береги(сь) себя.

После знакомства с Алисой пребывание в больнице стало чуточку легче. По крайней мере, не было так страшно сидеть в игровой никого не зная, так как синеволосая всегда обитала где-то под боком. Таскалась за ней как тень. Куда бы ни пошла, будь то процедуры, завтрак или просто прогулка по коридору, шла рядом абсолютно молча. Зато не было так одиноко. Лина иногда нагло подседала ей на уши, рассказывая рандомные факты. К примеру: сегодня с утра шли за таблетками, и она рассказывала об особенностях человеческой нервной системы, что у нас общий объем памяти равен около 1000 терабайтам, что скорость передвижения нервного импульса более 300 км/ч по всему организму. Алиса лишь кивала, смотря куда-то сквозь девушку. Поначалу было неприятно, что её не слушают, но спустя пару дней она привыкла. Говорила ей обо всём, что думала. А по ночам шептались уже обе. Сидели на подоконнике до и после обхода санитаров, грея руки друг друга, шепча разные истории, рассказывая малую часть прошлого. Но этого было правда достаточно, чтобы подавить одиночество. Евангелина осознавала, что она не одна, что рядом есть человек, который ей поможет. Человек, который постоит на стрёме в душевой и скажет санитарам, если станет плохо. В очередной зимний вечер они снова ходили по коридору, ошиваясь возле игровой, а после направились в одно место, которое ей так яро желала показать Алиса. Это оказался живой уголок. С черепашками. Лина как заворожённая смотрела на террариум с живностью, а Алиса с насмешкой добавила: — У них тюрьма в тюрьме, — она улыбнулась, — бедняги. — Есть такое. Как думаешь, кто додумался их поместить сюда? — Иринка. У неё у сына было дохуя черепашек, а потом он съехал в Мск учиться. Теперь они тут. Она им как… ну, этот… блять, как его… Спрингтрап? — Сплинтер? — Алиса посмотрела на неё озаренно и щелкнула пальцами. — Да! Крыса эта, которая черепашек-ниндзя выращивала. — Спрингтрапа ты, конечно, удивительно, что вспомнила. Древняя. Сыпешься уже? — Лина мягко ухмыляется, поднимаясь с колен и отходя от террариума. — Да завали ты. На два года меня младше. — Я ж говорю — старуха. Алиса прописывает ей мягкий удар по плечу и садится на скамейку, окружённую хлорофитумами и прочими бабушкинскими растениями. Они у дяди Славы дома раньше висели, на лестничной площадке. Она помнит, как ходила их поливать, когда он ночами пропадал в поисках загулявшей мамаши. И зачем ему это всё было? Нянчился с ней как с трёхлетним ребёнком. Носился, холил, лелеял, но наркоту-то сам ей передавал. Сам выращивал, как потом выяснилось, траву. А имея в рукаве козырь под именем «Хороший дилер», отдавал ей подешевле. Её иногда пугало то, как легко она находит плачевные воспоминания о прошлом даже в простых вещах, по типу растений. Настоятельно проигнорировав вопрос «Всё ли нормально?», ушла в столовую, отмахнувшись, что устала и в сон клонит, оставив Алису в гордом одиночестве с черепашатами. Лина дошла до столовой в гордом одиночестве, а через пару минут подошла синеволосая и плюхнулась рядом, двигая тарелку с противоположной стороны стола к себе. — Может, расскажешь, что случилось? — она выглядела слегка обеспокоенной, хоть ей это обычно не свойственно. — Я не хочу, мне нечего тебе рассказывать. Алиса замолчала и, увидев злобный взгляд, направленный на себя, подавила очередной вопрос, принявшись есть запеканку, периодически отхлёбывая чай. Спустя пару минут, заметив, что «собеседница» доела, принялась мусолить предыдущий вопрос. — Тебя что-то тревожит? Мне не нравятся твои резкие перемены в настроении. Раздражает, серьёзно. — Кто бы говорил о переменах в настроении, — заметив растерянный взгляд, она осеклась, — извини, на эмоциях. Просто… просто тяжело тут. Выйти хочется, а мне врачи ещё месяц пророчат. Чувства подавлять тяжело, ничего же с собой делать тут нельзя, и… — её внаглую перебили. — Я тебя понимаю. У самой так. Но… я держусь. И ты тоже давай. Ради меня, ок? Натянув приободряющую улыбку, она ткнула её локтем в бок. — Договор получается? Ничего не делать до выписки? — И после. — И после, — Лина тепло улыбнулась, пожав ей руку. Доужинали в тишине, лишь иногда перекидываясь фразочками о сидящих за другим столом, о водянистости чая и холоде коридоров. Когда они доели, до конца ужина оставалось ещё 10 минут. Было решено дойти до нужного этажа, а после пройтись по отделению. Пока шли, разговаривали на различные темы. И внезапно речь зашла о родителях. — Ко мне дядя в воскресенье приедет, погулять обещал по территории, — Лина говорила, поднимаясь по лестнице, ведя рукой по стене, — а к тебе кто-нибудь придёт? Мама, папа или… — и снова её перебивают. — У меня нет никого. Лина опешила, останавливаясь посреди лестницы. — Как это нет? Ты из детдома? — Типа того, Лин, я не хочу об этом говорить, закрыли тему. — Ладно, извини… я не хотела, честно. Внезапно Алиса зашагала вверх по лестнице, ничего не объяснив совершенно. Лина постояла так ещё несколько секунд, а после побежала за ней. — Алис! Алиса, подожди! Алис, что случилось? — она догнала её и схватила за запястье, заставляя остановиться и наконец обернуться. — Я хочу побыть одна, ясно? — чересчур холодно произнесла та, выдергивая руку. И, оставив её на лестнице, ушла на второй этаж. Зашла в комнату, из прорези в матрасе достала «аптечку». Содержимое было совершенно не аптечное: лезвие и бутылёк перекиси. Оглянулась по сторонам, сунула коробочку в лифчик и шустро вышла из комнаты, уходя в туалет. Повезло. Никого. Встав в угол, слушая шаги в коридоре, развязала руку, разглядывая почти заживающие, объёмные шрамы. Рубцы всё ещё покрасневшие. Достав из нижнего белья то, что требовалось для получения внутреннего экстаза, тяжело выдохнула, решаясь. Хотя что тут и думать? Резко провела по руке, зашипев. Фактически «отмершая», по её мнению, кожа первые секунд 7 не подавала даже намёка на кровь, несмотря на то, что порез сильно разошёлся и показывал дерму. Миллиметр-два в глубину, наверное, есть. Но этого не хватило. Эмоции всё ещё бушевали, всё вокруг глушило вхождением в раж. Сердце стучало настолько, что хотелось его заглушить. Ещё. И ещё. Снова и снова, пока рука под гнётом эмоций не превратилась в кровавое месиво, которое позорно капало на пол вперемешку со слезами осознания. Осознания того, что она натворила. 17 Октября, вечерняя перевязка Алиса смотрела на санитарку, стоящую рядом с заведующим отделения. Обговаривали вопрос о переводе в 10-е отделение. Каждое слово отдавалось гулом в голове. Она просто не имела права туда попадать. Ей бы продлили срок нахождения вдвое, а не до обещанного совершеннолетия. Стоило ли говорить, насколько же было страшно? Думаю, нет. Она слёзно умоляла дать ей второй шанс, поверить ей, что она больше никогда не возьмётся за это дело. Первый и последний раз закрыть на это всё глаза и оставить тут. Заверяла, что улучшит поведение, не будет буянить, будет учиться, будет делать всё что угодно, лишь бы не туда. В десятке было ужасно. Комнаты запирались, у неё больше не было бы той свободы, что сейчас. Там не пускали гулять, там еду приносили в палату, там не пускали в игровые. Это был ебучий ад во плоти. Каждого ребёнка, находящегося здесь, буквально запугивали этим местом. Каждый до трясучки боялся попасть туда. Там были откровенные отморозки. Тяжёлые шизофреники, люди, серьёзно опасные для общества, для себя. Там постоянно происходила какая-то дичь. Оттуда никто нахуй не выходил не «овощем». Если чей-то организм и выносил эти изнасилования нейролептиками, то они отупевали до такой степени, что едва ли могли сложить 1 + 1. — Как тебе доверять после этого, Алис? Ты подбила всё доверие к себе. Ладно бы ты делала это ногтями или чем-то подручным, но ты пронесла в отделение нож. — Я правда не хотела! Я нашла его! — она рыдала так громко, что срывала горло. Оно болело и саднило. Ей в плечо вкололи укол. Спустя пару минут она растеклась по стулу, продолжая всхлипывать. Лишь бы не в десятку. Она молится. В голове прокручивает «Отче наш», пока мозг не разжижило до той степени, что её просто вырубило. Очнулась она наутро в своей палате. Господи, слава богу… она больше никогда не сделает этого.

***

Сев на диван, Лина смотрела за игрой детей. Разглядывала рисунки маленьких, которые рисовали какие-то несовместимые друг с другом объекты. Рядом сидела одна из разряда «дети овощного отдела», которая катала куклу по полу, шепча что-то настолько тихо, что слышно не было бы, даже если бы она сидела в сантиметре от неё. Она медленно покачивалась, смотря в пол, а после подняла взгляд на Лину, которая дёрнулась от холодка, идущего от окна. И больше взгляд не отводила, смотрела только в её глаза. Было жутко. Слегка. Хуже стало, когда мелкая резко подорвалась и зашагала к ней. Лина не успела среагировать, когда вдруг по голове прилетело куклой. И не слабо. Бровь дико жгло, она схватилась за лицо, пытаясь защитить себя от последующих ударов. Девчонка била метко и адски больно. Рвала волосы, хватала за горло, лупила в живот и виски. Девушка даже не поняла, почему не могла дать отпор. Ребёнок в два раза младше её. А санитарам кристаллически похуй. Их, блять, даже не было в игровой. Пересменка? Как же не вовремя. Почему вообще так происходит? Почему ступор так резко включился? Было невероятно больно. И мерзко. Но прекратилось всё через пару секунд под крик «Лиза, ебать твою мать», когда прибежала Алиса, хватая ребёнка в охапку, зажимая ей руки, чтоб не дёрнулась, однако резко отпустила, роняя девочку на пол, вскрикнув. Потому что она укусила её. И не слабо. Алиса тёрла руку. Что у неё с бинтом? Он завязан не так, как это обычно делают врачи. Наконец-то на крики прибежали санитары, забирая её в палату. А сопалатниц забрали в перевязочную. Пока Лине перебинтовали руку и бровь заклеили, а когда стали разбинтовывать руку Алисы, она резко схватилась за бинт, не давая его открыть, лишь добивая ситуацию. Лина посмотрела на неё растерянно, не понимала откровенно, почему и что происходит. А когда бинт сняли, мгновенно поняла и взгляд приобрёл злость и оттенки предательства. Какого хуя? Как она могла? Она ведь ей обещала буквально 20 минут назад. В кабинете повисла тишина. Алиса смотрела на Лину виновато. -Лин, я... -...подготовьте перевод в 10 отделение.