Тьма улыбается мне

      Поначалу никто не хотел разводить панику по поводу пропажи Матвея — бабушку, моментально начавшую бегать по деревне и спрашивать у каждого встречного о ее любимом внуке, все пытались успокоить и заверить, что все будет нормально. Что бы ему ни взбрело в голову, всем хотелось надеяться, что у него достаточно мозгов, чтобы до вечера вернуться самостоятельно. Деревенские жители, кажется, и забыли, что у них несколько лет назад пропадали люди, а потом находились мертвыми или не находились вовсе. Все, кроме бабушки, были уверены, что с мальчиком точно не могло случиться ничего плохого среди бела дня.       А я точно знала, что еще как могло.       Идти к дядьке с красным Жигулем и спрашивать, не у него ли мой брат, мне как-то не хотелось. Но можно было высказать свои подозрения бабушке — долго я с этим тянула, хотя не следовало. Деревенская общественность точно возмутится, узнав, что столько лет у них под боком жил такой жуткий тип.       Я, до этого державшаяся на расстоянии от бабушки, подошла к ней, оттащив от очередной старушки, которая, разумеется, понятия не имела, где Матвей.       — Думаю, что знаю, где он может быть, — сказала я. — Точнее, я просто подозреваю одного человека…       Я очень кратко пересказала случившееся на станции, не вдаваясь в подробности и опустив причину, по которой потенциальный маньяк от нас отстал. Вместо этого я малость приврала, что его прогнал работник станции. Прозвучало, кажется, убедительно.       — Что ж ты раньше не говорила? — Бабушка схватила меня за локоть и поволокла куда-то. На ее лице читалась решительность и праведная злость. Я успела испугаться, что она сейчас потащит меня к тому мужику, но, благо, она просто довела меня таким образом до дома. — Сидишь дома и никуда не высовываешься. Дверь изнутри запрешь. Будет стучать кто угодно, кроме меня, — не открывай. Я не переживу, если еще один ребенок куда-то пропадет.       Мне и так не слишком хотелось куда-то выходить. Я пообещала бабушке, что останусь дома до ее прихода. Дверь, как она и сказала, заперла.       Поглядев в окно на кухне, я поняла, что бабушка начала собирать какую-то старушачью армию, видимо, для взятия дома того дядьки штурмом. Выглядело это достаточно комично, несмотря на складывающуюся ситуацию. Я про себя хмыкнула и от нечего делать стала заваривать чай. А чем мне еще заниматься в пустующем доме?       После этого я взяла книгу и расположилась на кухне, закинув ноги на столешницу — пока никто не видит, имею полное право сидеть, как мне удобно. Окурок забился за холодильник и то ли заснул, то ли специально старался не издавать ни звука. Этот комок черноты меня все еще боялся.       Бабушкин дом еще никогда не казался таким молчаливым и пустым. Не то чтобы я скучала по шуму, издаваемому Матвеем и по шипению какой-то дряни, которую бабушка жарила на сковородке в жирном и вонючем масле. Однако в такой непривычной обстановке было даже немного… жутко.       В последний раз, когда я осталась дома одна, не произошло ничего хорошего.       Отпивая чай, я обожгла язык. Посмотрела в окно, уже ожидая, что произойдет что-то подобное — в этот-то раз я не позволю никому лезть мне в голову и потрошить ворона моими руками. От одного воспоминания передернуло и чуть не вывернуло уже во второй раз за день.       Но, кажется, продолжения банкета все же не планировалось. Как бы я ни пыталась вспомнить, был ли в небе хоть один ворон после того, как вскрылась пропажа Матвея, ничего подобного в памяти не всплывало. Это было неким поводом для радости… Хотя нет, что-то мне подсказывает, что это не совпадение.       Вороны, наверное, как-то связаны с тем, что Матвей пропал. Эти пернатые сволочи постоянно кружат надо мной, так почему же теперь, когда я осталась одна, они на меня не нападают? Вот она я, разбейте окна, влетите на кухню и разорвите меня на части — было уже, проходили…       Хотя как они могли быть к этому причастны? Что-то я сомневаюсь, что они в состоянии поднять моего брата на воздух и куда-нибудь утащить. Вороны, конечно, птицы крупные, но и Матвей не пушинка. Да и что за бред я вообще представляю — если бы вороны всем скопищем решили украсть мальчика днем посреди деревни, это бы точно не осталось без внимания. Уверена, об этом бы уже знали все деревенские.       За такими размышлениями мне пришлось отложить книгу. На какую-то дельную мысль меня мог бы натолкнуть Калиго — он, вероятнее всего, знает, что случилось. Но сейчас, как назло, именно когда так понадобился, он молчал. Какие у него на то причины, я не имела ни малейшего понятия. Может, Калиго и правда не осведомлен о том, что произошло. А может, принимает в этом непосредственное участие прямо сейчас, и у него нет времени на общение со мной.       Я надеялась, что эти мои мысли как-то ущемят его эго, и Калиго все-таки выдаст хоть что-то, однако этого не случилось. А меня, несмотря на это, не покидало ощущение, что он слышит все, что я о нем думаю, но отмалчивается умышленно. Не знаю, каким образом работает наша с ним коммуникация, но мне почему-то казалось, что какая-то ментальная связь определенно имеет место.       «В полудни бес твой почивает».       Слова ворона внезапно всплыли в памяти. Я задумчиво поглядела на часы. Ну да, сейчас час дня, но можно считать за полдень. Допустим.       Я вздохнула и отпила еще чаю. Никак не могу понять, как же мне удается так быстро привыкать ко всему и еще верить в эту религиозно-мифологическую ересь. Но в сложившихся обстоятельствах довольно сложно сохранять рациональное мышление...       Можно считать, что со всем этим я уже смирилась.       Чем заниматься в пустующем доме, я не знала. Читать никак не выходило — лишние мысли лезли в голову, текст я читала только глазами, совершенно не улавливая содержимого, за исключением нескольких обрывочных фраз. Есть совершенно не хотелось — а я-то уже почти привыкла к перманентному голоду. Чай был выпит. И в тишине, нарушаемой только тиканьем часов, гудением холодильника и надрывным клекотом какой-то птицы на яблоне за окном, даже, кажется, не крылось никакого подвоха.       И в такой чересчур мирной обстановке, которой уже давно не наблюдалось, я, как ни странно, чувствовала себя до ужаса неуютно. Никак не удавалось отделаться от ощущения, что скоро что-то случится — проснется Калиго и подкинет мне порцию галлюцинаций или вороны возьмутся за свои прямые обязанности и начнут пытаться меня сожрать (а я, в свою очередь, кого-то из них). А если совсем ничего паранормального сегодня не планируется, то, как минимум, на меня обрушится эта чудесная балка под потолком — как раз в тот момент, когда я успею расслабиться.

***

      Около трех часов я промаялась дурью, так и не дождавшись никаких проблем на свою голову. Бабушка порадовала своим возвращением, хотя у нее самой вид был отнюдь не счастливый.       Бабушка первым делом, не здороваясь, схватилась за свое вязание. Спустя пару минут в тишине, наполненной моим непониманием, она начала рассказывать, что выяснилось за последние часы.       Жуткий мужик с красным Жигулем (бабушка называла его Ильичом) был очень удивлен толпе старушек у своего двора. Он совершенно спокойно провел их в свой дом, даже показал сарай — никаких намеков на то, что он держит у себя похищенных детей, не обнаружилось. Когда моя бабушка спросила, что это он вытворил на станции, Ильич пожал плечами и сказал, что, должно быть, «вышло какое-то недоразумение и дети меня не так поняли». По его словам, ничего плохого он делать не намеревался. Ну надо же.       По бабушкиному рассказу я окончательно пришла к выводу, что Ильич либо забыл, чего так напугался на станции, либо очень качественно скрывает.       Однако бабушка была так подавлена не столько из-за того, что единственное подозрение оказалось ложным, сколько из-за другого события.       Одинокая женщина, жившая совсем недалеко, буквально через дорогу, сегодня была обнаружена истерзанной в своей кровати. Ее подруга, пришедшая в гости и обнаружившая нечто, что даже телом назовешь с натяжкой, была не в себе и до сих пор не смогла заговорить. Местный участковый — пропитый усатый дядька в возрасте, который давно не занимался ничем серьезным, кроме мелких краж и соседских междоусобиц, вышел из избы убитой с «потемневшим лицом». Подозреваю, что это спровоцирует его очередной запой.       — Ладно, что уж тебе такие ужасы слушать, — прервала свой рассказ бабушка. — С Матвейкой-то, надеюсь, все хорошо… Ой, тревожно мне теперь. Думала, может, и правда просто гуляет, а после такого страшно мне за него…       Видимо, проблемы не исчезли, а просто переключились с меня на кого-то еще.       Меня почему-то невероятно тянуло пойти и глянуть, что там происходит у дома погибшей и послушать, что болтают местные. Уверена, они уже выдумали сотни версий произошедшего. Но бабушка жестко пресекла мои порывы:       — Пока не узнается, что случилось и кто это сотворил, от дома ни на шаг не отойдешь.       Вот так я и оказалась на домашнем аресте. Разумное, вообще-то, решение. Но я-то больше остальных знаю, в чем дело. И меня наполняла уверенность, что если я вовремя не вмешаюсь, то моего брата ждет примерно то же, что и ту женщину. Если это еще не случилось…       Но спорить с бабушкой было бессмысленно — я это и сама понимала.       Сидя у себя в комнате, я почти непрерывно пялилась в окно, иногда даже осмеливаясь по пояс высунуться и глянуть на небо. Ни единого ворона. И как бы я ни напрягала свой слух, мне не удавалось уловить даже отдаленного карканья.       Казалось бы, разве не здорово? Но на меня это невероятно давило. Почему они от меня отвязались? Судя по словам того ворона, у них было явное намерение убить меня, хоть я так и не поняла для чего. Затаились и ждут, пока я ослаблю бдительность? Или все же нашли кого-то получше?       И Калиго — будь он проклят — все еще не подавал никаких признаков своего присутствия. Что-то долго длится его послеобеденный сон... Хотя он говорил что-то про свои «силы», которые он тратит на каждое взаимодействие со мной. Может, они у него иссякли окончательно? Вроде это и хорошо — Калиго все-таки непонятная жуткая сущность, и намерения у него вряд ли самые добрые. Но он ведь спас мою жизнь. Правда, он же заставил съесть ворона… Черт знает, что у него в голове происходит. Ясно одно — без его вмешательства я мало того, что чувствую себя абсолютно непонимающе и потерянно, так еще и в случае чего спасать меня будет некому. Страшно думать, зачем я ему понадобилась живьем, однако пока я предпочитала пребывать в неведении, лишь бы не мертвой.

***

      Всю ночь я спала нормально — ни кошмаров, ни сонных параличей, только кромешный мрак и забытье. Не жалуюсь, конечно, хоть и напрягало меня это.       Проснулась я, когда солнце только еще намекало на свое появление. Бабушка, как всегда, ровно храпела за стеной. Ко мне же сон не шел. Хотя, будь моя воля, я бы поспала еще часов пять. Зачем ко мне вернулся нормальный сон, если я все еще продолжаю просыпаться ни свет ни заря?       Стоило мне хоть немного прийти в себя, как причину моего пробуждения стало невозможно игнорировать. Отвратительный комариный визг над ухом. И холод.       Я перестала с головой кутаться в плед, надеясь, что комар отвяжется, и я заодно перестану мерзнуть. Села на кровати и первым делом увидела подлетающие на легком утреннем ветерке кружевные занавески. И окно, распахнутое настежь.       Я сразу бросилась его закрывать. Неудивительно, откуда в таком случае взялся комар. Хотя нет, он был не один — их по моей комнате летало по меньшей мере штук десять. С маниакальной беспощадностью я уничтожила их всех, прежде чем замотаться обратно в плед и погрузиться в размышления насчет окна.       Забыть закрыть его я не могла — я его и не открывала, памятуя об отсутствии москитной сетки и ненавистных мне насекомых, которые могли пробраться в комнату. Теперь, видимо, из-за этой небольшой особенности ко мне залезло что-то похуже комаров, раз оно даже умудрилось самостоятельно открыть окно. А вдруг оно еще в моей комнате?       От этой мысли меня пробрали мурашки посильнее, чем от утренней прохлады.       Я снова ощутила себя восьмилетней девочкой, которая боится смотреть в шкаф или под кровать. В последнее время я часто чувствовала страх, но он был какой-то другой. Более понятный, полагаю. Попробуй не испугаться, например, когда тебя заживо жрут вороны. Но сейчас я даже не знала, чего точно бояться. Может, в моей комнате никого и нет, а окно открылось по любой из множества не мистических причин.       Но после всего, что со мной произошло, для меня стало чем-то само собой разумеющимся первым делом сваливать все на бесов. Марк на меня плохо влияет...       В итоге самым умным, до чего я додумалась, стало решение продолжать сидеть на кровати. Выбегать из комнаты, когда по дому теоретически бродит неведомая хтонь и, может, ждет меня прямо за дверью, казалось мне не слишком разумным.       Пусть сначала проснется бабушка, пойдет в ванную, на кухню, заглянет ко мне — вот тогда я, возможно, и сдвинусь с места, но сейчас меня ничто не заставит лишний раз даже пошевелиться.

***

      — Что значит «не буду»? Ты ни вчера, ни сегодня ничего не ела! Ты воздухом питаешься или лезешь в холодильник только тогда, когда я из дома ухожу? Если ты от голода умрешь, что я твоему отцу скажу?       «Не думаю, что ему есть до этого дело», — пронеслось в моей голове, но озвучивать это я не стала.       Вообще бабушка была права — со вчерашнего дня мой желудок ничего, кроме чая, не посещало. Но это бы не заставило меня есть оладушки. У меня и так с ними травматичный опыт. Но бабушка, видимо, хочет, чтобы этот опыт повторился.       — Пока не съешь все, из-за стола не выйдешь.       Как же быстро этот божий одуванчик превращается в домашнего тирана. Хоть и из благих побуждений.       Я прожигающим взглядом смотрела на горку оладушек на своей тарелке. От одного их запаха меня выворачивало, но я прилагала все усилия, чтобы мое отвращение не было так заметно. Надеюсь, бабушка все же отлучится куда-нибудь, и я смогу благополучно избавиться от них.       — Матвея уже почти сутки нет. Может, пойдешь заявление напишешь? — спросила я. Пыталась растянуть, так сказать, удовольствие от завтрака.       — Я еще вчера написала. — При упоминании Матвея бабушкино лицо вмиг приобрело сероватый оттенок. — Участковый пытался отмазаться, мол, перебесится твой внук и вернется, но я ему чем надо пригрозила, и он спорить не стал…       Как удобно быть на правах колдуньи в деревне, полной суеверных идиотов.       — Но толку-то от этого? Из-за смерти Жанночки — царствие ей небесное... — Бабушка довольно искренне перекрестилась. А она выходит из образа ведьмы. — ...у него теперь дел по горло. Матвея сейчас никто искать не будет.       Я распиливала оладушки на маленькие кусочки и глотала, почти не жуя. К горлу начинала подбираться тошнота, которую мне приходилось сдерживать.       Мой взгляд концентрировался на всяких неприятных деталях. Желтые капли масла на сковородке. Засохшая по краям банки сгущенка. Липкие пятна какой-то дряни на клеенке. Жирная чернющая муха на краю моей тарелки, потирающая передние лапы и явно вознамерившаяся потоптаться по моим оладушкам. Бабушка этого не замечала и с большим аппетитом завтракала, но мне от этих мелочей почему-то становилось дурно.       — Ума не приложу, куда он мог деться. — По лицу бабушки покатилась слеза. — Душой чувствую, что-то нечисто, ну не мог же он сам…       Разрыдаться у бабушки, благо, не получилось — спустя минуту ее глаза высохли, а голос вернул свою обыкновенную интонацию. Этому я обрадовалась, потому что не знала, что стала бы делать, если бы у нее вдруг началась истерика.       Спустя пару минут она все же спешно доела (я к тому времени успела запихать в себя чуть меньше половины завтрака) и встала из-за стола.       — Пойду я. — Бабушка накинула на голову платок и пошаркала куда-то в коридор. — Буду деревенских просить помочь Матюшу искать. А ты доедай!       Мои надежды оправдались. Все же у нее есть другие заботы поважнее.       Как только входная дверь хлопнула, я переложила оладушки обратно в сковородку. Хватило ума не поливать их сгущенкой, когда начала есть.       Уходя с кухни, я мельком глянула в окно. Спустя секунды две я переварила увиденное и тут же вернулась обратно. Нет, не померещилось.       Полицейские машины и труповозка. Сотрудники органов, толпящиеся рядом и совершающие какую-то активную деятельность. И люди из морга, погружающие в машину носилки с понятным содержимым. Моя бабушка стояла в сторонке и выглядела явно шокированной.       Появление полицейских и всего прилегающего было логично — рано или поздно это случилось бы. Даже довольно скоро приехали, видно, не лень кому-то отправлять сотрудников из города в такое захолустье. Но больше меня удивил тот факт, что почти сразу после первого работники морга погрузили в машину второй труп.       «Веселая деревенька», — только и подумалось мне. Даже как-то обрадовало, что я на домашнем аресте.       Бабушка тем временем оправилась от удивления и начала о чем-то увлеченно болтать с полицейскими. Люди в форме даже заинтересовались. Надеюсь, она не пойдет по делу как свидетель — тогда и до меня может дойти дело.       Я отошла от окна, чтобы не вдыхать запах оладушек и не привлекать своим любопытством внимание полицейских. Слегка запоздавшие рвотные позывы заставили меня посетить ванную. После этого я ушла к себе в комнату, хотя все еще немного боялась там находиться.       Сложно было сказать, что меня напрягало сильнее — появление второго трупа, потенциальная смерть Матвея (что было бы неудивительно с таким развитием событий) или же само присутствие в деревне ментов.       Если они заинтересуются мной (а они это сделают, если будут расследовать, хотя бы слегка стараясь), то я буду довольно важным свидетелем, как сестра пропавшего мальчика. А что я им буду говорить, давая показания? Правду? Или врать, что точно наведет их на определенные подозрения? Даже не знаю, что привлекательнее — острое психиатрическое отделение или детская колония.