Невидимая

После разговора с отцом Доума сразу же поехал к себе. Возвращаться в одинокий дом в горах не хотелось, а настроение требовало напиться в более привычной обстановке. Воображение то и дело подбрасывало нереалистичные сценарии: сейчас он приедет к себе, и его бессменная служанка Митсу предупредит о гостье, которая ждёт в глубине комнат, желая начать всё с начала. Доума невесело усмехнулся сам себе. Он даже не уверен в том, что хотел бы этого, но и врать себе было бессмысленно, ведь подобное стечение обстоятельств сильно бы успокоило. По крайней мере, охладило бы боль от разорванного нутра. Кочо наверняка уже у себя. Его любопытство и желание всё держать под контролем подталкивало к тому, чтобы позвонить ей и узнать, что сейчас с ней. О чём она думает? Как сильно его ненавидит и что собирается делать дальше? Все эти вопросы отвлекали от самого главного: что он собирается делать дальше? Оставаться верным псом Мудзана было так же соблазнительно, как пустить себе пулю в лоб. После их разговора Доума вряд ли проживёт слишком долго, ведь его преданность теперь вызывала вопросы. Вести бизнес дальше ему вряд ли позволят. Все блага, которыми сейчас обладал Доума, так или иначе заберёт и уничтожит собственный отец. Отец. Уже давно можно было понять, что он никогда не был Мудзану сыном. Эта иллюзия прочно засела в его мозгах, вплелась в нутро и до сегодняшнего дня не вызывала никаких вопросов. Всё, что он знал о себе, чем жил и дышал, — всё это строилось на том, чьим сыном он является. Услышать, что он никогда не был по-настоящему важен, было… невыносимо. Доума не помнил, чтобы когда-либо испытывал что-то подобное. Подъезжая к своему дому, он вдруг понял, что даже это место не было по-настоящему его. Если Мудзан захочет — названный сын будет гнить в трущобах. Он отберёт всё и глазом не моргнёт. Ничего в этом мире Доуме не принадлежало. Даже его жизнь, как оказалось. Взгляд мазнул по горящим окнам особняка, в котором он некогда чувствовал себя хозяином. Как теперь заходить в этот дом, зная, что Кибуцуджи уже готовит свою месть? Доума медленно выдохнул, уткнувшись лбом в руль. Мерзавка Тамаё оказалась единственной, кто мог бы сейчас его понять. Жизнь бывает по-настоящему ироничной, было даже забавно от этих мыслей. Он рассмеялся так тихо, будто пытался скрыть собственный голос за свисающими прядями волос. Мудзан так и не сказал, что с ней случилось. Не сказал. Не сказал. Не сказал. — Мразь! — голос с надрывом разошёлся по салону автомобиля. Выйдя из машины, Доума не торопился заходить в дом. Он остановился напротив, снова погрузившись в размышления о том дне. Трусливая крыса по имени Хантенгу упустил из виду Тамаё, из-за чего ей удалось ускользнуть. Мудзан был жесток в своих наказаниях, и в тот день полетели головы многих его прислужников — от охранников до служанок. Хантенгу же остался жив. Только сейчас Доума понял, что главный свидетель того дня до сих пор ходит по этой земле. Всё такой же трусливый, но до скрежета зубов верный. Как самый настоящий пёс, скуливший на привязи в ожидании хозяина. Сейчас он занимается мелкими убийствами по приказу Мудзана. Вряд ли Кибуцуджи оставил его в живых по доброте душевной. Причина может быть банальна до скукоты: Хантенгу — пример беспрекословного подчинения, а Мудзан такое ценил больше всего. В тот день главную ошибку допустили скорее слуги и охрана. И это тоже могло его уберечь от гибели. Где он сейчас может быть? Наверняка в своей норе, смирно ожидающий нового поручения. Доума скрасит его скучное существование в четырёх стенах и проведает отцовского слугу. Он знал адреса всех, кто так или иначе выполнял его поручения и был исполнителем наказаний у Мудзана. Доехать до жилища Хантенгу не составило труда, как и войти в его дом, не сильно беспокоясь о занятости жившего внутри отцовского прислужника. — Г-господин Доума? — Хантенгу вытаращил на него свои трусливые глаза, показавшись за спиной открывшего дверь слуги. — Рад, что ты дома. Есть разговор, — Доума прошёл вглубь дома. Чтобы напугать этого человека, ему не нужно делать ничего особенного. Его страх, как часть его самого, — всегда с ним, даже когда для этого нет повода. — Господин желает чаю? — вклинился в разговор слуга, желая показать гостеприимство. — Господин желает, чтобы нас оставили. У меня к моему дорогому Хантенгу есть парочка вопросов о прошлом. — Доума был предельно суров и былую театральность решил оставить за порогом. После сказанного слуга удалился так же быстро, как по лицу Хантенгу потёк холодный пот. Доума огляделся по сторонам, быстрым взглядом оценивая убранство. Мудзан неплохо платил своим псам, не обделив вниманием и этого. — Мне-е н-не давали никаких п-поручений… — Я тут не по вопросам Кибуцуджи или каким-то поручениям. Наша с тобой встреча сугубо моя инициатива, — Доума медленно сел на диван, продолжая сверлить собеседника взглядом, — есть кое-что, о чём ты сможешь мне рассказать. Хантенгу весь сжался и стал похож на сморщенного старика, хоть и был не очень стар. Он приготовился слушать, то и дело не находя места своим рукам: то скрещивая их перед собой, то выравнивая по бокам. — М-может, мне позвонить господину М-мудзану? — Нет нужды. — Доума посмотрел на него холодным взглядом, заставляя того замолчать. Было немного забавно видеть беспомощность этого человека, ведь он совсем не вызывал жалости. Доума презирал таких людей, а сейчас — особенно. Все, кто был связан с Кибуцуджи, теперь вызывали лишь ненависть и презрение. — От него не дождёшься правды в этом вопросе, — голос Доумы был мягкий. Он наклонился вперёд, сцепив пальцы в замок. — А от тебя это возможно. Я надеюсь. Он говорил негромко, специально создавая обманчиво-доверительную атмосферу. Конечно, оба понимали, что речи не шло о доверии и безопасности. Доума источал ярость: тихую и опасную. В каждом слове сквозил тот ледяной оттенок, от которого у Хантенгу подрагивали руки. — Н-н-не понимаю, о чём… — пробормотал тот, опуская глаза. — Конечно, не понимаешь, я ведь ещё ничего не спросил. — Доума всё ещё улыбался, но уголки губ медленно дрогнули. — Речь идёт о том дне. Когда госпожа Тамаё… пропала. Хантенгу будто прошибло холодом. Он судорожно сглотнул, пытаясь сохранить видимость контроля, который рушился на глазах лишь от самого нахождения Доумы в его доме. — Я… я же н-не… — Конечно, не ты, — перебил Доума. — Ты ведь просто стоял внизу и дрожал, когда Мудзан выводил её из дома. Не вмешивался и не смотрел. Так? Хантенгу молчал. Лицо его побелело и стало похоже на воск. — Я ведь был тогда ребёнком, — продолжал Доума всё тем же тоном. — Помню причину отцовского гнева. Она избавилась от беременности и хотела сбежать, но не вышло. Твой хозяин вывел её за шкирку за дверь, словно псину. — Он откинулся на спинку дивана, чуть прищурив глаза. — После этого её больше никто не видел. Доума мысленно снова вернулся в тот день, пытаясь вспомнить что-то ещё. Но ум упорно не подбрасывал никаких дополнительных деталей. — Мудзан многих тогда отправил на тот свет, но не тебя. Возможно, ты единственный, кто знает о судьбе бедняжки, — Доума наклонился чуть вперёд, глядя прямо в глаза Хантенгу. — А мне очень интересна концовка той истории. — Г-господин, я всего лишь… слуга. М-мне нельзя… — Нельзя говорить? Или нельзя помнить? — спокойно спросил Доума. — Я не спрашиваю, где она. Я хочу знать, что случилось после того, как её вывели. Он убил её? Хантенгу сглотнул, хрипло выдыхая слова: — Г-господин приказал никому не следовать. Я остался внизу. Слышал, как что-то упало. Как она… — он осёкся, сжав ладони, — как она кричала оскорбления на господина. Этот трус не рассказывал ничего, что Доума бы сам не помнил. В его воспоминаниях эти детали были ясны, как день: и приказ Мудзана, и оскорбления Тамаё, и даже звук падающего тела. Вот только что-то всё равно не сходилось, ведь тело никому не показали в назидание всем остальным. Кибуцуджи был из тех, кто любил демонстрировать плоды своей жестокости, чтобы другие знали и видели, на что он способен. Что, если не убийство предавшей его жены ещё больше укоренит статус безжалостного человека? Доума вспомнил ещё кое-что. Имя. Некто по имени Юширо. Кем он был? Любовником Тамаё? Помощником отца? Доума не знал никого в окружении Кибуцуджи с таким именем, однако оно звучало в стенах дома. Внезапная мысль всплыла в голове, быстро преобразовавшись в вопрос. — Друг мой, скажи. Ты должен был кого-то привезти вместе с Тамаё? Хантенгу замер, будто пытался подобрать слова, чем подтвердил догадку Доумы: за дверью Мудзан расправлялся не только с Тамаё. — Я н-не помню! — взвизгнул Хантенгу, закрывая лицо ладонями. — Я не видел! Клянусь, не помню! Доума медленно встал. Его шаги глухо отзывались в стенах комнаты. Он медленно обошёл Хантенгу. — Странно, — проговорил он, — не помнишь или не видел? Или ещё не определился? Отвечай честно, Хантенгу. Иначе до следующей встречи со своим хозяином ты не доживёшь — это я тебе обещаю. — Он остановился за его спиной, и тот буквально сжался, будто ожидая удара. — Я… я н-не должен ничего говорить! — Не должен, если не хочешь жить, всё верно, — Доума чуть склонил голову. — Ты, трусливая крыса, расскажешь всё, что знаешь. Он положил руку на плечо Хантенгу — лёгкое, почти дружеское касание. — Ты один из тех, кто должен был приглядывать за Тамаё, но упустил её из виду. Забавно, что он оставил тебя в живых, — Доума чуть наклонился, почти шепча ему в ухо. — Хотя скорее как сторожевую собаку, которую можно кормить и пинать, когда скучно, нежели как нужного помощника. — П-пожалуйста… — Он убил её? Ты видел её тело? — спросил он спокойно. — Или нет? Молчание. Только судорожное дыхание. — Где она, Хантенгу? Мертва? Или… он убил кого-то другого? — Господин наказал её иначе! — тот вскрикнул, срываясь. — Господин велел привезти её любовника! Приказал не следовать! Хотел сделать всё сам… Доума выпрямился. Взгляд стал холодным и спокойным. Наконец-то он услышал что-то новое. В тот день Мудзан нашёл не только бежавшую Тамаё. Тот Юширо был её любовником. Как интересно… — Даже если так, почему не показал результат своего наказания? — Он обошёл Хантенгу, встав напротив. — Ты видел убитую Тамаё? Хантенгу дрожал. Его дыхание стало частым, от попыток ловить воздух. — Г-господин, я не… — Тик-так, — прервал Доума ровно. — Время идёт, а ты всё топчешься на месте в своём рассказе. Отвечай прямо, Хантенгу, будь хорошим питомцем. Он сделал шаг ближе, возвышаясь над скрюченной фигурой трясущегося мужчины. — Господин велел прив-везти Юширо. Его т-тело м-мы… — А Тамаё? — перебил Доума, понимая, что с горе-любовником было покончено. Судьба Тамаё всё ещё оставалась тайной. — В-возможно, г-господин решил позаботиться о теле жены с-сам… — Хантенгу опустил взгляд в пол, стараясь не дышать. Вот как. — Иными словами, дорогой Хантенгу, мёртвую Тамаё ты не видел. Ответом послужил жалобный всхлип и быстрый кивок. Как же смертельно напуган был этот жалкий человек. Доума получил какие-то ответы, а дальше мучить его было бессмысленно. Он вряд ли знал что-то ещё. Доума ещё раз взглянул на дрожащего отцовского слугу, с отвращением подумав, что марать об него руки не станет. Всё равно Мудзан так или иначе узнает об этом визите и разговоре. Ему уже было всё равно на его гнев и планы расплаты. Тамаё исчезла из жизни Кибуцуджи. Мертва она или жива, до сих пор остаётся загадкой. Если Мудзан не убил её, то где она сейчас? Доума с удивлением обнаружил в себе желание поговорить с ней. Они как никогда сейчас могли понять друг друга, даже сквозь ненависть и отвращение. Доума всегда её ненавидел, а она его? Этот вопрос вдруг стал таким же важным для него, как и знание о её судьбе. Мысли о том, что делать дальше, преобразовались в конкретное решение. До разговора с Хантенгу оно витало в воздухе и проскальзывало обрывками, не рискуя связаться в единый образ. Сейчас же стало понятно: в Токио ему больше нет места. Подле Мудзана ему больше нет места. А он сам больше не хочет быть его сыном. Ему не дадут здесь жизни, и единственное, что могло бы его здесь удержать, — это Шинобу. Подозрительно напоминающая его мачеху. Рядом с ней он становится Мудзаном — его копией, пародией и отвратительным клоном. Ему нестерпимо захотелось поговорить с Шинобу. Что бы он ей сказал? Как бы она на него смотрела? Да и что именно он бы ей сказал? Например, то, что она в опасности. Мудзан ни за что не оставит это, и её смерть будет частью кары над Доумой. Они оба просто умрут, а его дражайший отец просто продолжит жить дальше, держа в своём кулаке весь Токио. Он вышел за дверь, не сказав ни слова трясущемуся Хантенгу. Всё, что он мог, он поведал. Вряд ли он знал что-то ещё, да и времени давить на него у Доумы уже не было. В голове звенело: надо было действовать быстро, без сомнений и пауз, потому что паузы давали время Мудзану собраться и стереть Доуму с лица земли вместе со всей его жизнью. Вернувшись к машине, он быстрым движением завёл мотор, направляясь в место, где лежал главный и нужный ему набор: конверты, папки, тонкие металлические флешки, распечатки, пачки чеков и платёжных поручений, фотографии — всё то, что годами было скрыто под плотными слоями преданности и молчания. Он складывал их в одном месте, ведя учёт. Вести преступный бизнес не так легко с очень разных сторон, в том числе с бюрократической. Всё требует бумажного подтверждения, в том числе чтобы иметь власть над теми, кто сидит под крылом Мудзана. Он понимал, что слова можно опровергнуть; поэтому в тех папках лежали банковские переводы с печатями банков, договоры с подставными фирмами, накладные на поставки в «клубы», где вместо названий стояли номера складов. Был и химический отчёт, прошедший анонимную экспертизу, — маленькая бумажка, на которой стоял результат анализа партии. Личные офисы Доумы находились в разных местах, а нужная информация была разбросана по разным сейфам. Вряд ли Мудзан прямо сейчас догадывается о том, что именно собирается сделать его названный сын. Это было безумием и самоубийственным актом. Но лучше так. Определённо лучше именно так. Собрав всё воедино, Доума откинулся на спинку кресла, закатав рукава рубашки. Работы предстояло много. Адресов тоже немало. Он не отправлял всё наугад. Карта города была открыта на экране смартфона, подсказывая пути в нужные точки. Первые из пунктов отправки собранной информации — три независимых медиа, не связанные с новостными каналами. Это были серьёзные расследовательские редакции, которые годами печатались и завоёвывали доверие токийцев. Их офисы он отметил и в телефоне. Второе: анонимное письмо в полицию — в отделение, которое работало с делами по отмыву и финансовым преступлениям; а ещё — дубликат в прокуратуру, упакованный так, чтобы нельзя было просто «положить в ящик и забыть». Никто не должен был знать, кто послал коробки. Но он действовал с холодной предусмотрительностью: к каждому комплекту прикрепил инструкцию — «проверить», «срочно», «копия отправляется в прокуратуру». Он знал, что первые новости появятся в СМИ с космической скоростью. Некоторые журналисты печатают новость ещё до того, как она находит своё реальное подтверждение. Тем лучше — это лишь приблизит раскрытие всей запутанной схемы, в которую вплетены многие известные люди и токийская власть. Доуме было безразлично, как глубоко мудзановская схема власти раскроется. Будет достаточно и одной, чтобы его власть дала трещину. Несколько конвертов Доума отправил курьерами. Несколько отвёз самостоятельно, убедившись, что они дошли до нужных рук. Он знал, что будет делать дальше. Сначала — исчезнуть, подобно Тамаё. Доума понимал цену такого решения: покинуть Токио — значит бросить всё: свои ресурсы, власть, возможности, старую жизнь и то странное чувство принадлежности, что всегда держало его под отцовской рукой. Но он считал цену оправданной: если Мудзан настигнет его — если он сохранит свою власть, — то Доума исчезнет из этого мира, останется в памяти отцовской копией. Шинобу будет убита, а ему этого совсем не хотелось. Он питал к ней чувства и, по всей видимости, будет испытывать их и дальше.

***

С тех пор, как началась эта заварушка с Токийским университетом, Томиока не вылезал из новостных каналов, то и дело обновляя информацию и вчитываясь в новые детали расследований. Шинобу уехала в Токио в тот же день, как Санеми, с бешеными от удивления глазами, перечитал строчки с экрана своего телефона. Старшая Кочо поехала вместе с сестрой, а Санеми отправился следом на следующий день, уладив все дела в Камакуре. Гию оставалось быть лишь свидетелем всех этих событий, хотя ему безмерно хотелось оказаться рядом с Шинобу, чтобы как-то помочь. Правда, пока его помощь мало где требовалась. Все его будни захватила работа. Сёстры Кочо и Шинадзугава находились в Токио уже второй месяц, участвуя в самой гуще всех событий. Гию время от времени переписывался с Шинобу, сохраняя дружеский оттенок их общения и некую дистанцию. Она же была в ужасе. Допросы, следствие, задержания административных лиц её университета — всё это, видимо, давило на неё, и сердце Гию сжималось от переживаний. Полиция всячески пыталась выйти на Доуму через неё, думая, что она всё ещё поддерживает связь с бывшим любовником и одним из главных фигурантов дела о нарколаборатории. Томиоке очень хотелось знать истину. Он верил, что Кочо ничего не знала, могла лишь догадываться о каких-то незаконных делах своего парня. И сейчас они вряд ли общаются — Гию очень хотел в это верить. Как и в то, что между ними всё кончено и Шинобу ничего не питает к тому человеку. Поделившись своими переживаниями с Сабито, Томиока столкнулся с логичным и неприятным вопросом: а почему, собственно, его должны волновать чувства Кочо к другому человеку? Ведь они не вместе уже больше года и вряд ли возобновят свои отношения. Гию был уверен: у Шинобу не осталось к нему никаких чувств, кроме дружеских. И на правах её друга Томиока пытался поддерживать её и всячески помогать тем, чем мог. — Что там слышно у Кочо? — Сабито разлёгся на диване в тренерской, пока Гию заполнял таблицы в компьютере. Томиока поднял взгляд, встретившись с усталым взором своего друга. Тот тоже был встревожен всеми этими событиями, хоть и старался не подавать вида. Всё-таки семья Кочо была ему близка, и он по-своему беспокоился как за Канаэ, так и за Шинобу. Расследование, длившееся уже второй месяц, изрядно потрепало всем нервы. — С прошлого вторника неизвестно. Шинобу запретили какое-то время общаться с не-свидетелями, а Канаэ, в принципе, от неё оградили, — Гию с раздражением сжал переносицу. — Сказали, что нужно для дела, а по мне — так просто издеваются. Сабито устало вздохнул, уронив голову на спинку дивана. — Думаешь, подозревают в сговоре? Гию резко мотнул головой, почувствовав тяжесть в висках. — Чёрт их знает. По-моему, очевидно, что Кочо ничего не знала. Она ведь просто студентка. Участвовала, находясь в неведении, как и другие студенты. Хотя, в отличие от других студентов, встречалась с сыном главного преступника Токио. Именно этот факт заставлял полицию и другие структуры давить на неё и пытаться выбить то, о чём она, в принципе, могла не знать. Сабито звучно прокашлялся, будто подготавливая себя к какому-то разговору. Томиока и так догадывался, что друг пришёл к нему не просто так. В последнее время они редко общались, и причиной тому являлись переживания с обеих сторон. Все были на взводе, никто из друзей Кочо не оставался в стороне от всего произошедшего. — Ты не думаешь, что слишком… увяз в этом? — Сабито осторожно посмотрел в сторону Гию. — Мы все переживаем, но… не пора ли тебе её отпустить? Гию понимал, о чём говорит Сабито. Он явно не имел в виду, что тот должен перестать переживать и поддерживать Кочо — как младшую, так и старшую. Вероятнее всего, его друг говорил о чувствах Томиоки. О том, что тот всё ещё может питать какие-то надежды, отодвигая от себя возможность жить и двигаться дальше. Сабито был чертовски прав. Гию был уже готов к этому разговору, потому что и сам всё чаще приходил к этому выводу. Разговор с Харуки несколько месяцев назад позволил ему взглянуть на свою жизнь немного иначе. Этот взгляд на самого себя менялся в нём постепенно: прежняя вина за самого себя медленно сходила на нет, заставляя всё чаще задумываться о дальнейшем своём пути. Чего он хочет и к чему стремится? Каков он на самом деле и как может выглядеть его жизнь без постоянной оглядки на прошлые ошибки. Он всё чаще вспоминал Цутако и своё детство, наполненное её улыбками. Будь она жива, наверняка многое сложилось бы иначе, но его сестры давно нет, и она точно бы не хотела, чтобы Гию гнил в собственном самобичевании. Харуки был во многом прав. Вина Гию была его способом объяснить себе такую жестокую, несправедливую правду: сестра умерла из-за несчастного случая. Никто не был в этом виноват. Эти мысли также вели его к ещё одной действительности: Гию заслуживает счастья. Это было дико даже произносить внутри себя. Мысль до того непривычная, незнакомая и будто лишняя. Признаться самому себе в том, что до этого упорно отторгал и во что не верил, было почти безумием. Однако так и было. Он — не плохой человек. И заслуживает не быть тем, кто безответно ждёт любви, пытаясь вызвать её в той, кто, скорее всего, больше любви к нему не питала. — Пора, — просто сказал Гию. Сабито даже встрепенулся от услышанного. Было видно, что он не ожидал такого скорого согласия друга с его словами. — Ты… ты серьёзно? — Он хмыкнул, проведя рукой по рыжим волосам. — Не ожидал, что ты так быстро с этим согласишься. — Я тоже не ожидал, — Гию отвернулся, уперевшись взглядом в пустую стену тренерской. Ему всё ещё была важна Шинобу. Он всё ещё любил её и переживал. Но пора было двигаться дальше. День близился к завершению, и, потушив свет в спортивном зале и своём кабинете, Томиока засобирался домой. Он бросил быстрый взгляд на лежащий возле компьютера телефон. От Кочо всё ещё не было вестей, и тревога лёгким шлейфом продолжала окутывать тело Гию. Он открыл их недавний диалог в Лайн, глазами пробегаясь по последним сообщениям. — «Они и правда решили отстранить тебя от обучения? Как долго это будет? Ты в порядке?»

— «Так делают со всеми, кто, по их мнению, может быть причастен к происходящему. Полагаю, что это не будет длиться вечно. Мне бы не хотелось потерять учёбу.»

— «Я в порядке, Гию. Спасибо :)»

Сердце Гию вновь сжалось от печали. В тот день, когда Шинобу отстранили от учёбы, он даже через сообщения ощущал её тоску и волнение. Он тяжело выдохнул, мысленно возвращаясь из воспоминаний, продолжая перечитывать их переписку.

— «Нет слов, чтобы выразить мою благодарность за твою поддержку. Надеюсь, ты не сильно переживаешь. Не хочу, чтобы волновался. Всё в порядке, честно.»

— «Так поступил бы любой близкий человек. Надеюсь, я всё ещё являюсь твоим другом.» Гию вспомнил, с какой надеждой отправлял ей это сообщение, ожидая, что она скажет желанные им слова. Что он — больше, чем её друг. Ему так хотелось прочитать это от неё, чтобы найти веский повод сорваться в Токио, прижать её к себе и больше не отпускать. Чтобы они вместе прошли через всё это, становясь снова ближе.

— «Это я должна такое спрашивать, Гию.»

Он знал, почему Шинобу так написала. Ей всё ещё было плохо и стыдно за их встречу в Токио, перед тем как Доума похитил её. Они почти не затрагивали тот случай, но Шинобу искренне просила прощения за сказанное, объяснив ему причину. Томиока не держал на неё зла, лишь испытывал сожаление, что не остался рядом, чтобы защитить от того, что произошло дальше. Томиока закрыл переписку, переводя дыхание. На этом, пожалуй, пора заканчивать. Оставить надежду на воссоединение. Как бы грустно от этого ни было — но это правда. Время и жизнь расставят всё по своим местам, а сейчас Гию должен сосредоточиться на самом себе. Он уже тысячу лет не видел своего учителя. Урокодаки жил сейчас в Осаке, то и дело присылая Гию сообщения и приглашения приехать к нему в гости. Томиока справедливо решил, что сейчас самое время. Разговора с близким человеком ему сейчас не хватало как никогда. Поездка в Осаку оказалась для Томиоки редкой передышкой. С поезда он вышел под мягкий, тёплый дождь — тот самый, что всегда напоминал ему о тренировках у Урокодаки и бесконечных часах, проведённых на горных склонах вместе с опекуном. Гию улыбнулся сам себе: добрый знак. Он рад снова оказаться рядом со своим учителем, найдя время наконец для этой поездки. В воздухе пахло мокрым деревом, рыбой с ближайшего рынка и чем-то до боли родным. Дом старого наставника стоял всё там же — скромный, с деревянными ставнями и садом. Бамбуковая калитка скрипела всё так же, приветствуя гостя. — Проходи, не стой под дождём, — раздался спокойный, низкий голос изнутри. Урокодаки выглядел почти таким же, как и прежде: седины прибавилось, но взгляд всё такой же спокойный и очень тёплый. Гию поклонился и прошёл внутрь. На низком столике уже стоял чайник с дымящейся глиняной крышкой. — Я думал, ты совсем забыл старика, — с лёгкой усмешкой произнёс Урокодаки, разливая чай. — Не забыл, просто… откладывал поездку, — ответил Томиока. В самом деле, даже находясь в таких тёплых и доверительных отношениях, как со своим учителем, который был ему почти что отцом, Гию и тут умудрялся увязнуть в чувстве вины. Бесконечно порицая самого себя за то, что учитель запустил свою пневмонию, лишившись возможности продолжать преподавательское дело боевых искусств. Сейчас Томиока смотрел на это совсем иначе. Впрочем, Урокодаки не выглядел несчастным, размеренно отхлёбывая свой горячий чай и улыбаясь каким-то своим мыслям. Некоторое время они сидели в тишине, слушая, как шелестит дождь. — Ты выглядишь усталым, — заметил Урокодаки, не поднимая взгляда. — Немного. Много работы, да и… новости из Токио. — Гию опустил глаза на чашку. — Думаю, ты в курсе. Наставник кивнул. — Сабито звонит время от времени, рассказывая обо всём. Бедная девочка, — учитель покачал головой. — Наверняка ей сейчас нелегко. Ты молодец, что поддерживаешь. Гию чуть склонил голову, встретившись взглядом с учителем. Тот будто чего-то ожидал от Томиоки. Урокодаки никогда не ошибался в своей интуиции. Гию действительно хотел обсудить с ним многое. Поговорить, как отец с сыном. — Ты прав, ей нелегко. Но она молодец, — Гию тепло улыбнулся, вспоминая лицо Шинобу. От учителя не укрылась эта улыбка. Он понимающе хмыкнул, очевидно вспоминая, что именно связывало Томиоку и Кочо долгие четыре года. Но заострять на этом внимание Гию совсем не хотелось. Урокодаки считал это нежелание по его взгляду, сразу переводя тему. — Вижу, ты приехал не просто повидать старика, верно? — Учитель весело подмигнул, наигранно изобразив обиду. — Хотел о чём-то поговорить? Томиока кивнул, оставляя чашку с чаем на столике возле себя. — Верно, — просто ответил Гию. Учитель не шелохнулся, продолжая смотреть на своего приёмного сына. — Я стал думать о том, что дальше. Чем хочу заполнить свою жизнь и как именно её прожить. Раньше подобные мысли меня не занимали, — Гию повернулся лицом к Урокодаки, встретившись с его понимающим взглядом. — Мне казалось, что я не заслуживаю ничего хорошего, а теперь… Томиока зажмурился, переводя дыхание. Монолог вызывал в нём волнение, отчего дыхание сбилось. Было непривычно делиться подобными мыслями. — Я имею в виду… работа в школе — не предел. Может быть, я зря застрял на месте? И я сейчас не только о работе. Вообще — обо всём. Гию стало даже немного неловко за своё косноязычие. Мыслей было много, а облечь их в слова, находясь в таком будоражащем настроении, оказалось сложной задачей. — Когда человек чувствует вину, он выбирает привычное и знакомое. Не ощущает в себе достоинства что-то менять и улучшать. И раз ты задаёшься вопросом о том, на что именно способен, предположу, что от своей клетки ты медленно освобождаешься? Гию невольно усмехнулся: как же точно он всё подмечал. — Я впервые подумал, что способен на более… интересные и значимые вещи. — Рад это слышать. Давно пора было прийти к этой мысли, — Урокодаки торжественно поднял свою чашку с чаем. Они неспешно говорили о разном: о работе и амбициях, желаниях создать семью и найти какой-то смысл. Гию делился самыми сокровенными мыслями о себе и своей жизни, о любви, которую чувствовал к Шинобу, и о том, как решил её отпустить. Учитель не перебивал его, лишь изредка вставляя свои комментарии, делясь мыслями и поддерживая Томиоку в его рассуждениях. Гию чувствовал, как вместе с этим разговором будто очищается, перерождается и находится на пороге чего-то важного. Они проговорили, сидя на веранде, несколько часов. Дождь всё продолжал заливать улицы, но Урокодаки и Томиока, увлечённые разговором, не обращали внимания на холодную погоду. Когда вечер опустился на Осаку, Томиока помог наставнику убрать со стола и вернулся на пустующую веранду. Дождь всё ещё шёл. Вода стекала с карниза, разбиваясь о камни, а где-то далеко, в горах, звучал глухой отклик грома. Гию закрыл глаза и впервые за долгое время ощутил не тоску, а покой. Возможно, именно отсюда начнётся его новая жизнь.

***

— Как же так получается, госпожа Кочо, что единственная, кто находилась в таких длительных и… близких отношениях с Доумой Кибуцуджи, не может знать, где он? — раздражающий голос в который раз за сегодняшний день выводил из себя. Шинобу сидела на допросе уже не в первый и даже не в пятый раз. Её всячески опрашивали, угрожали, давили психологически и просто просили рассказать о каких-то деталях, которые, по мнению следователей, она могла скрыть. Но, по правде говоря, для неё самой оставалось загадкой, почему Доума решил раскрыть собственную схему, подставив отца. Его побег был логичен и понятен: будь он здесь — сидел бы в тюрьме и ждал решения суда, как и некоторые работники Токийского университета, несколько крупных бизнесменов, поставщики и… сам Мудзан. — Как я и говорила ранее, — с нажимом повторила Шинобу, — последний раз мы виделись за день до его анонимной сдачи полиции. Возвращаться в тот день даже мысленно совсем не хотелось. Но допрашивающие не спрашивали её мнения относительно происходящего. Им лишь нужно было получить больше информации, чтобы найти ещё одного преступника. Дело Кибуцуджи приняло сенсационный характер. Вся Япония, казалось, следила за деталями расследований. Конечно, ведь один из самых известных и богатых людей страны промышлял подобным много лет, создавая запутанную и крупную сеть, приобщая к делу политиков, богачей и других влиятельных людей. Это касалось всей страны, и потому было важно, чтобы наказание понёс каждый, кто причастен: люди жаждали справедливости и ожидали её от властей, занимающихся этим делом. — Понимаете ли вы, госпожа Кочо, что если вскроется ваше сотрудничество или любое другое противодействие расследованию с вашей стороны — вы будете отвечать перед законом? — Предельно, — отрезала Шинобу. Тон этого разговора с самого начала был унизительным. Кочо не видела этому конца: расследование шло уже больше двух месяцев, и с каждым днём терпение и самообладание всё больше истончались под гнётом раздражающих следователей. С другой стороны, Шинобу прекрасно понимала, что они делают всё правильно: помимо незаконного изготовления наркотиков прямо в стенах национального достояния, в списке преступлений числилось немалое количество убийств, финансовых махинаций, коррупции, грабежей и прочего. Ей казалось, что она привычным способом пытается эмоционально отстраниться от осознания, с каким по-настоящему жестоким и опасным человеком находилась рядом всё это время. Доума. Иногда она ловила себя на мысли, что люди ищут совсем другого человека, нежели того, кого знала она. Он не был ангелом. Вызывал в ней бурю противоречивых эмоций. Источал ауру опасности, но она и подумать не могла, насколько он был жесток. — Можете идти. Следователь обманчиво благородно махнул рукой в сторону выхода, рождая внутри Шинобу новый прилив ярости. Какой же напыщенный придурок. Она выпорхнула из кабинета и самого полицейского участка со скоростью ветра. Дома ждала сестра вместе с Санеми, готовясь услышать новые детали дела. — Да забей на них, Кочо, — Шинадзугава звучно отхлебнул чай, с силой опуская ладонь ей на плечо. Шинобу поморщилась. Иногда Санеми не учитывал силу своего ободряющего похлопывания. — Они все придурки. Вон, на братца моего посмотри. Туда только олухи всякие, типа него, и идут. — Санеми, перестань, — Канаэ села рядом за стол, завладев вниманием сестры. — Генья умный и славный, а тот, что опрашивает Шинобу, — просто самовлюблённый павлин, желающий надавить на беззащитную девушку. — Так и я о том! — бросил Санеми. Шинобу промолчала. Честно признаваясь самой себе, она смертельно устала от бесконечных разговоров о расследовании и своём участии в нём. Да, ей неприятны все эти допросы, поиски, беспрерывное чтение СМИ и другие «бонусы» того, что происходило с ней в последние месяцы. Но и говорить об этом с близкими становилось утомительно. — Если не возражаете, я прилягу, — тихо вклинилась Шинобу. — Конечно, — мягко ответила Канаэ, легко касаясь руки сестры. Они уже несколько месяцев жили втроём в снятой Шинадзугавой квартире. Всем троим так было спокойнее — держаться вместе, поддерживать друг друга и быть рядом в случае новых и непредвиденных обстоятельств. Шинобу была благодарна Канаэ и Санеми за то, что всё это время они были рядом. Если бы не они — кто знает, как быстро бы она слетела с катушек от усталости, беспомощности и тревоги. Ещё была Аой, которая приходила к ним и держалась рядом. Мицури, звонившая почти каждый вечер, чтобы поговорить и посмеяться над пустяками, переводя дыхание от тяжёлых будней. Сабито, раз в неделю бросавший сообщения с вопросом о самочувствии. И Гию. Они переписывались достаточно часто, чтобы в сердце Шинобу поселилась призрачная надежда на восстановление их отношений. Она ловила себя на том, что боится даже думать об этом: между ними всё слишком сложно. Кочо радовалась хотя бы тому, что они сохраняют дружескую связь. Возможно, эта дружба вынужденная со стороны Гию, возможно, она быстро сойдёт на нет, когда история закончится и между ними больше не останется тем для разговоров. Пускай так. Сейчас Шинобу лишь радовалась очередному сообщению в «Лайн» от Томиоки, заставляющему мысленно возвращаться в прошлое — туда, где их переписка стала началом чего-то большего. Кочо медленно растянулась на кровати, слегка потягивая затёкшие мышцы. На тумбочке возле кровати покоился справочник по органической химии, заставлявший сердце снова замирать от волнения: потерять учёбу в университете было страшно. Хуже всего было то, что администрация могла посчитать нецелесообразным — или даже вредным для репутации учебного заведения — оставлять студентку, косвенно связанную с наркоторговлей. Шансы на такой исход были не нулевые. Это удручало и беспокоило почти сильнее всего прочего. Репутация подружки наркоторговца и убийцы её теперь волновала куда меньше. — Можно войти? — послышался мягкий голос за чуть приоткрытой дверью. Сестра была её ангелом-хранителем, бессменным сокровищем и постоянной опорой. С того разговора, после возвращения Шинобу домой, в Камакуру прошло уже достаточно времени, чтобы яркие эмоции и переживания поутихли. С тех пор они с Канаэ не раз возвращались к важным и острым вопросам, вновь обсуждая общую потерю, ожидания и взгляд на будущее. В эти дни, помимо расследования, Шинобу открывала для себя новые грани их отношений. Канаэ уже не казалась ей идеализированной и неуязвимой женщиной. Впервые за много лет сестра призналась в своём бессилии, чем вызвала у Шинобу ещё большую привязанность и восхищение. Рядом с Канаэ стало по-настоящему тепло. Иначе. Кочо и сама не до конца понимала, что именно изменилось в их сестринской любви. — Конечно, — устало, но с улыбкой ответила Шинобу. Канаэ вошла в комнату почти беззвучно, лёгкой и невесомой поступью. Мягкая улыбка озаряла её лицо, однако она тоже выглядела усталой. — Мы не будем говорить о расследовании, — подняв руки, словно сдаваясь, проговорила Канаэ. — Я пришла просто побыть с тобой. Хочешь, сходим в кино? Звучало хорошо. Шинобу, казалось, уже сто тысяч лет не жила обычной жизнью студентки — наполненной учёбой, общением, походами в кино или по магазинам. — Я бы с радостью, но, кажется, усну ещё в начале фильма. Чувствую себя вымотанной, — невесело усмехнулась Шинобу. — Понимаю. И всё же… не забывай, что за окном всё ещё кипит остальная жизнь, — голос Канаэ был мягким и тихим, похожим на колыбельную. — Скажи это полицейскому участку, — раздражённо фыркнула Шинобу. — Кажется, они не хотят оставлять меня в покое. Сейчас, когда Мудзан находился под следствием, лаборатории опечатаны, а в университете создан новый этический комитет, ведущий внутреннее расследование, — дело только начинало раскручиваться и раскрывать новые детали преступной токийской жизни. И ей следовало участвовать в этом настолько, насколько возможно: помогать делу, идти навстречу следствию, сотрудничать с любым напыщенным идиотом. Как бы ни раздражал её тон, с которым каждый говорил с ней, она всё ещё была важным свидетелем. Её слова, показания, подсказки могли сыграть значимую роль во всём процессе. Один вопрос к самой себе оставался открытым: хочет ли Шинобу, чтобы Доуму всё-таки нашли? Он, безусловно, сделал этому городу и многим людям много зла, убивая и участвуя в по-настоящему тяжких преступлениях. Однако она чувствовала к нему нечто похожее на сострадание. Шинобу поняла, что совсем не знала его по-настоящему — и речь здесь шла не о его преступлениях. Доума виделся ей человеком, который много страдал. Он никогда не рассказывал ей о детстве, лишь вскользь упоминая мачеху и отца. Однако, зная его какое-то время, встречаясь с ним и испытывая к нему разные чувства, Шинобу могла сказать, что он сложнее, чем хотел казаться. За его театральностью, высокомерием и привилегированностью стояло нечто иное — то, что отравляло его самого, вызывая внутренние страдания. Шинобу могла понять это как никто другой. Возможно, именно это понимание стало той связующей нитью, которая позволила их отношениям случиться. Ей хотелось как-то связаться с ним. Как минимум — знать, что он жив. Даже несмотря на то, что он сделал с ней в ту последнюю встречу. — Шинобу, — голос Канаэ заставил её вынырнуть из мыслей, — скажи, если… с университетом придётся попрощаться, что ты хочешь делать дальше? — Говорила, что не будем о расследовании, — засмеялась Кочо, садясь на кровать, — а сама говоришь о самом неприятном его исходе. Канаэ почти виновато улыбнулась. Было видно, как ей тоже страшно за сестру. Кочо мысленно благодарила её за то, что та первой завела этот разговор. С кем, как не с ней, обсуждать ужасы возможного будущего. Это была отличная возможность проговорить вслух то, что лежало на сердце тяжёлым камнем. — Честно говоря… — Шинобу в беспокойстве стала заламывать пальцы, — понятия не имею. Химия — особая часть моей жизни. Мне бы не хотелось отказываться от своих амбиций, даже если… — она чуть нахмурилась, вспоминая прошлые мысли, — …даже если несколько месяцев назад считала иначе. Она прекрасно помнила, как ненавидела себя и желала лишь наказания. Как не считала себя достойной продолжить учёбу, лишая себя возможности заниматься тем, что грело душу. — Сестрёнка, помни, что и Санеми, и я… мы будем всегда рядом, несмотря ни на что. И поддержим тебя, что бы ни случилось, — Канаэ положила тёплые ладони поверх холодных рук сестры. Шинобу кивнула, с теплотой глядя на неё. Теперь в это верилось гораздо легче. Канаэ была рядом на всём пути последних дней. В самом страшном сне Шинобу не предполагала, что другие люди увидят такую сторону её самой. Что самые близкие узнают, что творилось в её душе, пока она была одна. И не только в последнее время. Теперь сестра лучше понимала, что именно чувствовала Шинобу, когда их жизнь изменилась после потери. Сколько боли, злости и ненависти было внутри неё. Это не оттолкнуло семью, а значит, слова о том, что они будут рядом, теперь воспринимались иначе. — Знаю. Верю. И чувствую то же самое, — Шинобу порывисто бросилась обнимать Канаэ. Сёстры провели вместе весь оставшийся вечер, негромко переговариваясь, лёжа вдвоём на застеленной кровати. Дальнейший разговор и правда не имел ничего общего с расследованием, университетом, Доумой или прошлым. Они говорили о будущем, мечтах и планах. О сомнениях, которые встречаются на пути каждого человека. Канаэ поделилась планами на будущее: не так давно они с Санеми решили пожениться. Шинобу мягко рассмеялась, представляя счастливое лицо Шинадзугавы. Тот ещё со школы, казалось, мечтал жениться на её сестре, пока та не торопилась сказать уверенное «да». Сомнений в её любви к Санеми не было ни у кого. Просто Канаэ привыкла, что на её плечах лежит ответственность за Шинобу, не давая себе возможности отделиться и строить собственную семью. Возможно, Шинобу уже достаточно взрослая. А возможно, искренность, появившаяся между сёстрами, помогла и старшей признать своё право на счастье. Заканчивать такой тёплый вечер совсем не хотелось, но обеих уже клонило в сон, заставляя зевать по пять раз в минуту. Следующий день мог принести новые переживания, усталость и беспомощность. Но прямо сейчас Шинобу ощущала себя защищённой, счастливой и наполненной. Когда Канаэ уже собралась уходить, её внимание привлёк звучный сигнал телефона, оповещающий о сообщении. На экране высветилось имя Гию, отчего взгляд Канаэ приобрёл хитрый лисий прищур. — Вы… поддерживаете общение? — спросила старшая Кочо, пряча за улыбкой любопытство. — Не такое, как ты думаешь. Мы друзья. И, скорее всего, останемся ими, — в голосе Шинобу звучала явная грусть. Канаэ лишь кивнула, не став расспрашивать дальше, за что сестра была ей безмерно благодарна. — Спокойной ночи, сестрёнка, — Канаэ ласково коснулась её макушки и так же тихо вышла за дверь, как вошла несколькими часами ранее. Следующим утром Шинобу разбудил звонок телефона. Инспектор, который изрядно помотал ей нервы днём ранее, решил не дожидаться приемлемого времени, набрав номер Кочо в восемь утра. Снова требовалось её присутствие — уже в опечатанной лаборатории университета. Шинобу со звучным стоном уронила голову на подушку сразу после завершения раздражающего разговора. Наспех приняв душ и приведя себя в порядок, Кочо поспешила разобраться со всеми делами на сегодняшний день, пока на это оставались силы. Выходя из квартиры, Шинобу почти нос к носу столкнулась с курьером в форменной одежде Rakuten Delivery. Молодой парень сделал быстрый шаг назад, чуть стушевавшись. — Доставка завтрака, — быстро выпалил курьер. — Мы не заказывали, — предчувствие вызвало внутри знакомую тревогу. Курьер быстрым движением огляделся, убеждаясь, что вокруг никого нет, кроме него и Шинобу. Под коробкой с едой он держал какой-то предмет, сильно напоминающий белый конверт. — Это вам. Не спрашивайте. Адресат велел отдать спустя время. Зоркий глаз Шинобу не ошибся: в руках действительно оказался белый конверт — без адреса, без отправителя и каких-либо опознавательных знаков. Пальцы ощутили края письма, запечатанного внутри. Курьер быстрым шагом спустился с этажа, исчезнув из поля зрения. — Постойте… — крикнула Шинобу, но ожидаемо не услышала никакой заминки. Открывать конверт она не спешила, хоть и догадывалась, от кого именно получила это письмо.