Невидимая

Через двадцать минут, после того как Шинобу села в машину, вокруг окончательно стемнело. Если бы не Санеми, она плутала бы вдоль пустой дороги в горах и в полной темноте. От этой мысли тело моментально содрогнулось, заставив поёрзать, будто от холода. — Я включил обогреватель, — Санеми бросил на неё быстрый взгляд. — Всё в порядке, это просто нервы, — поспешила ответить Шинобу. Санеми с усмешкой фыркнул. Было видно, что он очень хотел что-то сказать, как-то прокомментировать её слова, но с усилием сдерживался. Кочо боялась заговорить первой, боялась благодарить, да и просто подавать признаки жизни. Стыд с ног до головы охватывал каждую частичку тела. Они продолжали ехать в полной тишине по дороге, пока Шинадзугава не начал медленно притормаживать, съезжая на обочину. — Посиди пока, я позвоню Гию, — не дождавшись ответа, он вышел из машины. Шинобу вздрогнула. Возможно, ей послышалось? Но Санеми весьма чётко произнёс его имя. Он всё ещё в Токио? Искал её? Мысли лихорадочно сменялись одна на другую, пока она наблюдала в лобовое окно за разговаривающим по телефону Шинадзугавой. Его лицо было таким же суровым, как и всегда, но сейчас на нём отпечатывалась усталость. И что-то ещё. Внутри снова всё сжалось от стыда. «Что, если Канаэ тоже тут». «Она увидит меня такой: сломленной, заплутавшей». Мысли о сестре заставили снова ощутить в уголках глаз тёплую влагу. Она быстрым движением смахнула слёзы и попыталась взять себя в руки. Санеми вернулся в машину, молча кинув мобильник рядом, и завёл мотор. Собрав всю свою храбрость, Шинобу всё-таки решилась начать говорить. — Гию тоже здесь? — спросила тихо. Санеми какое-то время молчал, тупо уставившись на дорогу. Лишь пальцы сильнее сжали руль. По его лицу, мелким движениям, было ясно — он сдерживает гнев. Кочо знала, что заслуживает сейчас его злости, поэтому решила, что избегать её нет смысла. — Ага. Поехал по другим адресам твоего бойфренда. Шинобу опустила голову и отвернулась. Слова не были обидными или грубыми. Просто чувствовалось, сколько отчаяния в них вкладывал Санеми. — Извини, — вдруг послышалось с соседнего сиденья. Кочо с удивлением повернулась, устремив на него взгляд. Она не ожидала это услышать. Ни сейчас и не в этой ситуации, причиной которой является лишь она одна. Это Кочо заставила их всех волноваться. Это Кочо пропала и не отвечала на звонки. И это она оттолкнула всех, кому была дорога, из-за того, что запуталась. Слышать в свой адрес «извини» было очень неловко. И даже неправильно. — Не надо извиняться! — громко выпалила, но следом, чуть тише: — пожалуйста… не нужно. Слёзы покатились по щекам слишком быстро, чтобы успеть заставить себя не плакать. Шинадзугава угрюмо впился взглядом в лобовое стекло, продолжая вести машину. Тишина продлилась недолго, прежде чем он снова заговорил. — Слушай, я… не умею правильные слова подбирать, ты знаешь, — он на секунду замялся, переводя на неё взгляд, — должно быть, тебе было слишком хреново, чтобы, ну, знаешь… попросить помощи у меня или Канаэ. Шинобу промолчала, не зная, что сказать. Санеми был прав: ей было достаточно хреново и очень стыдно перед семьёй. Говорить с Канаэ обо всём том, что она думала, было невозможно. Но сейчас, когда уже слишком поздно, — это уже не казалось чем-то неправильным. Она звучно всхлипнула, вытирая рукавом рубашки глаза и щёки. Внутри зияла пустота от бессилия и усталости. А ещё сильно клонило в сон после всего пережитого. Буря эмоций, переживаний, страхов. Плохой сон, эмоциональный срыв и побег от Доумы — всё это ударной волной накатило на Шинобу, заставляя конечности наливаться свинцом, а веки тяжелеть. Санеми, кажется, это заметил и впервые так явно показал свою заботу и мягкость. Почти по-отечески. — Поспи. Скоро мы будем в Камакуре. Его слова ощущались уже чем-то невесомым. Сон завладел ею практически в следующее мгновение после того, как она позволила себе откинуться спиной на сиденье. Шинобу очнулась ото сна, когда их машина уже подъезжала к родному району. Протерев глаза, она оглянулась вокруг, до конца убедившись в правильности ощущений. Она дома. Циферблат на панели машины показывал поздний вечер. Они добрались за три часа, и теперь встреча с Канаэ может случиться прямо сейчас. Волнение новой волной захлестнуло мысли и чувства. Свет в доме не горел, отчего Шинобу ощутила непонятную тревогу. — Походу спит, — лаконично и ровно бросил Санеми, закрывая дверь машины. Кочо подняла взгляд на окно спальни. Сердце сжалось от осознания, что там, за дверью, спит Канаэ. — Не будем будить, — ответила Кочо, — я тоже пойду спать. Усталость всё ещё лежала тяжёлым грузом на плечах. Санеми кивнул, намереваясь сделать то же самое — рухнуть в кровать и забыть об этом дне. Перед лестницей на второй этаж Шинобу чуть замедлилась и несмело оглянулась к наливающему воду в стакан Шинадзугаве. — Санеми. Он оглянулся с привычным суровым видом. — Спасибо тебе. За всё. Спасибо, что вернул домой. Кочо не ждала от него ответа или реакции. Было важно сказать ему эти слова. Она рада вернуться. И готова разбираться со всем ворохом проблем, ожидающих её в будущем. Но не сегодня. Сейчас она вернулась в родное место, благодаря Санеми. — Рад, что ты цела. Шинобу могла поклясться, что Санеми совсем незаметно, чуть-чуть, на полтона зарделся. Он быстро кивнул и отвернулся, переставляя пустой стакан. Зайдя в свою комнату, Шинобу ощутила медленно сползающий с тела груз. Все вещи лежали на своих местах, окно было чуть приоткрыто, впуская холодный осенний воздух. Постель аккуратно заправлена, а вещи в шкафу не тронуты. Канаэ наверняка заходила сюда лишь для уборки, стараясь не тревожить внутренний порядок комнаты. Кочо обессиленно рухнула в кровать, погружаясь в привычную атмосферу нежного покрывала и мягкой подушки. Она скучала по своему дому, по этому уюту, по своей семье и друзьям. Она резко вспомнила Аой, и сердце сжалось от тревоги и боли. Подруга, должно быть, тоже переживает. Мысли постепенно переключались на того, о ком она старалась не думать всё это время, чтобы не бередить раны. Гию. Даже после их последнего разговора и её жестокого поведения он всё равно остался в Токио и пытался её найти, когда она исчезла. Должно быть, Санеми оказался в Токио по его просьбе. Обдумывая это, Шинобу медленно погрузилась в сон. Ей снился университет и Аой, которая была зла на неё. Ей снилась сенсей, которая разочаровалась в ней. Шинобу переходила из сна в другой, раз за разом сталкиваясь с чужим непринятием. Ей уже снились подобные сны с разными людьми. Все они были похожи в своём отвержении, но только на этот раз её боль была иная. Уже не сплошь пропитанная виной и самоненавистью. Во сне Шинобу злилась. Открыто и явственно. Утро встретило её негромкими голосами, доносящимися с первого этажа. В первые секунды после пробуждения Шинобу не сразу осознала, где находится. Понимание, что всё это время она была дома, наполнило её волнительным предвкушением и холодным страхом. Внизу — Канаэ. Возможно, она понятия не имеет, что Шинобу сейчас здесь. Кочо почти неслышно скользнула в ванную и поспешно привела себя в порядок, переоделась. На кухню она вошла как раз в тот миг, когда её старшая сестра, сосредоточенно стоя у плиты, вполголоса беседовала с устроившимся за чаем Санеми. — Кхм… да, кстати, — начал он чуть хрипло, — ты не удивляйся. Кое-кто дома. Канаэ повернулась к нему в пол-оборота, так и не заметив фигуру на входе. — О чём ты? — Привет, сестрёнка. Шинобу неловко переступила с ноги на ногу, сжав перед собой руки. Канаэ с глухим стуком положила деревянную лопатку, полностью развернувшись к ней. Тревожное удивление и недоверие собственным глазам постепенно таяло, и на её лице проступала тёплая улыбка. — Ты… ты дома. Боже, как давно ты тут? — восторженно прокричала Канаэ, в несколько шагов оказавшись возле младшей сестры. Шинобу с трепетом приняла тёплые объятия. Казалось, они не виделись целую вечность. Канаэ крепко обнимала сестру, то и дело удивляясь тому, что Шинобу оказалась дома так внезапно. — Почему не отвечала на звонки? Почему ты здесь? Что-то случилось? — с каждым вопросом голос Канаэ всё больше наполнялся сильным беспокойством. — Да дай ей очухаться сначала, Канаэ. Она ж еле на ногах стоит, — послышался заботливо-суровый голос Санеми. Канаэ отпрянула так же резко, как и подскочила к сестре, чуть задержав руки на плечах Шинобу. Было видно, как она взволновалась и как не ожидала подобной утренней встречи. — Точно… точно, садись, будем завтракать, — Канаэ поспешно вернулась к кухонной тумбе, — что будешь? У нас есть… — Просто чай. Я поем позже, — увидев два взгляда, наполненные тревогой, добавила: — обещаю. Есть не хотелось, хоть Шинобу и не помнила, когда в последний раз что-то попадало в её желудок. Ожидание разговора с Канаэ, рассказ о последних месяцах её жизни — всего этого нельзя было избежать. А значит, если она сейчас что-то поест, — её тут же вывернет наизнанку от подбирающегося волнения и страха. — Как же я рада, боже. Но почему ты здесь? Санеми, ты её привёз? Ты не ездил в Осаку? Шинадзугава чуть сморщился от потока вопросов, но, взглянув на Канаэ, тут же расслабил напряжённый лоб. — Ага, типа того, — Санеми звучно отхлебнул чай, после чего продолжил: — позвонил этот угрюмый — пришлось ехать. Нашёл её, привёз сюда. Телефон у неё дохлый, верно, Кочо? Шинадзугава и правда умел преподнести всё лаконично и по-своему. Шинобу порой восхищала эта черта. Волна недоумения пронеслась со стороны Канаэ, которая никак не могла решить, как именно относиться к подобному внезапному приезду младшей сестры. — Санеми-кун… подожди, — Канаэ вскинула на него глаза, в которых тревога перебивала благодарность. — Ты говоришь, но я совсем не понимаю. Где нашли? Что случилось с телефоном? Почему Шинобу здесь? — на последнем предложении она повернулась к ней. — Ладно, вам тут поболтать надо — я свалю, — с этими словами Санеми поднялся из-за стола, направившись к выходу. Сёстры остались вдвоём. Гнетущая тишина, нарушаемая лишь пением птиц за окном и быстрыми шагами Санеми в гостиной, — не придавала уверенности начать разговор. Шинобу опустила взгляд на собственные руки: кожа белая и тонкая, будто у мертвеца. Ей не хотелось думать, как плохо она сейчас выглядит. Как похудела и стала ещё меньше. Слова нашлись совсем не сразу. Казалось, воздух на кухне стал вязким — пахло жасминовым чаем и чем-то домашним, спокойным. Тем, от чего Шинобу успела отвыкнуть, находясь в пустой квартире Токио или громадном доме Доумы. — Телефон… — выдавила она наконец, — правда дохлый. Я потеряла зарядку, а потом… — она осеклась, подумав о том, что начала совсем не с того. Канаэ едва заметно кивнула. Поставила перед сестрой пиалу, отступила на шаг. Чуть подумав, она всё-таки села рядом, стараясь не нарушать пространство младшей сестры. — С тобой всё в порядке физически? — очень осторожно спросила Канаэ. — Да, — она соврала на автомате, а потом сама дёрнула плечом, поправив саму себя: — то есть… мне не по себе. Но кости не ломала, — Шинобу пыталась пошутить, но встретилась лишь с тревогой в глазах сестры. Канаэ тихо втянула воздух, глядя на её руки: тонкие и бледные. Шинобу смяла пальцами край свитера, не поднимая глаз. — Для каникул ещё рано, — проговорила Канаэ, будто касаясь края: осторожно, — и ты давно не отвечала на мои звонки. А сейчас приехала, но я тебя совсем не узнаю. С каждым её словом чувства стыда и вины поднимались всё выше, сдавливая горло. — Я хочу понять. Расскажи мне, Шинобу. Что с тобой происходит? Шинобу кивнула, стараясь не смотреть на сестру. Попытавшись смочить хриплое горло обжигающим глотком чая, начала говорить. — Я разрушила много ожиданий, — сказала наконец. — Своих, чужих. Можно сказать, изменилась, но по правде… просто врала всем вам. Тебе, друзьям, Гию… Имя сорвалось вслух, и в груди сжалось так, что она даже усмехнулась. Они расстались, а напоминание о нём всё ещё заставляло сжиматься от нахлынувших чувств. — Он приехал тогда в Токио. Впервые сделал что-то спонтанное. Я… — она медленно потёрла переносицу. — Я отправила его домой. Уже тогда я чувствовала себя уставшей от наших отношений. Мне хотелось непонятно чего… — она замолчала. — И он тоже будто не хотел ничего менять. Был слишком правильным. А мне всё чаще хотелось срываться. Канаэ не дёрнулась. Только сложила пальцы в замок и положила на стол — рядом с пиалой, на расстоянии ладони. — Шинобу, нет ничего плохого в том, что ты решила расстаться, — сказала Канаэ очень спокойно. — Тебе захотелось побыть независимой… побыть одной? — Я думала, что хочу быть одна, — Шинобу улыбнулась немного печально, — на самом деле — хотела исчезнуть и отдалиться от всех. Мне будто была противна моя жизнь до поступления. Хотелось от всего уйти. Пауза снова заполнила кухню, заставляя прислушаться к жизни за окном. — Давно заметила, — неожиданно сказала Шинобу. — Что все знают меня не такой, какая я есть на самом деле. Я боялась быть «не той». Неправильной. Не похожей на тебя. Я… — она пугливо взглянула на Канаэ и сразу отвела глаза, — я делала вид, что мне всё равно. Что у меня всегда всё под контролем и правильно. Что обстоятельства давнего времени меня не сломили, как и тебя. Канаэ выдохнула и едва заметно коснулась руки Шинобу. — Я заметила, как ты стала отстраняться, — сказала Канаэ негромко. — Но ведь ты взрослеешь, меняешься. — Она чуть замялась, но затем продолжила: — Это ведь нормально… Шинобу мотнула головой — резко. — Проблема в том, — голос дрогнул, — что я была пугливой, слабой, никчёмной и злобной с самого начала. Это не «что-то меняющееся», а лишь то, что я тщательно скрывала, пытаясь казаться другой. Канаэ чуть наклонилась вперёд. — Постой… это ведь не так. И я вижу, что ты хочешь многое рассказать. Давай по порядку. Ты отправила Гию домой. Потом? Шинобу вдохнула. На этот раз — глубже. — Потом я пыталась жить не своей жизнью. Хотела отдохнуть, не думать ни о чём. Рассуждала сама с собой, как сильно мне хочется, чтобы Токио меня поглотил. Оставил там. — Ты встретила кого-то там? — очень осторожно спросила Канаэ. — Да. Сначала встреча произошла случайно, — Шинобу сказала это ровно, одновременно окунувшись в воспоминания. — Просто перекинулись парой слов. — Это было не знакомство, — подытожила Канаэ. — Нет, — Шинобу коротко кивнула. — Потом я встретила его в клубе. Он подошёл ко мне узнать имя, и что-то внутри меня щёлкнуло. Он показался мне таким… притягательным, опасным. Будто заставлял меня силой мысли назвать ему своё имя. Канаэ медленно, почти незаметно, отодвинула свою пиалу — как будто любой лишний предмет мог сейчас помешать. — Ты не обязана рассказывать про клуб, если… — Там не было ничего такого, — Шинобу вдохнула. — Более тесное знакомство произошло позже. Его зовут Доума. Он приёмный сын очень богатого и влиятельного человека в Токио. Он постепенно проникал в мою жизнь, а я была совсем не против. Это стало происходить сразу после расставания с Гию, понимаешь? Губы Канаэ дрогнули; она прикрыла глаза на секунду, но в её взгляде не было и намёка на осуждение. — Он не казался тебе… опасным? — Сразу — нет. Но потом… — в глазах Шинобу мелькнуло раздражение. — Он был представителем одного исследования у нас в университете. Я стала в нём участвовать, параллельно с этим ощущая, что что-то с этим проектом не так. Доума выглядел очень властным и сильным, мне это нравилось, — она отодвинула чай, — потому что рядом с ним исчезала моя… скука. А ещё рядом с ним было не стыдно. Это ощущение было сильнее, чем все мои догадки о том, какой он на самом деле человек. — Это не делает тебя порочной, — тихо сказала Канаэ. — Мы не можем предугадывать многие вещи, когда сближаемся с другими людьми. — Проблема в том, что я примерно знала, что он из себя представляет. Его подарки, слова, властность и совершенное отсутствие преград меня подкупали. Я ощущала себя ужасной пустышкой, но это так… Она умолкла. Плечи еле заметно задрожали. Канаэ не тронула её — только чуть придвинулась ближе. — Он сделал тебе больно? — ровно спросила Канаэ. — Мне нужна правда, сестрёнка. Шинобу стиснула зубы. — Нет. Но он стал медленно сходить с ума. Сжимать меня всё сильнее. Я и до этого замечала его напор, но закрывала на него глаза. — Слова шли медленно, но останавливаться было уже поздно. — Вчера он забрал меня в свой загородный дом, в Окутаме. Я не хотела ехать, но он наврал, что отвезёт меня в Камакуру. Я была разбита встречей с Гию, стыдом за то, что отдалилась от тебя, и своими догадками про этот проклятый проект. Канаэ вцепилась ладонями в стол — так, чтобы не дрогнули руки. — Что там было? В Окутаме. — Сначала всё казалось невинным, но на первый взгляд, — глаза Шинобу потемнели. — Он сказал, что мы просто отдохнём. Но в конце концов мне надоело, что он не спрашивал меня и привёз туда насильно, и я ему об этом сказала. Слова повисли. Шинобу взвешивала внутри себя все «за» и «против» того, чтобы сказать о добавленном в напиток наркотике. — Потом он предложил выпить и… — она дёрнула уголком губ, — в общем, он подмешал мне в напиток экстази. Как я поняла, доза была небольшой и измельчённой, потому эффект не был полным. У нас случился секс, но я не была полностью в себе, понимаешь… Канаэ впервые за весь разговор прикрыла рот тыльной стороной ладони: взгляд блеснул, дыхание сорвалось. Но она взяла себя в руки очень быстро. — Ублюдок, — она произнесла это почти шёпотом. Слышать подобные слова от чуткой, тактичной и вежливой Канаэ было сродни фантастике. Однако её реакция была очень понятна. — Знаешь… я быстро пришла в себя и проявила всё своё отвращение. Он отпустил меня, а сам находился будто в прострации… я быстро убежала и шла обратно пешком. Там меня Санеми и нашёл. Канаэ медленно накрыла ладонями руки сестры. Шинобу улыбнулась, но улыбка получилась усталой и грустной. Глаза наполнились влагой. — Я уже много раз пропускала учёбу. Потеряла интерес к науке. Боялась тебе об этом сказать, а про него — особенно. Сейчас в Токио осталась моя подруга, которая тоже обо мне переживает. Осталась учёба, которой я раньше жила. Не знаю, как возвращаться в университет. Это ещё, к слову, я тебе не рассказала, как Доума побил из-за меня студента. Тот отчислился. — Ты ведь не виновата в этом, — ответила Канаэ. — Как сказать, — хмыкнула Шинобу, вспоминая разбитое лицо Ямаде. — Ничего из того, что ты рассказала, не заставило бы меня любить тебя меньше или разочароваться в тебе, — с чувством и уверенностью проговорила Канаэ, сжимая руки сестры. — А если узнаешь ещё что-нибудь плохое? — еле слышно спросила Шинобу. — Что-нибудь стыдное? — Мы… — она сглотнула. — Мы давно не говорили про них. Про маму и папу. Ты этого не знала, но я их ненавидела, — слово сорвалось как обжигающий пар. — За то, что умерли. За то, что оставили нам дом, в котором всё ещё пахло ими, и нас. За то, что решили отправиться в самую задницу мира вдвоём, не подумав, что оставляют двух дочерей одних. — Голос сорвался. — И за то, что тебе пришлось пройти через это, повзрослев раньше и пытаться воспитывать меня. Так несправедливо думать. И это мерзко, ведь они ехали туда с благородной миссией и не могли знать, что попадут в катастрофу. Я притворялась умной, правильной, полезной — чтобы ты не увидела ту, которая внутри кричит о ненависти к семье, отвращении к себе за то, что не справлялась с эмоциями. В отличие от такой сильной тебя. Теперь она уже не держалась. Слёзы потекли, и в них не было красивой сдержанности. Только детская, отвратительно честная истерика. Канаэ встала и неспешно подошла к ней. Обняла так, что у Шинобу наконец что-то щёлкнуло — натянутая нить лопнула, воздух вернулся в лёгкие. — Послушай меня, сестрёнка, — прошептала Канаэ в волосы сестры. — И тебе, и мне можно злиться на них. И стыдиться. И жалеть. Мы обе живые, а не каменные памятники. Мы можем чувствовать что-то похожее, а можем — разное. Мне тогда было очень больно, а ты — злилась. Моя ошибка была в том, что я не заметила этого или пыталась заглушить. Старалась быть идеальной, но это тебе, маленькой и беззащитной, скорее всего было не нужно. В этом никто не виноват. Ты и я потеряли родителей, и это… оставило отпечаток. Шинобу кивнула — прямо в её плечо. Некоторое время они молчали. Когда слёзы прекратились, Канаэ отпустила её ровно настолько, чтобы видеть глаза. — Мы сделаем три вещи, — сказала она спокойно, — первая: ты ешь. Вторая: ты спишь. Плевать, что сейчас день. Третья: все дела и проблемы с университетом и возвращением на учёбу решаем потом, когда будут силы и желание. А ещё мы должны поговорить с тобой подробнее об этом человеке. Доуме. Очевидно, он не оставит тебя так просто. Нам нужно всё узнать и решить. Шинобу кивнула, вытерев мокрые щёки. — Я очень устала, нэ-сан, — наконец призналась Шинобу. Простыми словами, как ребёнок. — Почти ничего не соображаю. Они посидели какое-то время в молчании. Их разговор будто разрядил воздух, и дышать стало легче. Шинобу не могла понять, что именно помогает ей сейчас быть в сознании: остатки сил или облегчение от того, что, признавшись в своих мыслях и чувствах, Канаэ не испытала и секунды разочарования. — А теперь — спать, — произнесла Канаэ. Шинобу кивнула и, уже поднимаясь, остановилась на полпути, вернулась и на этот раз обняла сама. Без сдержанности и с сильнейшей искренностью. Канаэ обняла в ответ — крепко и уверенно. — Спасибо, — сказала Шинобу. — Тебе не за что меня благодарить, — ответила Канаэ. И дом, казалось, действительно вздохнул. Птицы за окном сменили трель, чай остыл, воздух стал нормальной плотности.

***

С того момента, как Шинобу ушла в никуда из его дома, Доума не мог отделаться от ощущения, что всё вокруг нереально. Не по-настоящему. А был ли звонок от отца с его требованием избавиться от Кочо? Она правда здесь была или это лишь его фантазия? Уже несколько дней он то и дело ловил в себе это чувство. С того дня, как Мудзан вызвал его и перебил его помощников. Теперь, когда Шинобу окончательно вырвалась из его хватки, смотрела на него полным отвращения взглядом и пожелала уйти в темнеющее никуда, лишь бы не оставаться с ним — всё стало иначе. Но дело её. Доума впервые почти осознанно отпустил её, не желая требовать остаться. И это тоже больше походило на сон. Воспоминания о Тамаё возрождали волну жгучего отвращения, но уже не к ней, а… к отцу. Доума со злой ухмылкой посмотрел на телефон в своей руке. «Докажи свою преданность семье». Он с ненавистью сжал кулак. Ведь, всю жизнь только и делал, что доказывал свою верность. Не было никого, кто с той же манией и вовлечённостью впитывал все истины, которые «проповедовал» Мудзан. Он не сделал ничего, что могло бы так сильно отличаться от уклада, созданного его отцом. Просто Доума стал сильнее его — и это испугало Мудзана. Доума решил, что отцовская интуиция права — ему стоит опасаться. А ещё он вдруг понял, что ему нужно знать, что стало с его мачехой. Все эти полунамёки, недоговорённые фразы и отсутствие точного ответа, что именно произошло в тот день, когда он вывел её из кабинета и больше не вернул обратно в дом, изрядно злили. Особенно теперь. Отец не считал нужным разговаривать с прислугой, своими прихвостнями или деловыми партнёрами, которые, к слову, не считались ему равными. Но Доума — не просто «его человек». Он сын. Но за всю жизнь он так и не понял, в чём отличие между сыном и простой шавкой, выполняющей приказы. Пришло время расставить все точки. Мудзан — не вечный, он и сам это должен понимать. Кого он оставит после себя, если не Доуму? И раз так, отец обязан считаться с ним. Говорить ему правду и оставить попытки вбивать его подошвой в грязь, не думая о последствиях. Доума хищно улыбнулся. Последствия будут. Он уже всё решил, осталось только призвать к ответу и увидеть, насколько он будет честным. За руль он снова решил сесть самостоятельно. В этом было нечто особенное: управлять чем-то в одиночку, без посторонних людей-марионеток отца. Всю дорогу Доума вспоминал детали произошедшего с Шинобу. Её взгляд — затравленный и полный разочарования. Её тело, которое не смогло полностью расслабиться и отдаться моменту, даже находясь под воздействием наркотиков. Между ними всё разрушилось окончательно — он это понял в ту секунду, когда она сказала до боли похожее на те слова, которые он слышал ребёнком. Доума всё ещё не знал, что с этим делать. Как поступить с Кочо и её таким жестоким отказом быть с ним и разделить власть, жизнь, существование. Его оглушала злоба, но вместе с этим возникало и что-то другое, не похожее на свойственные ему до этого чувства. Он всё ещё был удивлён своим, пусть и не совсем осознанным, но решением отпустить её. Хотя, возможно, он поступил жестоко, практически выгнав её в темнеющий вечер горной, почти безлюдной местности. В тот момент, когда он понял это, было уже поздно что-то менять — прошло уже несколько часов после её ухода. И хоть он старательно разглядывал дорогу, по которой ехал, никого, шагающего в одиночестве, не увидел. Будь он хорошим человеком, вызвал бы ей такси или отправил машину. Но он не хороший человек. Он тот, кто подмешивает наркотики в напиток девушке, в которую влюблён. Доума сжал руль, обдумывая это. Этот поступок, безусловно, и стал отправной точкой — даже он это понимал. И это всё больше и больше делало его похожим на Мудзана. И ему просто необходимо было знать, насколько они схожи. Насколько сын — продолжение отца. Насколько ему нужно себя ненавидеть. Уже подъезжая к особняку Мудзана, Доума только сейчас понял, что время позднее. Плевать — Мудзан никогда не славился ранним и долгим сном. Поэтому принять своего сына в столь поздний час ему придётся. — Хина, Хина, дражайший отец на месте? — Доума с порога прокричал свой вопрос главной слуге. Уж она-то наверняка знала о каждом, находящимся внутри этого дома. — Добрый вечер, господин. Нам не передавали вас ожидать, — извиняющимся тоном и низким поклоном пробормотала Хина, — Господин Мудзан у себя. — Передай ему, что я здесь. И желаю с ним поговорить, — бросил слова, проходя вглубь гостиной. Хина исчезла, словно её и не было. Доума прошёлся по гостиной, цепляясь взглядом за стены. Внутри клокотало. Но не от волнения или страха, а от медленно раскрывающейся, расползающейся злости. Хотелось здесь и сейчас получить все ответы. — Господин Мудзан ожидает вас у себя в кабинете, —, смотря в пол, произнесла Хина, бесшумно вернувшись в гостиную. — Чудно. Дорога до кабинета показалась дальней. Будто весь дом превратился в бесконечный замок, вынуждая петлять сквозь змеистые коридоры. Он громко постучал в плотно закрытую дверь. Так нужно делать всегда, даже когда хозяин кабинета сам тебя вызвал. Всегда и во всём сохранялась иерархия, где главный и единственный лидер этой пищевой цепи был Мудзан. Все остальные — лишь грязь. Доума смертельно устал от этого устаревшего порядка. — Входи, — холодно послышалось на той стороне. Войдя в кабинет, он ощутил знакомый запах книг и привычного парфюма. Смесь этих запахов, цветов, звуков снова задевала воспоминания, вспыхнувшие сегодняшним днём. Здесь он в последний раз видел Тамаё, здесь же и надеялся получить ответы о её судьбе. Что он будет делать с этой информацией? Доума не знал, как себе ответить на этот вопрос. Просто это было важно прямо сейчас. Будто от ответа отца зависели все последующие решения. — Зачем пришёл? Отец сразу начал с вопроса. — Поговорить по душам, — почти непосредственно и немного шутливо ответил на поставленный вопрос. Хотя происходящее едва ли напоминало шутку или что-то простое. Мудзан поднял на Доуму взгляд, полный холода и презрения. Радужка цвета алой крови никогда не отражала ничего, кроме властного посыла. Это не было открытием, но теперь это смертельно раздражало. — Полагаю, — начал Мудзан, откинувшись на спинку кресла, — с девчонкой ты ничего не решил. — Ты спрашиваешь, убил ли я её? — Доума хмыкнул, пройдя вглубь кабинета, — Нет. Приказ не исполнен. Пока. Пока. По правде, это не был решённый вопрос. Как действовать дальше и что его будет связывать с Кочо потом — Доума не мог знать. Мысли о её убийстве он старательно блокировал, отводя им статус отложенного в дальний угол вопроса. — Тогда совершенно не вижу причин твоего пустого присутствия здесь, — со злобой ответил Мудзан. Доума сел напротив, стараясь казаться расслабленным, хотя внутри бушевала ярость. — Разве не странно, что нас с тобой могут связывать только «рабочие» вопросы? Разве мы не семья? Не хочешь провести разговор отец-с-сыном? Мудзан молча смотрел на него, никак не поменявшись в лице. Удивления от отца точно не ожидалось, просто захотелось начать издалека. — Вопрос с девкой — не рабочий, а личный. Мудзан положил руку на стол, чуть ближе наклонившись к Доуме, — и я не помню, чтобы вызывал тебя на разговор. — Как видишь, я могу быть очень инициативным, — просто ответил Доума. Тишина наполнила кабинет, окутывая атмосферу напряжённого ожидания. Кибуцуджи очень хорошо чувствует контекст, всегда наперёд знает, о чем хотят говорить. Вот и сейчас, для Доумы не было секретом, что Мудзан уже знает о его внутреннем бунте против сложившейся иерархии. Сейчас он даст ему мнимую возможность вести и задавать вопросы, чтобы потом втоптать и уничтожить. И он к этому готов. — Начинай. Доума сделал вид, что задумался, мазнув взглядом по потолку. Соблазн велик начать с вопроса про Тамаё, но это было бы слишком скучно и банально. Он, конечно, смертельно устал от нескольких последних дней, но… что-то привычное в нём всё ещё тлело и просило немного знакомой театральности. — Знаешь, меня удивил твой приказ. Убить Кочо. Она ведь, в сущности, даже микроскопичной угрозы для тебя не представляет. Так в чём же дело? Мудзан смотрел на него, как на мусор. Ничего в его мимике, взгляде или осанке не поменялось. Казалось, даже презрения Доума не вызвал своим вопросом. Кажется, Мудзану вовсе было на всё плевать. Густая и тяжёлая тишина после вопроса осязалась кожей. Доума уставился на отца, стараясь не показывать проступающие к горлу чувства. Ярость, желание мести и правды — всё это смешивалось, создавая ни на что не похожее состояние. Мудзан не спешил. Его руки лежали на столе, кончики пальцев едва касались дерева. Красные глаза смотрели ровно, без тени каких-либо переживаний. — Ты не ответишь прямо, верно? — сказал Доума наконец, — Мне кажется… тебе не по нраву, что я стал действовать самостоятельно. Строить свою жизнь. Становиться, ну знаешь, достаточно сильным… Мудзан медленно повернул голову. — Идиот, — отрезал он спокойно. — Если ты всерьёз веришь, что стал сильнее или самостоятельнее, то тебе пора научиться отличать фантазии от фактов. Доума не отступил. Ему было важно не просто высказать догадку — он хотел посмотреть, как отреагирует отец, какова цена честности в их доме. — Я был удивлён столь бурной реакции с твоей стороны на простую девушку. Она же буквально никто для таких, как ты. А заказал её убийство так, будто она из бунтующего клана Якудза. — Если ты настолько тупоголовый, то повторю: мне передали, что она начала лезть куда не следовало — этого достаточно для неё, чтобы сдохнуть. Доума покачал головой, продолжая смотреть отцу в глаза. Страха и прежнего смирения не ощущалось, и он продолжал ловить момент, чтобы докопаться до истины. Когда, если не сейчас? — Брось. Такое решается угрозой отчисления или двумя словами от кураторов проекта. — Нет причин разбираться в тонкостях бюрократии ради пустышек. Рекомендую тебе оставить тупые фантазии о её и собственной значимости, — медленно, будто растягивая каждый слог, проговорил Мудзан. — Не фантазии, — повторил он за отцом слово, — а факт. Убийство студентки, даже самое аккуратное, слепленное из несчастного случая, поведёт за собой ещё большие возможные проблемы, даже для тебя. Это лишние вопросы. Ты такое не любишь. — Ты меня утомил. Убирайся к себе в глушь или куда-нибудь ещё, мне плевать. Доума и не думал сворачивать рассуждения вслух. — Ты всегда будто не до конца посвящаешь меня во всё. Хотя, мы же семья. Я твой сын и должен, как ты говоришь, доказать свою преданность. К примеру, что ты сделал тогда с Тамаё? Почему ты никогда прямо не говорил, что с ней произошло? Мудзан не дрогнул. Его губы сложились в тонкую линию, взгляд засверкал холодом. — Потому что это не твоё дело, щенок. Доума встал, кресло заскрипело, и он позволил себе шаг, отрезав дистанцию между ними, словно пробуя на прочность границы отцовской власти. — Так не пойдёт. Я — не какой-то придурок в подтанцовке. Скажи прямо: убил? Ушла? Сбежала? Убийство мелких сошек — это же так просто, так почему не сказать? — Доума почти напирал. Мудзан усмехнулся. — Я сказал, что это не твоё дело. Убирайся. — Это был бы неплохой шанс снова напомнить, что бывает с теми, кто предаёт, отец. Но ты не говоришь, что убил её и закопал на заднем дворе. Значит, стало быть… Мудзан на мгновение поморщился, едва заметно — и на лице мелькнул иной оттенок, но он сразу же снова сошёл на нет. — Ты хочешь знать про Тамаё? — Мудзан произнёс имя так, будто оно было проклятым. — Она получила то, что заслуживала, и тебе прекрасно это известно. Твой идиотизм просто поражает — даже забавно, почему я позволяю тебе всё ещё здесь находиться. — Потому что ты лжёшь, — сказал Доума просто и почти безэмоционально. Мудзан посмотрел на него, и в этот взгляд вложилось столько презрения, что Доума невольно отшатнулся. Он медленно поднялся, вырастая угрожающей тенью. Ему не было страшно, хоть раньше подобных слов в адрес отца он никогда себе не позволял. Мудзан не убьёт его сейчас — слишком ценен он был как прислужник. Но просто так это не оставит. Доума понимал, что обязательно поплатится за свою дерзость, но назад пути не было. — Ты уже кажешься мне отсталым, — сказал Мудзан, неспешно выходя из-за своего стола. — Не припомню, чтобы ты становился кем-то значимым, чтобы делиться с тобой деталями своих решений. Уже сейчас Мудзан представлялся ему скользкой змеёй, извивающейся всеми способами, лишь бы избежать прямого ответа. — Мне кажется, — сказал он медленно, — она была твоей слабостью. Ты был уязвим перед ней. А значит, твоя власть и могущество небезупречны, папа. Мудзан наблюдал за ним со спокойствием хищника, снисходительно. Словно слушал жалобу домашнего питомца. Мудзан медленно подошёл почти вплотную, так что Доума ощущал его угрожающую ауру и ярость, тщательно сдерживаемую для дальнейших действий. — Ты мусор, — проговорил он со сталью в голосе. — Выращенный мной ребёнок, вырезанный для одной единственной роли. Тебя никто не любил. Ты никому не нужен. Выродок такого-же мусора. Тебе повезло, что я тебя забрал, но поверь, я это сделал только для одного — вызвать материнские чувства, чтобы она пришла к мысли подарить мне наследника. Настоящую часть меня. Но… ты не справился даже с этим. Доума почувствовал, как внутри всё замерло. В словах отца никогда не было привязанности к нему как к сыну. Однако то, что он сказал сейчас, отличалось от всех ударов, оскорблений и уроков. — Ты ничего не значишь для меня лично, — продолжил Мудзан, не отрывая взгляда. — Твоя преданность — единственное, что даёт тебе право не быть растоптанным. Именно преданность мне, и ничего больше. Доума улавливал в мыслях обрывки воспоминаний собственного становления: манера держаться, слова, правила, которые он впитывал и старался запомнить. — Значит… я — мусор. — Именно так, — ответил Мудзан спокойно, — именно поэтому я не обязан обсуждать какие-то мои решения с тобой. С таким же успехом это можно делать с Хиной — толку будет столько же. Снова это противоречие. Ты — часть семьи, но мусор подобно прислуге. Доума усмехнулся внутри себя. Мудзан не станет делиться с ним правдой, но не по той причине, которую озвучил. Разбираться с этим уже не было сил. Решение как действовать дальше уже было принято. — Что ж. У меня больше нет вопросов. После этих слов он направился к двери, прекрасно зная, что сейчас Кибуцуджи не будет принимать каких-то решений относительно его персоны. Кара настигнет позже. — Их у тебя больше и не будет, — ответил Мудзан ему в спину, оставаясь стоять на месте. — Конечно. Отец.

***

Закончив разговор с Санеми, Томиока медленно выдохнул. Мир на какое-то мгновение остановился, замедлился и перестал существовать. Взятую напрокат машину пришлось остановить, чтобы хоть немного прийти в себя. С Шинобу всё в порядке. Санеми забрал её на дороге: она одиноко шла вдоль трассы в месте, где вряд ли нашла бы помощь в случае чего-то серьёзного. Одна мысль о том, что с ней могло произойти и что действительно произошло, заставила ощутить внутреннюю дрожь. Она ведь не просто так шла оттуда одна. Что-то случилось, но Шинадзугава не стал вдаваться в подробности, сказав лишь, что они с Шинобу едут домой. В Камакуру. Когда Гию ехал на первый адрес этого Доумы, он не знал, чем именно обернётся поездка. Загородный дом, принадлежавший этому человеку, выглядел пустым и безжизненным. Проникнуть внутрь не представлялось возможным, тем более лишний раз светиться не хотелось. Поездив немного вокруг дома, он решил действовать прямо, не дав себе шанса передумать. Он уже знал о Доуме некоторые детали. Ворота были оборудованы камерой и электронным замком. Томиока старался выглядеть уверенно, подходя ближе к дому, зная, что за ним уже наблюдают. Он не успел ничего нажать, чтобы оповестить о своём приходе, как к нему вышел высокий мужчина с очень суровым выражением лица. — Чем могу помочь? — прогремел голос охранника. — Добрый день. Меня зовут Томоя Ханамура — помощник декана университета. Я здесь по поручению и назначенной встрече с господином Доумой Кибуцуджи. Ни один нерв на его лице не дрогнул, когда он произносил придуманную легенду. В конце концов, действовать он решил по ситуации. — О вас не докладывали, — ровно, но с лёгкой озадаченностью сказал охранник. — Прошу прощения, мне сообщили, что господин Кибуцуджи Доума ждёт меня у себя. Мужчина нахмурил брови, обернувшись к дому, будто пытаясь найти хозяина на пороге. — Господин Доума в отъезде. Я передам его помощнику, что вы здесь. — Неужели я перепутал даты? — с чувством бросил Томиока, делая вид, что испытал стыд. Охранник указал жестом ожидать за воротами, пока сам набирал чей-то номер. Дождавшись, когда тот повернётся к нему спиной, Гию быстрым шагом вернулся к машине, завёл мотор и уехал от этого дома. Он уже не видел, как на его уход отреагировал охраняющий ворота. С чувством давя на газ, Томиока развернулся в сторону второго адреса. Это был дом отца Доумы. Гию не успел доехать до старшего Кибуцуджи, когда Санеми позвонил ему. Теперь оставалось предупредить Аой, что поиски закончились, Шинобу жива и едет домой. — Значит, всё обошлось? — спросила она с видимым облегчением, выходя из небольшого бистро. — Не знаю, обошлось ли. Шинадзугава ничего толком не сказал, просто предупредил, что она с ним. — Это радует. Я стала волноваться сильнее, когда уже четыре раза заходила к ней, но мне никто не открывал. Гию понимающе кивнул. Он и сам еле держал себя в руках, не позволяя беспокойству взять верх. — Спасибо тебе. Без твоей помощи Санеми не нашёл бы её, — Гию искренне и открыто был благодарен Аой за её решение рассказать всё ему. — Я бы не смогла иначе. Шинобу хороший человек и подруга. Надеюсь, она вернётся к учёбе, — выразила надежду Аой. Попрощавшись с Аой, Гию не стал отдавать машину, решив доехать на ней до дома и уже там отдать прокатному агентству в Камакуре. Сил не осталось, хотелось скорее оказаться в своём доме. В дороге Томиока, конечно, думал о том, стоит ли видеться с Шинобу в родном городе. С одной стороны, их последняя встреча закончилась довольно болезненно, но с другой — теперь он на сто процентов был уверен, что Кочо не была в тот момент искренна. С третьей стороны, не хотелось быть навязчивым прилипалой, тешащим себя надеждой на воссоединение. Они расстались, и с тех пор прошло достаточно времени, чтобы начать жить своей жизнью. Просто нестерпимо хотелось её увидеть. Поговорить и узнать, всё ли с ней хорошо. Требуется ли какая-то помощь и, если да — он готов её оказать. Гию устало провёл ладонью по лицу, смахивая наваждение. Нужно сконцентрироваться на одной задаче: добраться домой и лечь спать. Все проблемы он будет решать завтра. Добравшись до Камакуры, Томиока устало ввалился в собственный дом, на ходу разуваясь и бросая куртку на диван. Уже переступив порог, он ощутил полноту усталости, накопленной за всю поездку в Токио. Разговор с Харуки, разговор с Шинобу, знакомство с Аой и её пересказ новостей про Кочо, разговор с Ямаде, совместный с Санеми поиск по адресам — всё это одним большим грузом свалилось на плечи, сковывая тело усталостью. В дверь позвонили, когда он уже открывал дверь в ванную, чтобы умыться. Кто бы там ни был — он заслужил всех бранных слов, которые Гию вспомнил за эту секунду. Открыв дверь, Томиока с раздражением закатил глаза. Ну конечно, кто же ещё это может быть. — Твоя рожа выглядит на удивление нахально-раздражительно, учитывая, что это я благородно согласился подменить тебя на твоей работёнке. — Сабито. Я смертельно устал. — Говоришь так, будто мне не плевать. Зря я, что ли, свет в твоих окнах караулил. — Я перееду. — Чудно. Сбрось потом адрес сообщением, как обустроишься. — С этими словами Сабито протиснулся мимо Томиоки, входя внутрь дома. Просить его зайти завтра было бесполезно. Если этот человек хочет всё знать — он ждать не будет. Томиока устало поплёлся на кухню ставить чайник, подозревая, что Сабито задержится у него минимум на час. — Судя по твоему виду, с Кочо как-то не сложилось помириться? Томиока потёр глаза, подавив зевок. — Я ездил не для этого. Рассказывать пришлось бы долго, если бы он решил посвятить Сабито во все детали. Он обязательно расскажет про встречу с Харуки, про знакомство с Аой и о том, что случилось с Шинобу, когда будут силы. Сейчас он лишь кратко сказал другу, что интуиция его не подвела — Кочо действительно влипла в историю, но сейчас с ней всё в порядке, ведь Санеми её нашёл. — Охренеть. Шинадзугава вроде в Осаку ездил, а оказывается вы там вдвоём тусили. — Мы не… — Да я понял. — Сабито отмахнулся, как от мухи. — Значит, младшая Кочо сейчас дома, но до этого крутила роман с каким-то мафиози. Даже краткую историю в двух словах Сабито интерпретировал по-своему. Томиока не стал его поправлять. — Если Санеми ездил искать, значит дело действительно было дрянь. Рад, что у вас получилось найти её. — Голос Сабито принял серьёзный тон. Томиока тоже был рад. Но на проявления любых эмоций требовались силы, а он был выжат. Сабито видел, как тяжелеют веки его друга. Пережитое и долгая дорога высасывали все силы. — Ладно. Я удовлетворил своё любопытство и теперь пойду. Можешь завалиться спать. — Сабито бодро направился к выходу. — И да, бедняжка Минами ходит чернее тучи. Вспомнив о своей коллеге-учительнице, Гию нахмурился. Со всеми этими днями он вообще не думал о недавнем расставании с Окадой. Им предстоит вместе работать дальше, а расстались они всего несколько дней назад. Томиока уже с напряжением предвкушал будущую гнетущую атмосферу в школе. — Бывай. Сабито ушёл, оставив Гию в тяжёлых мыслях. Проснувшись на следующий день, Томиока раздумывал, стоит ли зайти к Кочо. Спросить, как она. Поблагодарить Санеми и узнать подробности случившегося. Почему она шла одна по дороге в Окутаме, что произошло до этого. Гию казалось, что он имеет право знать эти детали. Рабочий день в школе тянулся нестерпимо долго. По ощущениям, уроки шли не положенные пятьдесят минут, а куда больше. Томиока раз за разом представлял, как именно пройдёт встреча в доме Кочо. Возможно, Шинобу он и вовсе не увидит, если она не захочет. В таком случае, ему будет достаточно поговорить с Санеми и узнать, что же там произошло. Оказавшись перед дверью, вся решимость испарилась, будто её и не было. Вместо неё осталась лишь одна натянутая струна напряжения. Дверь открыл Шинадзугава, и по его лицу было понятно, что он совсем не удивился видеть на пороге Томиоку. — О, ты быстро. Я думал, хотя бы сутки выждешь. — Хотел узнать, как она. Звать её не обязательно, можешь сам рассказать. Санеми отошёл в сторону, кивком приглашая зайти внутрь. — Не. Лучше сам спросишь. Входить в дом Кочо было удивительно непривычно. Хоть он и был здесь совсем недавно, атмосфера внутри отличалась, когда Шинобу была дома. Сейчас она где-то тут, возможно печальна и растеряна. Возможно, всё ещё холодна к нему и совсем не ждёт встречи. Пусть так. Он совершенно искренне говорил Сабито — Томиока не собирается её возвращать. — Она ща спустится, вместе с Канаэ. История та ещё. Раздумываю над планом наказания всяких ушлёпков, — сурово и уверенно говорил Санеми, кажется, больше сам с собой, нежели обращаясь к Томиоке. Шинадзугава — темпераментный человек, с обострённым чувством справедливости. Он всегда горой за свою семью, а Шинобу с Канаэ — его семья. Если он продумывает какой-то план, значит, причина кого-то ненавидеть у него веская. Санеми ушёл куда-то вглубь дома, оставив Гию одного в гостиной. Ожидание хуже пытки. Каждая секунда заставляла вслушиваться в бытовую жизнь дома, чтобы не пропустить приближающиеся шаги того, кого ждёшь. Наконец, до ушей донеслась лёгкая, почти невесомая поступь. Сердце пропустило удар, когда Гию обернулся к лестнице, чтобы встретиться со взглядом аметистовых глаз. Она выглядела лучше, чем в последнюю встречу. Прошло всего несколько дней, но пронеслась будто целая вечность. В тот день, когда он приехал в Токио и пришёл к ней, Шинобу была похожа на восковую фигуру — холодную, отстранённую и далёкую. Сейчас она выглядела уставшей и вымотанной, но с большей живостью во взгляде. И смотрела она на него иначе. Холод исчез, и от этого его сердце наполнилось трепетом. — Гию-сан, — тихо сказала она вместо приветствия. — Кочо. Она стояла в шаге от лестницы, будто не решаясь приблизиться. Гию не знал, с чего начать, о чём спрашивать. Как именно объяснить свой визит и уверенность в том, что он имеет право знать о её проблемах. — Рад видеть тебя дома, — так же тихо, на выдохе, произнёс Томиока. Где-то в глубине кухни раздавались звуки работающей посудомойки. За окном пели птицы, слышался глухой звук дальних машин. Пауза, возникшая между ними, не была неловкой — скорее пропитанной виной и сожалением. — Тоже рада вернуться. Не знаю, на сколько по времени, правда... — словно оправдываясь, поправила себя Шинобу. Время шло, и Гию собирался с силами, чтобы задать интересующие вопросы и снова предложить свою помощь и поддержку. И уйти, если потребуют. Он уже начал говорить, как в комнату ворвался Шинадзугава с каким-то удивлённо-бешеным взглядом, сжимая в руке телефон. — Кочо, новости не открывала? На отрицательный кивок Санеми снова уставился в экран телефона, словно хотел убедиться, что всё правильно понял. — Тут это… в новостях пишут, что накрыли в твоём Токийском университете какую-то лабораторию с наркотой.