Тьма улыбается мне

      Бабушка подозрительно рано вернулась со своих посиделок с подругами. На ее лице ясно читалось, что мне сейчас предстоит не слишком приятный разговор.       — Яра, я все понимаю, — такое начало не предвещало ничего хорошего. Я нервно постукивала ногтем по клеенке, отведя взгляд. — Тебе сейчас тяжело. И я хочу надеяться, что про тебя просто сочиняют сплетни… Но какого ж лешего все, как один, видя меня, рассказывают о тебе такие ужасы? Там одна история другой страшнее, меня чуть удар не хватил!       Я сжала губы. Значит, моя вчерашняя прогулка привлекла больше внимания, чем хотелось бы. Ожидаемо. И как мне теперь объясняться? Моя бабушка, может, и ведьма, но если я возьмусь пересказывать ей все события прошедших дней, то даже она с полной уверенностью скажет, что по мне плачет дурка. И будет совершенно права.       — И что рассказывают? — спросила я, отпивая чай. Уже остыл, еще и слишком горький получился, зараза.       Лучше пока притворюсь дурочкой.       — Вчера ты разгуливала по деревне бог знает в чем! И главное, каждый говорит свое! Кто-то сказал, что ты была с ног до головы перемазана кровью, кто-то — что ты будто только из реки вылезла, а кто-то вообще мне говорил, что ты в чем мать родила ходила! Позор-то какой… — Бабушка закрыла лицо руками. Будто это о ней такие слухи ходят. Я же не знала, что мне делать: засмеяться в голос или начать негодующе материться. В итоге предпочла не делать ни того, ни другого. — Знаешь же, как здесь все сплетни любят… Выходит так, что ты либо топилась, либо проводила какой-то ритуал, либо, прости Господи, всю ночь плясала с чертями в лесу, оклемавшись только утром. Это даже не самое худшее. Еще кто-то нашел у своего двора дохлых воронов, так это тоже к тебе приписали! Чего я только не наслушалась!       Я молча пила чай, раздумывая, как же мне поступить. Слышать такое о себе, конечно, не слишком приятно, но моя репутация заботила меня в последнюю очередь.       Вся эта чертовщина, безусловно, волновала меня с самого начала, но теперь она уже перестала быть проблемой трех подростков, и о ней заговорила вся деревня… Да и сама ситуация с каждым днем все хуже. Благо, сегодня я хотя бы не мучилась от недосыпа и голода — всю ночь дрыхла, как убитая, а организм, кажется, уже настолько отчаялся достучаться до меня, что я вовсе перестала чувствовать эту ужасную боль в животе. Наверное, это значит, что все уже совсем плохо?       Ладно. Сейчас меня волнует не это. Как бы мне оправдаться перед бабушкой? Видно, что эти слухи ее довольно сильно взволновали. Да не то слово. Кажется, если я скажу что-то лишнее, то ее сердце не выдержит и остановится. А она, между прочим, единственный человек, готовый нести за меня ответственность… Так что, если бабка умрет, то мне прямая дорога в детский дом.       — Ого… — протянула я. — Ну, честно говоря, я не помню, что вчера было.       «Хуже ответа и быть не могло, браво!»       — Совсем? — Бабушка ошарашенно глядела на меня.       — Абсолютно.       Тупым взглядом я уставилась на бабушку, чтобы она точно убедилась, что спроса с меня никакого быть не может.       — Кошмар какой, — вздохнула она. — И как мне прикажешь всем объяснять твою вчерашнюю выходку, раз ты ни черта не помнишь?       «А черта я как раз помню, — усмехнулась я про себя. — Ладно-ладно, об этом ей знать необязательно».       — А ты скажи… — Я задумалась. — Скажи, что на меня собаки бродячие напали. Вроде все логично, нет?       — Лучше, чем ничего. — Бабушка достала из шкафчика свое вязание и вновь застучала спицами. В последнее время она слишком часто нервничает… — Знаешь что, Яр? Постарайся не ходить больше в лес. Я за тебя беспокоюсь, так что... не надо.       Последние слова прозвучали весьма тревожно. «Она начала что-то подозревать?»       Я решила оставить ее наедине с ее вязанием. Говорить нам больше не о чем.       В коридоре я почти споткнулась об Окурка, который весело игрался с черным длинным пером. Я собиралась привычно сделать вид, что кота в этом доме нет, но в мою голову с небольшим запозданием постучался вопрос.       «Откуда эта мелкая дрянь достала перо?»       Матвей слишком пекся о своем питомце, так что на улице Окурок не бывал с того самого дня, как его подобрали. А откуда в нашем доме взяться перу ворона?       «Да откуда угодно, — успокаивала себя я. — Мало у нас здесь воронов, что ли? Летают над домом, перья роняют… Может, Матвей специально отдал Окурку этот мусор, чтобы он поиграл? Или ветром занесло? Да кому не все равно, как оно могло здесь оказаться! Чего ты так за него уцепилась?»       Но меня никак не могло отпустить это противное ощущение от взгляда на перо. Мое сердце будто пронзала холодная игла, стоило мне только вспомнить... Конечно, это был сон, но лишний раз проверить можно.       Я пулей вылетела из дома, хлопнув дверью, и понеслась на задний двор. В окно кухни бабушка гаркнула: «Если ты опять начудишь, я тебя перед всей деревней оправдывать не буду!»       Ноги сами несли меня к поленнице, прильнувшей к стене дома. Кровь шумела в ушах, а в голове только одно: «Это был сон, это сон, сон…» Меня бил озноб, хотя воздух чуть ли не рябил от жары. Дрожащими пальцами я раскидывала сложенные ровными стопками дрова.       Я не помнила, куда именно запихала труп ворона в своем сне, не помнила, складывала ли потом дрова с такой аккуратностью… Воспоминания были обрывочны, но если я найду здесь то, что ищу…       «Разумеется, я здесь ничего не найду, — нервно усмехалась я, продолжая разгребать дрова. — Какой же это бред, чем я занимаюсь?..»       Гнилостный запах, запоздало долетевший до моих ноздрей, сразу понизил мою уверенность до нуля. Пальцы наткнулись на что-то склизкое, мягкое и, кажется, шевелящееся. Я отдернула руку, стряхнув с нее жирную личинку. Мое лицо непроизвольно скривилось. Заглянув за дрова, я увидела то, чего и следовало ожидать.       Ворон стал какой-то зеленоватый, покрылся слизью и темными пятнами. Мясные мухи уже успели отложить на него свои яйца, и теперь плоть дохлой птицы увлеченно поедали крупные личинки. Они копошились белой массой, наползая друг на друга так, что самого ворона едва было видно.       На него же меня и вырвало. Непонятно чем, если мой желудок пустовал все последние дни. Но проверять я не стала. Вглядываться в это добро у меня не было никакого желания.       Я закидала всю эту гадость дровами, как смогла, но более-менее аккуратно, чтобы никто не вздумал их переложить. Если бабушка обнаружит вот это, то у нее появятся огромные вопросы, и не дай Бог она решит задать их мне.       Я была бы рада забыть все это. Бывает же, что мозг решает задвинуть травмирующие воспоминания подальше ради своего же блага. Тогда, наверное, пришлось бы вырезать почти все, что связано с этой проклятой деревней… Жаль, что так не получится.       Никаких сомнений в собственном сумасшествии у меня не осталось. Я отлично понимала, что значит обнаруженный труп ворона. Это не было сном. А значит… Значит…       Воспоминания об этом вызывали у меня повторные рвотные позывы.       Я могла бы оправдать все бесами и прочими радостями жизни. Бесполезная попытка убежать от реальности. На самообмане я далеко не уеду. Все последние дни никак не могли быть реальностью. Начать все это перечислять — любой скажет, что такое мог выдумать только больной человек. Мне оставалось только смириться с этим окончательно, рассказать все бабушке и ждать, пока за мной приедут санитары. Уж лучше я буду валяться со своим бредом в дурке, чем находиться на свободе без должного лечения.       Пока я еще могу рассуждать здраво — это радует. И мне совершенно ясно, что мои галлюцинации слишком сильны. Еще немного, и они полностью захватят мой разум, я больше не смогу оценить свое состояние.       Болезнь прогрессирует чересчур быстро — за какие-то там шесть дней я превратилась в черт знает что. Почти поверила во всякую чертовщину. Кажется, я и правда убила ворона, как минимум одного. Если я способна на это, то дальше — больше. Моя стремительно разлагающаяся психика вскоре дойдет до того, что я возьму нож и пойду вырезать людей.       Лучше мне прекратить бегать от правды и признать свою опасность для общества.       «А тебе не кажется, что по-настоящему больные люди не задаются вопросами о своей адекватности?»       Вот это меня и убивает. Но в любом случае я уверена, что в психушке мне будет безопаснее. Все это началось из-за переезда в деревню. Думаю, в отдалении от нее меня все-таки отпустит. Может, если мне пропишут правильные таблетки, я поправлюсь. Может, даже полностью реабилитируюсь и стану нормальным человеком.       Дверь в дом хлопнула. Я испугалась, что это бабушка вышла проверить, чем я тут занимаюсь, но из окна кухни раздался визгливый голос Тиновны.       — Марк совсем уже от рук отбился! — она с ходу начала жаловаться бабушке, даже не поздоровавшись. — Вчера и сегодня почти все время на кровати лежит, ничего не делает. Говорить перестал, сегодня есть отказался. В край обленился…       — Это не ко мне, — по тону бабушки было ясно, что она была бы рада выпроводить Тиновну прямо сейчас.       — Почему? Налицо же — порча! — Тиновна будто не понимала, что проблема в ней.       — Не порча, а с головой проблемы. Я в этом не разбираюсь, — сухо ответила бабушка. — Ты, Аль, сама ребенка довела, а винишь во всем чертей. Тут психолог нужен, а не я.       «Тиновне психологическая помощь нужна в первую очередь…»       — От психологов этих никакой пользы. — Она даже более тупая, чем мне казалось. — Уж от кого, а от вас, Нина, я такого не ожидала услышать!       Бабушка тяжело вздохнула.       — Я могу еще раз снять порчу, — произнесла она. — Кто же их на твоего племянника каждый раз наводит, даже не знаю…       — Спасибо вам, вы меня выручаете! — Тиновна сразу повеселела. Как же она уверена, что хоть чем-то помогает племяннику…       — А ты, Аль, не думай, что я постоянно за спасибо работать буду. В этот раз, будь добра, плати деньгой.       Пока Тиновна вяло возмущалась, я тихо прошла под окном кухни и почти побежала по дороге в сторону их с Марком дома. Пока эта кикимора сидит у нас, я обязана сделать хоть что-то.       Я не тратила время на разглядывание окружения. Пробежала мимо кричащих мне вслед мальчишек, мимо бабок, вопрошающих, куда я так рванула. Будто у них своих дел нет. На страшного мужика повезло не наткнуться. Так что расстояние я преодолела куда быстрее, чем в прошлый раз, хоть и ужасно выдохлась.       Я уже успела понять, что в деревне всем плевать на твое личное пространство. Все спокойно заходят в дворы знакомых, как к себе домой, или кричат под окнами, чтобы хозяин вышел. Так что, наверное, не было ничего страшного в том, что я перелезла через забор чужого двора. Безусловно, пока я обходила дом Тиновны, пытаясь понять, какое из окон ведет в комнату Марка, меня грыз страх, что кто-нибудь увидит меня и подумает что-то лишнее. Но нет, обошлось.       Сунув голову в окно с открытыми ставнями, я тут же поняла, что нашла то, что искала.       — Что ты здесь делаешь? — поинтересовался Марк из самого темного угла комнаты. Впрочем, все помещение было погружено в давящий полумрак. Даже воздух здесь был холоднее, чем на улице, несмотря на открытое настежь окно.       Встав на какой-то неаккуратно выступавший из стены кирпич, я перегнулась через подоконник. А то до этого мне пришлось прыгать, чтобы увидеть хоть что-то в комнате Марка.       Обставлена она была довольно скудно. Парта, шкаф, кровать, на большее, видимо, Тиновна денег зажала. На письменном столе стопкой сложены какие-то бумажки и учебники. Единственное, что хоть немного добавляло комнате индивидуальности, — это расклеенные по стенам рисунки. На обычной бумаге, на вырванных из тетрадей листах, где-то даже на салфетках. Рисунков было столько, что обоев под ними практически не было видно. В основном это были портреты или пейзажи, нарисованные простым карандашом или черной ручкой. Очень талантливо, но стиль у него был довольно своеобразный. Люди на рисунках либо подвергались пыткам, либо были слишком уродливы, а иногда изображенное нечто даже близко не напоминало человека. А пейзажи нагоняли только тоску и тревогу. Странно, что Тиновна еще не сорвала все это добро со стен.       В общем-то, самым подходящим элементом декора в этой комнате была бы петля.       Марк своему обиталищу соответствовал полностью.       В своем стабильно-черном тряпье он почти сливался с простынями на кровати. Болезненно-белое лицо на таком контрасте выглядело совсем уж мертвецким. Он даже не утруждал себя тем, чтобы смотреть на меня, направив пустые глаза в потолок. Волосы, о которых он обычно заботился, сейчас больше напоминали гнездо. На лице Марка не было ни грусти, ни усталости. Оно не выражало абсолютно ничего. Если бы он не говорил пару секунд назад и не моргал иногда, я бы решила, что на кровати лежит труп.       — Решила проверить, насколько все плохо.       — Довольна? — Было похоже, будто говорит он крайне неохотно. Он и раньше был неболтливый, но сейчас все стало как-то совсем печально.       — Что твоя тетка с тобой сделала, что тебе так плохо? — Отвечать на его вопрос я не видела смысла.       Марк долго молчал, и я уже решила, что не заговорит вовсе, но потом он все-таки выдал:       — Не в ней дело.       «Да ну, — раздраженно подумала я. — Он действительно не считает ее виноватой? Может, еще и оправдывать начнет?»       — А в ком тогда? — Из него каждое слово вытягивать насильно придется.       На это он и вовсе предпочел не отвечать. Я поняла, что диалог с ним в таком состоянии вести — гиблая затея.       Если до Тиновны так и не дойдет, что ее племяннику нужна помощь не моей бабки, а психолога, то Марк так, может, и умрет.       — Уходи, — вдруг сказал он.       — Вот уж нет. — В обществе одной только своей тетки он совсем умом тронется. — Ты планируешь и дальше так лежать?       — Да. Уходи, — повторил Марк. — Мне от тебя только хуже.       Ну да. Я уйду, раз уж он того так хочет, оставлю его валяться здесь и покрываться плесенью, наедине с психопаткой-Тиновной. Она вместо нормальной помощи продолжит на него орать и иногда ходить к моей бабке, думая, что в какой-то очередной раз порчу она все-таки снимет, и Марк станет точно таким, каким она его хочет видеть. А он не станет.       Теперь я даже не была уверена, так ли все плохо у меня. Я хотя бы полна желания что-то исправить, а этот, видимо, надеется только сдохнуть голодной смертью. Может, он считает, что на том свете ему будет лучше.       — Скажешь, в чем проблема, и отстану, — начала торговаться я.       — Я не знаю.       Мы минут пять пробыли в гудящей тишине. Я пялилась на него, Марк — в потолок. Он уже понял, что я просто так не уйду.       — Бог меня, наверное, ненавидит, — сообщил наконец он.       — Думаешь, Бог виноват в том, что тебе плохо?       — Нет. Я виноват.       Как же он раздражает. Наверное, не очень так думать о человеке, у которого почти вся жизнь напоминала заключение в колонии строго режима. Но со стенкой у меня и то получился бы более результативный диалог, чем с Марком. Мне даже его логика непонятна. Может, это и к лучшему. Он верующий, а уж что у таких людей в головах творится, мне и знать не хочется…       Скрипнула калитка. Я вздрогнула.       — Тетя пришла, — констатировал Марк. — Если увидит тебя, плохо будет обоим.              — Ладно. — Дальше рисковать мне уже не хотелось. — Не смей тут дальше так разлагаться, понял?       — Постараюсь, — в его интонации появилось что-то вроде усмешки. Уже лучше. — Пока?       — Не прощаюсь.       Когда хлопнула входная дверь, я свалилась с кирпича, ушибив локоть, и побежала к калитке. Благо, Тиновна меня не заметила.       Обратно я шла уже не так резво. Разговор с Марком вымотал как эмоционально, так и физически — а вы попробуйте стоять на маленьком выступе в стене около пятнадцати минут подряд. Нога теперь болела.       Ко мне подбежали деревенские мальчишки. Я почему-то была уверена, что сейчас они будут кричать мне что-то неприятное, но они довольно вежливо поздоровались и начали какой-то допрос.       — А ты где живешь? А ты сестра Матвея, да?       — С ним все хорошо?       «С чего бы ему было плохо? — не поняла я. — Его весь день дома не было, с ними же играл. Это мне у них стоит интересоваться, хорошо с ним все или нет».       — Не знаю. Вы зачем спрашиваете? — Я бегала взглядом по макушкам окруживших меня детей, пытаясь найти своего брата. Его среди них почему-то не было.       — Так он с нами сегодня гулять не вышел, — сказал кто-то. — Обещал, но так и не появился. Мы подумали, заболел, наверное?       Стыдно признать, но я за весь день ни разу не задавалась вопросом, где мой брат. Хотя с чего бы мне о нем так печься? Уже не маленький.       — Сейчас я домой зайду, посмотрю, как он. — Я попыталась отстраниться от окруживших меня детей. — Я вам обязательно все скажу.       В дом я практически влетела, забыв о разболевшейся ноге.       — Что случилось? — взволнованно спросила бабушка.       — Где Матвей? — почти выкрикнула я.       Отец свернет мне шею, если окажется, что с ним что-то случилось. Не удивлюсь, если он и правда на такое способен.       — А разве не с друзьями? — Бабушкины глаза стали по пять рублей.       — В том и дело, что нет. Они у меня спрашивали, где он, не болеет ли. — Я заглянула в комнату брата. Пусто. Телефон лежит на кровати. Я так же бесцеремонно распахнула дверь в ванную — там его тоже не было.       — Ну что? — спросила бабушка, встав позади меня. Будто сама не понимает.       — Пропал, — сказала я. Неприятное слово.       Мне на ум пришло только два варианта, куда этот полудурок мог деться. Я даже не знала, какой из них хуже.