоял Шинадзугава, держа в руках увесистый мешок с грунтом. Его лицо озарял немой шок и замешательство. Сёстры совсем не ожидали видеть свидетеля их разговора и, тем более, делиться этой информацией прямо сейчас. Шинадзугава застыл на крыльце, мешок с землёй перекосил плечо. — Ты сказала… Томиока? — голос сорвался, будто он выругался, но вспомнил, что перед ним сестры Кочо. — Серьёзно? Из всех мужиков в этом мире? Он шагнул ближе, и в его лице смешались растерянность и привычное раздражение, с которым он всегда вспоминал Гию. — Просто охренеть… Так это значит, я теперь должен с этим угрюмым придурком за одним столом сидеть? Канаэ вспыхнула. — Санеми! — строго одёрнула она, но на её лице всё равно проскользнула улыбка: его реакция была предсказуемой, учитывая их непростую дружбу на грани вражды. Он шумно выдохнул, опуская мешок вниз. — Ладно, ладно, — буркнул, отводя глаза. — Чёрт с ним. Если он тебя обидит, Кочо, я ему лицо разобью. Хоть он мне и… друг. Ну… почти. Шинобу невольно улыбнулась: в этом неловком «почти» слышалось больше принятия, чем в любом согласии. Настоящее время. Кочо ощутила холодный укол вины. Она вспомнила и Санеми, который наверняка сейчас рядом с её сестрой, пытается успокоить и привести аргументы, чтобы та не волновалась. Их с Шинадзугава отношения с натяжкой можно было назвать тёплыми. Скорее, Шинобу относилась к нему как к старшему брату, с которым она не всегда ладила. Однако отрицать, что он ей дорог, — не имело смысла. Если бы он знал всё то, что Шинобу делала в последнее время, о чём думала, что говорила другим — он наверняка бы разочаровался в ней. И неожиданно для себя Кочо поняла: его разочарование тоже было бы для неё болезненным. Он знал совсем другую Шинобу. Достойную своей старшей сестры, в отличие от этой копии. Холод сковывал её мышцы, и каждый шаг давался с трудом. Голова всё ещё ходила кругом, а отсутствие понимания, куда идти, не добавляло сил. Вокруг не было ни души, ни домов, ни одной проезжающей мимо машины. Возвращаться в дом Доумы было бы глупо и даже опасно. Видеть его или разговаривать с ним было страшно. Шинобу до сих пор старалась отмахнуться от мыслей и анализа того, что произошло меньше часа назад. Очень хотелось домой. Ни в Токио, ни в свою квартиру возле кампуса, а домой. В Камакуру. Сверху послышался раскатистый гром, оповещая о скором дожде. В горах часто бывает пасмурно и холодно. Конечно, ей «повезло» остаться в полном одиночестве в холоде, сырости, без телефона и тёплых вещей. Было так гадко на душе, что это даже немного веселило. Сама ситуация не была ни на йоту забавной, но отчего-то уголки губ на лице Кочо поползли вверх. «Так хотела себя наказать — теперь получай», — с горькой усмешкой подумала Шинобу. Она уже не считала, что заслуживает всего самого плохого. Слова Аой в тот раз, когда она всё ей рассказала, что-то затронули внутри. Семья, Гию и окружение знали её фасадную часть — ту, которую Шинобу им демонстрировала. Она поняла, что всё это время лгала самой себе не так давно. Мысли, которые её мучили, не были озвучены никому из близких, и страх, что они когда-то узнают эту её сторону, всё ещё сковывал. Рядом с Доумой этот фасад рухнул, обнажив то, что она так старательно прятала. Казалось, она позволила себе наконец-то дышать, но и это оказалось обманчивым. Когда долго живёшь в маске, любой срыв в крайность — лишь другая её разновидность. Она будто вырвалась от удушья, а на самом деле — просто вдохнула слишком резко, так что лёгкие наполнились чужим огнём. И от этого становилось не легче, а лишь тяжелее — будто свобода, к которой она тянулась, сама обернулась новой клеткой. Идя вдоль дороги, она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не сразу заметила далёкий свет, белый огонёк среди темнеющего пространства. Дождь понемногу накрапывал, заставляя кожу покрываться мурашками. Становилось холоднее, отчего Шинобу сильнее прижала руки к себе. Свет приближался, становясь двумя горящими фонарями. «Фары» — резкое осознание заставило вздрогнуть. Навстречу ехала машина, даря призрачную надежду, что сейчас ей помогут. Шинобу шла вперёд, и с каждым шагом эта надежда разрушалась тревожными мыслями. Что если это люди Доумы, и он сказал им всё-таки привезти её назад? Что если это просто не самые порядочные люди? Вариантов у неё было немного. Вернее, почти ни одного, кроме как попытать удачу и попросить помощи у встречной машины. Автомобиль затормозил, едва выехав на прямую дорогу. Водитель явно увидел её и сам решил остановиться. «Спокойно, Кочо. Если что, просто беги», — проговорила она внутри себя. Она остановилась перед машиной в четырёх метрах, ожидая дальнейших действий незнакомца. Шинобу не могла разглядеть лиц в лобовом стекле: вокруг значительно стемнело, а свет фар немного ослеплял. Дверь со стороны водительского места с лёгким глухим звуком открылась, выпуская наружу водителя. Сперва она решила, что ей померещилось. Что остатки её изменённого сознания играют с ней злую шутку. Следующая мысль была о том, что она сошла с ума или вовсе уже умерла и её душа не может найти покоя. И теперь ей — вечность ходить призраком вдоль одиноких горных дорог. — Кочо! Ты! — голос, хриплый, рваный, но до боли знакомый, разрезал густой воздух. Шинобу невольно отшатнулась. Сердце сжалось, будто всё внутри не успевало за происходящим. Из темноты к ней быстро шёл высокий силуэт: белые волосы, напряжённые плечи, хмурый лоб и этот пронизывающий взгляд. — Шинадзугава… — сорвалось с её губ, и собственный голос прозвучал чужим. Санеми приблизился резким шагом, как будто боялся, что она исчезнет, если он замешкается. Остановился в шаге от неё и какое-то время просто сверлил взглядом, не в силах подобрать слова. Его дыхание было тяжёлым, будто он сам пробежал весь пройденный путь рядом с ней. — Где тебя, чёрт побери, носило?! — вырвалось наконец, с глухим надрывом. — Ты понимаешь, что творишь? Он был зол, но её это совсем не пугало. Сердце стучало, как бешеное, обливаясь горечью и облегчением. Шинобу опустила глаза, рвано выдохнув. По щекам поползли тёплые слёзы и в следующую секунду хлынули срывающимся потоком. — Я… просто… шла, — запинаясь и всхлипывая, бормотала она. Санеми шумно выдохнул, провёл ладонью по лицу и будто оттолкнул прочь все накопленные слова. Его пальцы дрогнули — словно он хотел схватить её за плечи, проверить, цела ли, но остановил себя. — В машину, — бросил он, отводя взгляд в сторону, — потом объяснишь. Тон был резкий, но за ним слышалось куда больше, чем приказ: облегчение, что он её нашёл, и ярость — не на неё, а на всё, что заставило её оказаться одной на этой дороге.